На суше и на море

Я сказал, что его доверие упало на меня с неба, и это действительно так. Однажды мы вот так же сидели и смотрели на вечернее небо, исчерченное стремительными полетами ласточек. Леандро спросил меня, сильно ли я страдаю от приступов малярии, и я, чтобы успокоить его, ответил, что они стали слабее, хотя на самом деле не мог иногда заснуть от сильного озноба и пота. Несколько дней назад он порекомендовал мне средство от малярии и теперь улыбался, полагая, что оно мне помогло. Наши думы снова обратились к ласточкам, реющим перед нашими глазами. Они то стремительно взвивались высоко в небо, то падали почти до самой воды.

И вдруг одна ласточка упала к нашим ногам. Она, видимо, не рассчитав свой замысловатый полет, разбилась о выступающие из воды камни или же внезапно умерла во время стремительного виража. Мы молча наблюдали эту маленькую трагедию, а потом взглянули в глаза друг друга. И этими взглядами сказали все: он прочитал мои мысли, а я его.

— Татоани[38] Леандро, вот так взлетают и разбиваются наши мечты.

— Так разбиваются, беленький, так разбиваются.

И снова мы погрузились в молчание, ощущая тепло внезапно возникшей дружбы. И вот теперь с его уст вместе с голубым дымком сигары слетают слова, сливающиеся с моими мыслями.

— Татоани Леандро, а ты знал Лосаду?

Мне показалось, что я, вместо того чтобы пожать протянутую руку, стегнул ее кнутом. Обычно он поворачивался торжественно и важно. Но тут он, как филин, быстро повернул ко мне свое лицо, даже чересчур быстро для его лет, и взглянул на меня. Какой глубокий взгляд! Какой проницательный, какой долгий! Затем он словно притоптал, погасил языки пламени, взметнувшиеся в глазах, подобно человеку, затаптывающему угрожающий дому огонь. Помедлив немного, он произнес хриплым, шедшим, казалось, из самой глубины его существа голосом:

— Еще не развеялась его слава. Да, я помню.

На некоторое время я оставил его в покое, чтобы он спустился в пещеру воспоминаний и извлек оттуда что-нибудь ослепительное.

— Много лет назад в этих горах жил сеньор. Он пришел сюда из Сан-Луи[39] и имел много скота. У него был вот такой маленький сын, — индеец показал рукой на ладонь от земли, — которого мы звали Мануэль Гарсиа. Так он и жил, и все было хорошо. Но вот однажды он захотел вернуться на родину и решил продать стадо. Он позвал своего приятеля Марилеса — полное имя его я сейчас не помню — и попросил помочь отогнать на побережье скот для продажи. Марилес не желал, чтобы отец брал с собой сына, но мальчик очень просил об этом, и отец решил исполнить каприз ребенка. Итак, они поехали на побережье втроем и продали там скот.

На обратном пути Марилес захотел завладеть деньгами. Он был сыном метиса и уичолки, но унаследовал черное сердце и решился на убийство. Ночью он нанес спящему несколько ударов мачете, но убить сразу не сумел; отец закричал и разбудил сына. Убийца хотел зарезать и мальчика, но тот скрылся в темноте, вернулся домой и рассказал о злодеянии.

Мой отец говорил, что больно было смотреть на отчаяние осиротевшего ребенка. Мальчика приютил отец Хервасио, и мы, все племя кора, полюбили его, ибо он был работящим и послушным. Так он и рос. У него было много друзей среди индейцев племени кора, но один был самым близким. Мой отец говорил, что его звали Луис.

Ну и вот, за тем поросшим соснами холмом, который ты видишь, есть еще два, а за ними пещера, посвященная двум богам. Одного мы называем Пастух, а другого — Сила и Мужество. В эту пещеру мы ходим просить помощи, и боги нам всегда помогают, если наша просьба разумна. У Пастуха мы просим денег, потому что у него их много. Но если ты просишь денег на покупку скота, а потратишь их на что-нибудь другое, или молишь о какой-то сумме, чтобы заплатить долги, и не сделаешь этого, тогда заболеешь и умрешь. У бога Силы и Мужества испрашивается то, что означает его имя, и от него зависит, доведешь ты до конца трудные и сложные дела или нет. Войдя в пещеру, ты излагаешь свою просьбу, и один из богов тебе скажет, как ты должен поступить. Если же тебе не ответят, то это очень плохо…

Мануэль горел желанием отомстить убийце своего отца. И больше того, он заявил отцу Хервасио, что сможет вернуть индейцам свободу. Отец Хервасио поверил ему и рассказал, где находится пещера богов. Несчастный сирота пошел туда. Он сказал там о своих желаниях. Боги велели пять дней поститься, не выходя из-за стола, стоявшего на вершине холма, и после этого снова прийти в пещеру и повторить просьбу. Об ответе богов Мануэль рассказал своему другу Луису, попросил его принести через пять дней немного кукурузной муки, а сам отправился к столу, за которым ему нужно было поститься. Когда через пять дней к нему пришел Луис, он почти умирал. Сделав несколько глотков молока и съев немного кукурузной муки, он пришел в себя и снова отправился в пещеру.

— У меня убили отца, который был добр со мной и с моей матерью, — сказал он. — Боги видели, как я страдаю, но я никогда не роптал, так как был не мужем, а ребенком. Но теперь я достаточно силен. И несправедливо, если убийца будет жить.

Тогда заговорила пещера:

— Ты пришел сюда только ради этого?

— Нет, не только, — ответил он. — Я вижу страдания моих братьев, и я мечтаю освободить их. Но прежде всего я должен наказать убийцу моего отца, а потом и мои братья станут свободными.

И тогда боги приказали:

— Поднимись на вершину де Лас-Ольяс. Возле скал, около ущелья де Лас-Энсинас, увидишь красный камень. Поверни его и войди внутрь пещеры. Иди по длинному подземному ходу.

И тут боги смолкли.

Мануэль поступил так, как ему приказали. Он нашел красный камень, скрывавший вход в пещеру, вошел туда и заметил блуждающий огонек, который вел его то вверх, то вниз по узкому лабиринту, расширявшемуся в самой середине холма. Он оказался у подземного озера, одна половина которого была красной, другая — синей. На берегу пасся белый конь. Что он ел, разглядеть было невозможно. Он опускал голову, щипал невидимую траву и жевал ее.

Тогда сказала красная вода:

— Возьми этого коня. Вырви из гривы волос, и он превратится в мачете. Но этот мачете потребует крови белого ребенка, прежде чем ты обагришь его кровью того, кто убил твоего отца…

Мануэль вырвал из гривы волос, и в руках юноши оказался блестящий клинок.

Тогда сказала синяя вода:

— Садись на коня и поезжай по пещере туда, где виднеется свет. Наточи мачете о камни Гуако у берега Гуайнамота.

И случилось так, что он вышел из пещеры около Гуакамайас, возле Долорес. На холме Гуако наточил о камни свой мачете. Отправился в Гуайнамота, по дороге встретил белого ребенка пяти лет и снес ему голову. Кровью ребенка омыл свой нож и умастил свое тело. Правда, этого боги не советовали ему делать. Потом отыскал Марилеса, убийцу своего отца, и убил его[40]. Мануэля преследовали, но не могли поймать, ибо невозможно было даже заметить, когда он успевал вскочить на своего белого коня.

Он собрал народ и начал воевать в горах де Лос-Куатрос. Постепенно приобрел власть. Вернулся в пещеру с деньгами, заплатить долг, но услышал ответ богов:

— Еще не свободны твои братья. Этот долг поважнее. Заплати его!

Он снова стал воевать и правил долго, очень долго, но боги разгневались на него потому, что он не освобождал своих братьев. Тогда они отобрали у него белого коня, сломали мачете и допустили, чтобы он понес поражение и был убит.

Последнюю фразу татоани сказал быстро и резко, словно произнес приговор. Ночь окутывала нас неясными тенями холмов, деревьев, хижин. Мгла сгустилась над рекой, заблестели звезды.

Скоро взошла луна. Ее лик отразился в воде. Татоани смочил слюной кукурузный лист, вытащил табак из маленькой круглой коробочки, висевшей у него на боку, склеил сигару. Сильно затянувшись, он выпустил в лунные блики огромные клубы дыма.

— А ты, татоани, что думаешь о его смерти?

Индеец долго молчал, обдумывая ответ. Он как бы взвешивал его на чаше весов своей совести, справедливости, убеждений.

— Я не могу плохо думать о богах. Но, пожалуй, они не дали ему достаточно времени…

— Он был у власти тринадцать лет, — перебил Рамон.

— Правильно, — ответил индеец глухо. — И правильно то, что в течение всего этого времени он не освободил нас…

— Но он все-таки возвратил индейцам земли, до него никто и не думал этого делать…

— Но освободить индейцев, это значит сделать так, чтобы ушли белые, чтобы они оставили нас одних, такими, какими мы были до их прихода. Если же они не захотят уйти — истребить… Он дал земли своим приятелям: Сан Луису и Сан Андресу. Нам он послал немного тканей, семян, кое-какой скот… Но освободить нас!.. Это пытался сделать Золотая Маска и не смог[41].

— Послушайте, татоани, Лосада хотел создать независимое государство индейцев, государство для своих кора и уичолей[42], но потерпел поражение[43].

— Это случилось потому, что у него отняли белого коня и сломали мачете. Боги никогда не ошибаются… Он был уже за одно с вами!

Рамон мрачно взглянул на меня и тихо шепнул мне:

— Это был контрабандист, действовавший по указке англичан.

Татоуан услышал шепот, но не смог разобрать слов и бросил в нас последний камень.

— Он, по вашему мнению, глупец…

Татоани подбирает лежавшую у наших ног мертвую ласточку и нежно гладит ее.

XXIII

Мало-помалу нам удалось ввести новый обычай. После изнурительного труда на полях и купания в реке наступал час беседы. Хервасио согласен, что беседовать о том, что случается в жизни, или о том, что может случиться, весьма полезно. Сначала он приглашал на беседу живших поблизости стариков. Но потом к нам потянулись и индейцы из близких и далеких селений. Находчивый Рамон брал инициативу беседы в свои руки. Собравшиеся, присев на корточки под деревом и закутавшись в сарапэ, начинали курить так, что дым, казалось, шел у них даже из глаз.

— Санта-Тереса понемногу пустеет. Когда-то это было многолюдное селение, а теперь почти опустевшее ранчо, — начинает Рамон.

Татоуан Аусенсио, носивший красивую бороду и имевший привычку говорить короткими фразами, нашел повод для обвинения:

— Метисы вмешались…

Хервасио пояснил: индейцы превратили это селение в довольно большой городок, потому что хотели, чтобы там жило много людей. Туда приехал метис, торговец Бенито, и открыл лавку. Индейцы потребовали, чтобы он убирался прочь, но он отказался. Индейцы собрались вышвырнуть его вон, но пришли солдаты во главе с Майором. Тогда братья-индейцы ушли, и вот теперь в Санта-Тересе остался один Бенито.

— Как же он остался там, если у него нет покупателей?

— Он не продает, а дает в долг.

— Деньги? — спрашивает задира Сантьяго.

— Что придется: кукурузу, фасоль, упряжки волов. Дает одну меру, а получает пять.

— Так пусть не платят ему втридорога, — подзадоривает Рамон.

— Заплатишь. Не хочешь, а заплатишь. Ведь у него в компаньонах Комета. Если не уплатишь Бенито, то Майор с солдатами все заберет у тебя.

Торибио поясняет:

— Майор — воинский начальник сьерры. Кометой его зовут потому, что майорская звездочка ослепительно блестит на его фуражке. А поскольку он сдвигает головной убор почти на самый нос, то концы звезды торчат как рога, готовые пронзить любого. И из-под фуражки — прямые, как кобылий хвост, усы. Рожа у него прыщеватая и вечно красная от водки. Он известен тем, что необычайно быстро выхватывает пистолет и без промаха стреляет в индейцев. «Самый лучший индеец — это мертвый», — его любимая поговорка. Предание гласит, что если по небу летит звезда и за ней стелется растрепанный хвост, — жди беды, и это очень похоже на звезду и усы майора. Что могут противопоставить ему индейцы? Они прячутся, когда на тропе раздается цокот копыт темно-бурого скакуна, идущего танцующей иноходью, и показываются пресловутые рога майора. Мы уверены, что нас ожидает какая-то беда.

Пока говорил Торибио, индейцы смеялись, хотя следовало бы рыдать. И Торибио тоже почему-то смеялся. Торибио — это особый тип. Он был пастухом и резчиком тростника на побережье. Он вернулся оттуда больным: с распухшей селезенкой желто-зеленым, цвета болотной воды, телом. Вылечили его куаксиоте[44], цикутой, «бородой» молодых кукурузных початков, настоенной на лапах сверчка. И это не пустая болтовня — вот он сидит передо мной, толстый, старый и болтливый. Обычно, начиная свою речь, он произносит «вот те на». Так мы и зовем его — Торибио Воттена. Он славный парень, и хотя заядлый говорун, но способен пожертвовать жизнью ради правды, сказанной прямо в лицо. Он — ось, вокруг которой вращается колесо наших бесед. Хервасио относится снисходительно к его выходкам, внимательно и с уважением выслушивает.

Трудно было ввести обычай собираться только за тем, чтобы поговорить. Но помаленьку, да потихоньку это вошло в привычку, и наши собрания стали обыденным явлением. Не так-то просто можно было заставить индейцев раскрыть рты. Поначалу Рамон и я чертили на земле на расстоянии пяти шагов одна от другой две параллельные линии и бросали медные монеты от одной черты к другой. Эта игра заинтересовала индейцев. Через некоторое время мы стали играть на сигары до тех пор, пока не скрывался пылающий диск солнца и мы не оставались в потемках. Тогда индейцы молча усаживались на корточки. От них исходил запах сырой соломы, дымной хижины и горячей глины.

Бесконечная покорность светилась в их взорах, устремленных в пространство.

Обычно Рамон начинал говорить первым, пока не включался Торибио. Мы говорили о земле, дожде, скоте. Братья-коры сидели, погрузившись в свои мысли, задумчивые и молчаливые, пока наконец тема не задевала их за живое. Тогда они роняли несколько слов и снова погружались в молчание. Но Рамон скоро нашел их слабое место: ругать Майора. Когда он напыщенно произносил, что Комета такой-сякой разэтакий, все собравшиеся зло посмеивались. И для того чтобы они поделились своими заботами и печалями, нужен был небольшой шаг, который обычно ловко делал Торибио.

— Ты знаешь, Торибио, кто новая любовница Кометы?

— А ну!

— Хозефина, учительница из Сан-Франсиско.

— Послушай-ка, ведь и с ней, как со всеми, может случиться какая-нибудь беда.

Присутствующие смеются.

— Но это дрянная девка, — хмурится батрак с большими глазами навыкате.

— Словно фиолетовый скорпион, — поддакнул Торибио.

Индейцы осклабляются от удовольствия. Они не могут убить Майора и довольствуются тем, что всласть ругают его.

Торибио, улучив момент, рассказал о том, как Хозефина издевалась над индейцами во время выборов младшего судьи и комиссара. Выборы проводятся ежегодно первого января.

— Вот те на, — произнес он, раскуривая сигару и выпуская бесконечную струю дыма. — В день выборов поселок голосовал за Хуана Андреса. Ты помнишь, Хервасио, Хуана Андреса, ослы которого пасутся вот там, ниже ясеневой рощи?

Торибио ждет, пока Хервасио ответит, и продолжает:

— Так вот, выборы состоялись, но, боже мой, что тут случилось! «Не допущу! — каркала баба, как ворона. — Не допущу! Этот — нет! Любой другой… Эй ты, судья, назначай новые выборы».

— «Не могу, учительница». — «Нет можешь, индеец. А если не можешь ты, то могу я. Объявляй выборы недействительными. Этот, как его там, не будет судьей».

«Его выбрал весь поселок». — «Все равно он не будет судьей. Вы хотите, чтобы я послала за Майором? Назначайте новые выборы…»

Только что избранный комиссар осмелился пролепетать:

«Я собрал всех, чтобы обсудить… Я считаю…» — «Здесь обсуждаю я! Я считаю, что ты не имеешь к этому никакого отношения», — отрезала учительница и устроила грандиозный скандал. Она металась так, что только юбки развевались. Затем, сославшись на приказ своего любовника, велела посадить судью в каталажку… Парни думали было сопротивляться. Но она чуть не взбесилась от ярости. Скандал завершился тем, что один из ее приспешников поскакал по направлению к Хесус-Марии на поиски Майора. Итак, вновь избранный судья сидит в подземелье, приговаривая, что его уши превратились в рога, а фавориты Хозефины, чтобы дать работу суду, накладывают первые штрафы… в свою пользу.

Торибио замолкает, а забияка Сантьяго презрительно роняет, поблескивая глазами:

— Это стерва-баба. Но не будь Кометы, такого бы не случилось.

Все беззвучно смеются, оглядываясь, словно остерегаясь кого-то. Пауза — и снова смех, тишина — и снова смех, они как бы казнят осужденного, который принимает забавные позы, развлекая своих палачей. Так проявляется их ненависть.

После долгого молчания Рамон снова начинает:

— Послушай, Торибио, а что случилось с врачевателем Хесусом Мелчором?

Главные участники беседы, словно быки, снова тянут вверх по склону колесницу разговора.

— Вот те на, — произносит Торибио, закуривая новую сигару, и рассказывает следующую историю.

Врачеватель Хесус Мелчор поднакопил довольно много денег. Он прослыл богатым человеком, и его арестовали. Две ночи каталажки облегчили его на триста песо. Поэтому его выпустили на несколько дней, дней на пять, не больше, а потом снова сцапали и заявили, что его следует расстрелять:

— Тебя к стенке.

— Но у меня кое-что есть… — бормочет несчастный.

Он отдал двести песо и пять коров. Попытался уйти.

— Нет, нет, тебя мы так просто выпустить не можем…

— Однако…

— Ты должен бежать из тюрьмы, чтобы никто ничего не подумал.

— Но все же…

— Вот осел! Двери каталажки будут открыты…

Врачеватель удрал в ту же ночь. Когда забрезжил рассвет, комиссар сделал вид, что узнал о его побеге, и разослал во все стороны своих людей, чтобы схватить лекаря. С тех пор он живет на скалистом перевале. По ночам навещает больных, лечит, кое-что зарабатывает и платит за то, чтобы его не арестовали. О своем бедственном положении он никому не говорит, ибо ему пригрозили расправиться с ним. Невозможно его заставить написать жалобу. Никто не может его убедить, что преступники могут быть наказаны. Его преследуют несправедливости, он проглатывает оскорбления и считает себя обреченным.

— Все комиссары отдают половину штрафов Комете, — заявляет Сантьяго, человек корыстолюбивый, а потому в его словах звучит зависть.