На суше и на море

— Камичин! Камичин!

— Камичин! Камичин!

И они один за другим все стали подниматься и уходить, произнося роковые слова:

— Камичин! Камичин!

Так нас изгнали. Так заявили нам, что мы должны уходить навсегда, потому что мы той расы, которая их обманула, эксплуатировала, обласкала вначале, чтобы задушить потом, расы, о которой они думают с ненавистью.

А мы остались на площади одни, ни в чем не повинные, растерянно поглядывая друг на друга.

XIV

В излучинах проток, около заливаемых морем берегов Пуэрта де-Теколоте, природа сохранила прежний идиллический характер. На волнах прибоя танцуют вырванные с корнем ирисы; лиловые цветы, венчающие зеленые султаны, застревают в больших, развернувшихся во всей своей красе листьях капомы[25]. Над зарослями осоки парят темные цапли; обычно они летят медленно, но при появлении орлов стремительно обращаются в бегство.

От шума наших шагов взлетают, отчаянно взмахивая крыльями, попугаи, утки, цапли, журавли. Их здесь десятки видов. Птицы кричат со всех сторон, они прячутся в зарослях мангровых. Под ногами лошадей поблескивают рыбы: морские окуни, бычки. Они доверчивые, кроткие, почти ручные — стоит лишь наклониться, чтобы поймать их.

За нами плывет в каноэ индеец. Он хочет убедиться, что мы действительно уехали и его племя может быть спокойным. Когда протока стала сужаться, появились сети, поставленные для ловли креветок, и полупогруженные в воду верши, индеец покинул нас. Здесь было много рыбаков, собиравшихся возвращаться в селение. Всю ночь они бодрствовали, боясь как бы течение не унесло в море ивовые верши, которые прилив наполнил креветками. Всю ночь провели рыбаки в лодках, над ними вились тучи гудящей мошкары. Кажется, что они совершенно не замечают нас, хотя на самом деле внимательно, затаив страх и ненависть, следят за нами.

Просторы побережья… То здесь, то там лагуны, где море оставило толстые слои соли, которые разбиваются ударами лома. Просторы побережья — это либо черные земли, называемые «лошадиный зуб» и затвердевшие настолько, что на них ничего не может расти, либо пепельно-серая равнина, словно изрытая язвами или изъеденная белыми муравьями.

По временам нам встречаются чахлые деревья; мы проезжаем селения Эль-Пераль, Сан-Андреас, Искауатль, Почоте. Жалкие всходы фасоли, кукурузы. Здесь живут метисы, вечно задумчивые, унаследовавшие сильные характеры индейцев. Они постоянно погружены в свои мысли, даже тогда, когда погоняют упряжку. Они возвращаются к действительности, когда мимо проезжает в открытой колымаге всемогущий падре, раздающий благословения своим чадам и собирающий с них дань. Он подлинный господин и повелитель этих мест.

Мы провели много ночей под телегами с мачете вместо подушки, согреваясь у теплых боков наших лошадей, ибо никто не хотел открыть нам двери хижины. Небо было застывшим, надменным, недоступным. Рамон как-то сказал, что ему однажды во сне привиделась птица и поведала:

«Я раньше не умела летать. Но меня сбросили оттуда, вон с той синевы, с самого высокого места. Падая, я билась, билась до тех пор, пока отчаянные взмахи крыльев не прекратили моего падения. Так я научилась летать.»

— Не помню, — добавляет Рамон, — говорила мне это пестрая цапля или кроткая голубка.

Санта-Крус, Куамекате, Куаутла, Уамучиль, Сан-Кайенато, Новильеро… Воспоминания, как безостановочные морские валы, несут нас в покинутый Сан-Блас.

— Что будет с сыном? — хрипит Рамон.

— А что с тобой будет? — спрашиваю я, чтобы отвлечь его мысли от дома.

Пуэрто дель-Рио, Текуала, Акапонета. На площади в Акапонете праздничная толпа крестьян. Белые штаны и рубашки, сомбреро из пальмовых листьев, мешок через плечо. В палатках, где весело пьют и едят, продается фритангас. Посреди площади — мариачи — две скрипки, гитара, контрабас. Танцующие чередуют такты поторрико[26] с глотками из буле. Музыке вторят завывания пестрой толпы, окружившей помост, на котором танцор в белых штанах жонглирует мачете. Ножи сверкают в ритмическом неистовом танце то под ногами, то над густой шевелюрой, то за спиной, то под коленями. Люди, окружившие танцора, забыли все. Они что-то кричат отчаянному парню, а он — смельчак или самоубийца — не замечает ран, из которых струится кровь на его белые штаны. Он счастлив и требует от музыкантов поддать жару.

— Хворост!

— Тушеный тростник!

— Лепешки!

— Булочки!

В чаду готовящихся кушаний — собаки и нищие. Попрошайки не стесняются веселиться на ярмарке, и, черт побери, если нужда заставляет просить милостыню, так почему же нужно грустить?

Возле стойки с напитками я заметил толстого Салинаса. Он в Акапонете примерно тот, кем был я в Сан-Бласе — раб управления и гроза жалобщиков.

— Что ты наделал, чудовище?! — кричит Салинас.

— Ничего. Только документы сгорели… — И я изложил ему свою версию возникновения пожара и моего бегства. — Разреши представить тебе Рамона.

— Так это Рамон? О нем говорят многое. Смывайтесь быстренько, а то сцапают. — Салинас запыхтел, отдуваясь, над стаканом, потом поднес его к губам, жадно выпил, прищелкнул языком и спросил:

— И куда теперь?

— Куда глаза глядят, — ответил Рамон.

— Будь я в твоей шкуре, я бы подался в горы, — посоветовал мне Салинас.

По складу ума он был закоренелым бюрократом, а потому считал, что я совершил тягчайшее преступление, ибо пожертвовал ради друга должностью служащего Управления финансов. Я посмеялся над его страхами, но это лишь усилило его опасения.

— Не смейся, — сказал он наконец. — Ты ведь знаешь: управление не прощает…

На следующее утро по чуть заметной петляющей тропинке направляемся к Эль-Тигре.

На окраине поселка группа молодых крестьян соревнуется в метании мотыги. Держась обеими руками за длинную ручку, они раскручивают мотыгу и бросают ее вверх. Мотыга должна сделать один оборот и воткнуться вертикально в землю. Это эмнате. Другие бросают так, чтобы мотыга перевернулась в воздухе шесть-семь раз и вонзилась в землю. Это марруча. Затем парни мечут мотыгу в ствол белого кедра, тень которого закрывает дорогу. Кедр в десяти шагах. Мотыга успевает сделать несколько оборотов и втыкается с сухим треском в середину дерева. Остальные бросают мотыгу таким образом, чтобы она вонзилась на той же линии или как можно ближе к ней. Под смех парней мотыги взвиваются в воздух, вонзаются в ствол дерева и несколько секунд дрожат.

Мотыга — непременная принадлежность каждого крестьянина, живущего на побережье, прилегающем к горному хребту Найар. Это орудие заменяет лом, кирку, лопату, мачете, нож, а в некоторых исключительных случаях ногти и зубы. Мотыга — и меч и щит в зарослях тростника.

Когда мы перешли ручей Педрас-Бланкас, нас покинул толстый Салинас, пытавшийся разыскать одного из жалобщиков, сбежавшего накануне. Он уселся на огромный, вполне подходивший ему камень и, фыркая, бормотал проклятия по адресу дороги, зарослей колючего чапарраля[27] — пристанища муравьев.

Наконец мы попали в Уахикори. В хижинах тоскливо и жалобно пищали покинутые в колыбелях младенцы: их родители лихорадочно перерывали землю в поисках золота.

Эту обетованную страну открыл Хесус Баньуэлос Кантера. Получив разрешение у властей, он сжег индейские деревни и ограбил их рудники. Местные жители были изгнаны или уничтожены. Таким образом Кантера и сделался властителем этих мест. Он втридорога продавал золотоносную руду и быстро разбогател. Кантера прикуривал от сотенных билетов, в его владениях рекой лилось вино и гремела музыка. Но умер он в нищете, став, в свою очередь, жертвой такого же бессовестного грабежа.

В каждом дворике стоит тауна — маленькая дробилка для породы. Женщины, старики, дети вращают жернов: камень, ртуть, вода, золотоносный песок… Золото! Хижины, жалкие хижины. В поселке нет школы, рынка, водопровода, но есть церковь, построенная в начале XVIII века. Золото, лачуги, церковь! Разбогатевшие святые и ограбленный народ.

В церкви над главным алтарем в глубине ниши, окруженной восьмью золотыми колоннами и золотыми подсвечниками, в которых теплятся свечи, святая Дева Канделария. Эта маленькая куколка из потрескавшегося гипса, около сорока сантиметров высоты, стоит на постаменте из чистого золота. Ее венчает золотой нимб и золотое сияние; ее мантия расшита золотыми звездами по голубому фону. А у ее ног — стоящие на коленях индейцы, бывшие хозяева страны.

В 1907 году брат приходского священника сбросил святую Деву на пол и украл все сокровища. На следующий день священник, плача, уговаривал индейцев простить его брата и принести побольше золота. Золота, золото и нищета!

— Пойдем, — сказал Рамон, — а то на нас начнут косо посматривать.

XV

На перевале Палос Чинос-де-Камарота, что по дороге из Уахикори в Эль-Тигре, — четыре изрешеченных пулями трупа. Голубые глаза гринго Ланда жадно блеснули последний раз. И вот он, бездыханный, валяется на дороге с раскинутыми руками и ногами. Рядом с ним безжизненные, изуродованные тела двух метисов и индейца: Энкарнасьон Медина, Крус Медина, Томас Энрикес.

Дело было так. Девятого августа, в понедельник, мы выехали на Уахикори с восходом солнца. Через некоторое время на склоне горы догнали группу индейцев из племени кора: коренастые, загорелые, сильные тела, едва прикрытые лохмотьями; гладкие, коротко подстриженные волосы. Это рудокопы, затеявшие тяжбу с гринго из-за разработки богатейших месторождений золота. На перевале Палос Чинос-де-Камарота индейцы были шагов на двести впереди нас, когда навстречу выехали четыре всадника — Ланд и его приспешники. Узнав своих противников, они, не сговариваясь, поскакали к индейцам. Кора бросились в бой, выхватывая на бегу мачете. Ланд, на которого, как сущий дьявол, кинулся Томас Энрикес, выхватил ружье 30-го калибра и выстрелил. Но индеец ухватился за ствол ружья и едва не сбросил всадника на землю. Гринго выпустил из рук ружье, и Энрикес упал, тогда Ланд выстрелил в него из пистолета. Приспешники гринго тоже стреляли в индейцев. Смертельно раненный Энрикес — у него была перебита яремная вена — сбил гринго с лошади пулей, посланной прямо в сердце. Перестрелка и поножовщина длились всего несколько мгновений.

Невредимым остался только один метис, раненая лошадь унесла его бешеным аллюром в заросли кустарника.

И вот на дороге четыре трупа и шесть раненых. Педро Хервасио, очевидно вождь, держится с большим достоинством. Остальные индейцы, даже истекающие кровью, заботливо носят ему из родника воду. Он тяжело дышит — прострелена грудь. Иногда, когда ему удается открыть глаза, он движением век благодарит нас за то, что мы встали на их сторону. Педро сохраняет твердость и поразительную осмотрительность. Он приказывает своим двигаться дальше, а сам хочет остаться здесь, потому что не может идти; самое важное для него — спасти своих соплеменников. Наконец он разрешает посадить себя в гамак, подвешенный к седлам двух лошадей. Свернув с дороги, мы пробираемся таинственными тропами.

Девятое августа — дата незабываемая: мы отправляемся в странствие по совершенно не известному для нас миру. В этот день из героев детективного романа мы превратились в зрителей необыкновенного спектакля. Иногда мы принимали в нем участие и, даже не отдавая себе в этом отчета, переносились из партера на подмостки сцены, а оттуда — на последний ярус галерки.

В пути Рамон время от времени определяет направление нашего движения: юг, восток, запад, но даже он, хозяин и знаток сельвы, не понимает, куда мы идем вместе с индейцами. Это похоже на запутанные передвижения паука, ползающего вверх и вниз. Днем мы скрываемся в пещерах, а ночью во мраке, нередко под проливным дождем продолжаем путь среди сосновых и дубовых рощ. Ни одного стона, ни гримасы боли. Очевидно, исстрадавшиеся души индейцев как бы защищены плотным панцирем, а сознание подчинено стоической дисциплине. Из болеутоляющих трав, собранных по дороге, мы приготовляем для раненых компрессы и примочки.

На третье утро возле зарослей колючего кустарника и плакучей ивы, усеянной черными шишечками, мы нашли просторную пещеру: летучие мыши, скорпионы, глиняная посуда, лепные изображения животных, богов, людей. Хрупкие фигурки, намного пережившие их создателя, свидетельствуют о его божественной гениальности. Несомненно, пещера была священной: там мы увидели пьедестал для идолов и нечто вроде ящика для сокровищ.

В глубине на ровной площадке находились остатки какого-то сооружения, где, согласно поверьям, отдыхает Аскель — дух, хранящий сокровища. Индейцы подозрительны и недоверчивы, а потому они часто переносят в другие места свои символы традиций и веры.

Из Пикачос сюда привезли знахаря Анисето-Чето, который должен был вылечить Хервасио. Знахарь отнесся к нам очень недружелюбно. И когда мы, осмотрев своих лошадей, пасшихся в укромной ложбине, вернулись к пещере, он запретил нам входить в нее. Хервасио рассказал ему, какую мы оказали услугу индейцам, и тогда восьмидесятилетний знахарь позволил нам находиться в пещере. Вначале он отвергал нашу помощь, когда делал перевязки раненому. Но постепенно изменил к нам отношение. А через несколько недель уже доверял тайны черной магии:

— Если лентяй будет носить с собой косточки указательного пальца покойника, то станет трудолюбивым и угодным женщинам.

— Если хочешь стать невидимкой — убей черного кота и жабу; сожги их в безлунную полночь и натри кожу сажей. Твоя кожа так пропитается сажей и дымом, что ты станешь невидимкой.

— Когда захочешь погубить кого-нибудь, то постарайся увидеть во сне, что даешь ему пить. Как только тебе это приснится, тот упадет замертво.

Мы бродили с ним по лесу, отыскивая корни, кору, листья и плоды целебных растений. Однажды мы захотели отдохнуть под гигантским деревом. Но знахарь почему-то вдруг страшно разволновался и оттащил нас от этого дерева. Затем он объяснил, что тень от него вызывает неизлечимые язвы. Осторожно, стараясь не испачкаться в ядовитом соке и не входить в тень дерева, он сорвал большой плод, разрезал его ножом и извлек бобовидные семечки. В небольшой дозе они — превосходное слабительное, а большая вызывает смертельный понос. В тени этого коварного дерева не растет трава, под ним не пробегают животные, птицы облетают его стороной. Когда мы возвратились в пещеру, Чето произнес:

— Ахааумуа?[28]

— Ахей уакате натуси[29],— ответил Хервасио, словно вздыхая.

Полил дождь. Чето и Хервасио разговаривали на языке кора, а другие индейцы дремали с открытыми глазами, рассевшись вдоль пещеры. Я и Рамон сидели у входа в нее и смотрели на струи дождя.

Чето подошел к нам, поправляя завязанный под подбородком расшитый фигурами оленей плащ. Мы покуривали и смотрели на дождь. Он попросил закурить, и мы угостили его. Чето достал кукурузный лист, скрутил папироску, заклеил ее слюной и выпустил струю дыма. Вдруг он заговорил о спрятанных сокровищах индейцев. Это было так неожиданно и настолько противоречило его мудрой сдержанности, что мы сразу почувствовали подвох.

— Почти в каждой пещере в этих горах есть сокровища, — говорил знахарь. — Бумажных денег нет. Бумага гниет, а зарытое в землю серебро со временем приобретает ценность золота.

Мы поняли, что нам ставят ловушку. Старик хорошо знал белых и метисов, алчущих сокровищ, и хотел испытать нас. Мы молчали, равнодушно устремив свои взоры на завесу дождя, который с каждой минутой припускал все сильнее.

По-детски настойчиво он продолжал:

— Огненные знаки показывают, где хранятся деньги, много денег. А также камни, покрытые надписями… Если хотите, я скажу…

— Не хотим, — отрезал я с напускной горячностью, — потому что это сокровища твоих братьев, а камни принадлежат богам.

Мой ответ запал ему в сердце. Он долго еще курил и сплевывал, курил и сплевывал. Потом вернулся в пещеру и заговорил о чем-то с индейцами. Я был твердо уверен, что говорили о нас. С тех пор индейцы стали считать нас настоящими друзьями.

XVI

Мы идем, идем, идем. Горная цепь Найар с вершинами Синалоа, Дуранго, Сакатекас, Халиско. Идем, идем. Я не могу даже сказать, что было справа и слева от дороги. Одна мысль владела мною: только идти. Идти и идти.

Однажды кто-то из индейцев, заметив, что я делаю записи, спросил:

— Зачем чертишь воду?

— Это не вода, а бумага.

— Все равно. Разве не знаешь, что бумага гниет, а вечны только камни. Почему не чертишь на камнях?

Уичоли, кора и тепеуаны — около десяти тысяч обездоленных, надеющихся стать снова людьми. Сомбреро из пальмовых листьев, плащи, украшения и босые ноги. Они сеют, охотятся, ловят рыбу, курят, пьют маисовую водку и мескаль. Они рыдают и поют (весело или печально, кто знает?), под дождем, во мраке ночи или под лучами солнца, возле поверженных, но все еще могущественных идолов.

— И было так, что земля, небо, светила и звезды составляли одно целое — большое, крепкое и плотное. Боги и люди были равноправны. Вода, земля, огонь стихийно и мудро сочетались для того, чтобы служить этому единству. И было так, что все были счастливы в те времена, когда ночной мрак братался с солнечным светом, а зимний холод с летней жарой. И было так…

— А откуда же взялось все это? — допытывается Рамон.

— И было так, — шамкает невозмутимо татоуан,[30] — мы все были равны до тех пор, пока не произошел раскол…

— Раскол? А как это случилось? — безжалостно настаивает батрак с большими бычьими глазами и детской душой.

— И было так, что пошел дождь. И бились боги, и бились люди.

— И за что же бились боги, если все были довольны?

Фиолетовые губы не спешат разжаться. Наконец сквозь приступ кашля мы расслышали:

— Об этом никогда не говорится, ибо это дело богов.

Татоуан нахмурил брови, и они сошлись у него на переносице. Некоторое время он молчит, затем снова начинает распутывать узелки своих мыслей:

— Теперь мы все разные. Мы ничем не походим друг на друга, разве только тем, что все — плохие. Быть плохим — это обычай с того дня…

— Какого дня? — настойчиво спрашивает Рамон.

— Есть дни, у которых нет даты, — веско изрек Хервасио.

— Быть плохим, — продолжал оракул, — это обычай с тех пор, когда ночь отделилась от дня и вода ушла с земли, чтобы вечно искать свое место, а огонь вознесся вверх, бесконечно разгневанный, и тогда боги, забрав свой скарб, поднялись на небо. Быть плохим — это обычай с тех пор… И вот поэтому мы отделились и стали скрываться за деревьями друг от друга, и одни выслеживали других и охотились за ними…

— Да, было так…

Он мог бы перечислить: Хесус-Мария, Сан-Франциско, Санта-Тереса, Сан-Хуан-Пейотан, Атоналиско, Эль-Висентеньо… А за что?

Идем, идем.

XVII

В Доме обычаев ранним февральским утром вокруг длинного стола, сделанного без единого гвоздя — на шипах, рассаживаются старосты, топили, старшие в роду, тонанчес[31] и старейшины. Они начинают собираться еще до рассвета. Приходят по одному. Негромко приветствуют правителя племени, затем остальных, протягивая плоские ладони и стараясь никого не пропустить. Отвечают на приветствие здесь так:

— Будь добрым.

Каждый приносит свой дар, завернутый в большой новый красный платок. Правитель, не разворачивая, принимает его. В свертках табак, золотой песок, кукурузные початки, «глаза богов»[32], чудесно расшитые шерстяные сумки, луки, стрелы, жертвенные сосуды. Если это цветы, то они должны иметь столько лепестков, сколько вершин у звезды.

Каждый, вручив свое подношение, удаляется, отыскивая у стены место, чтобы присесть на корточки. Тонанчес предлагают собравшимся табак и кукурузу. Старейшины молча подносят курильщикам сосновую головню, и те размышляют о боге — отце всех богов, о том, кто светит вверху и, вот-вот появившись на небосклоне, увидит воистину преданных ему, собравшихся здесь.