Моисей. Записки Финееса

Аарон застыл с куском сыра в руке.

— Ты шутишь, Моисей, — наконец выговорил он.

— Да, это звучит странно, я знаю. Я косноязычен и давно не был в Египте…

— …Я не хотел тебя обидеть, — перебил Аарон.

— Но Он выбрал меня, — продолжал Моисей, — и приказал тебе, Аарон, быть моими устами. Освобождение евреев — не только моя цель, но и твоя. Недаром Господь назвал твое имя. Он знает, что ты умеешь убеждать. Без тебя мне не справиться. Нам покровительствует Предвечный, Он на нашей стороне и на стороне нашего народа.

И пророк подробно рассказал старшему брату о своей встрече с Предвечным.

— Я выполню то, что повелевает Господь, — после долгого молчания отозвался Аарон.

…Когда братья тронулись в путь, Сепфора подошла к Моисею и, опустив глаза, тихо сказала:

— Может, ты ошибся, Моисей, и Господь отпустит тебя домой? Освободить евреев сможет твой брат. Ты — косноязычен, он — красноречив. Ты всю жизнь прожил вдали от Египта, он знает евреев и их жизнь. Он лучше тебя сумеет исполнить Божью волю.

— Все решено, Сепфора, — устало протянул Моисей. — Если хочешь, иди обратно. Я тебя не держу.

Аарон при виде плачущей Сепфоры тяжело вздохнул и отвернулся.

— Это бремя — мое, — продолжал Моисей. — Я не молод и, как любой старик, хочу дожить свой век спокойно. Но Господь призывает именно меня.

— Я иду с тобой. Раз уж Он выбрал тебя, значит, у Него были на то причины.

Совещание со старейшинами

Оказавшись с семьей в Египте, Моисей расположился в нашем доме. Аарон предоставил ему лучшую комнату, а мы, дети, перешли в бабушкину спальню.

Пророк общался только с Аароном. Они вели долгие беседы, а однажды утром надели нарядные одежды и отправились на встречу со старейшинами, самыми уважаемыми в еврейской общине людьми.

Вечером за ужином Аарон пересказал родственникам содержание этого разговора.

Вначале он обратился к почтенным мужам со страстной речью.

— Народ теряет свою самобытность, сыны Израиля превращаются в язычников и в скором времени могут забыть язык, обычаи и Бога, — восклицал мой дед, воздевая руки к небу. — Если мы не выйдем из рабства, будущие поколения евреев растворятся среди других племен.

Однако большинство из старейшин встретили эти слова весьма сдержанно.

— Да, ты прав, мы сами много раз думали об этом, — отвечали евреи на его призыв. — Но на стороне египтян — сила. У фараона огромная и отлично обученная армия, масса надзирателей, приставов, соглядатаев. Не безумие ли говорить о выходе из рабства? Восстание обречено на провал. Вправе ли мы принять на себя такую страшную ответственность за судьбу народа?

— Египтяне унижают нас, — произнес Моисей, молча выслушав возражения старейшин, — изнуряют непосильным трудом. Евреи становятся рабами не только телом, но и, что самое опасное, душой; многие из них уже смирились со своим жалким положением, относятся к нему, как к должному. Они перестали замечать свое рабство и мечтать о свободе, что и есть подлинное рабство. Это пугает меня больше всего! Евреи могут окончательно забыть о том, что они самостоятельный народ, и уверовать в то, что смысл их существования — гнуть спину на чужаков.

Моисей показал жезл, превращающий воды в кровь и исцеляющий язвы, и поведал, что собирается встретиться с фараоном и убедить его отпустить евреев. Для этого есть предлог: мы должны, по обычаю предков, совершить жертвоприношение в пустыне.

— Старейшины поддержат нас и отправятся вместе с нами к фараону. Завтра же мы пойдем во дворец и дадим первый бой, — закончил Аарон.

— Первый? Ты сказал «первый»?

— Поставь себя на место фараона. Евреи строят египтянам дома, пирамиды, прокладывают каналы. Без нас Египет зачахнет, как пальма без воды, а потому нам предстоит не один бой, а длительная война. Мернепта будет упираться, как вол, ибо Господь ожесточит его сердце, но в конце концов отступит.

— Ты не боишься, что он предпочтет уничтожить половину евреев, но не выпустить их за пределы государства? — спросил Ифамар, сын Аарона, мой дядя. — Мы совсем недавно ликовали, узнав о смерти Рамсеса, убийцы еврейских детей. Теперь мы рискуем навлечь на себя гнев Мернепты, нового властителя.

Моисей вскочил и гневно сверкнул глазами:

— Несчастные! — возопил он. — Почему, как только речь заходит о свободе, вы ищете причины уклониться от борьбы? Почему, имея возможность покончить с рабством, вы предпочитаете сытую неволю? Почему похлебка и кусок хлеба для вас дороже свободы?!

— Это легко объяснить, брат, — сказал Аарон. — Еврейский народ осторожен и с опаской воспринимает все новое. Но именно благодаря этому мы сохранили веру отцов; и Господь не отвернулся от нас.

— Мы сохранили свой счет месяцев, не перешли на египетский календарь. Мы не забываем язык наших предков.

— Вспомните, многие ли из вас исполняют обряд обрезания, заповеданный нам праотцами? — горько усмехнулся Моисей. — Только колено Левия…

— Это наше упущение, — опустил голову Ифамар. — Но Господь пока хранит нас.

— Именно Он требует от евреев покончить с рабством. Вы говорите, что любите Господа? Так следуйте Его повелениям!

Рабство…

Моисей хорошо знал его лицо: тупое или хитрое, зверски-злобное или животно-покорное, оно всегда носило отпечаток низости души, лишенной гордости, достоинства, готовности отвечать за свои дела, что отличает человека свободного.

Моисея, прославленного египетского полководца, близкого советника фараона, влекло к своему народу. Он мог часами ходить по еврейским селениям, вслушиваясь в разговоры стариков, он подолгу стоял, наблюдая за строительством очередного дворца, не раз пытался вступить в беседу с соплеменниками, но те, подобострастно-испуганно улыбались, отвечали односложно:

— Скудно ли наше питание? Нет, господин мой. Тяжелы ли работы? Нет, господин мой, мы привыкли. Устраивает ли нас такая жизнь? Не понимаю, о чем вы, господин мой, я всем доволен.

Они действительно не могли понять, чего хочет от них этот странный человек — по виду знатный вельможа, в богатой одежде, но говорящий на их языке и не гнушающийся общаться с ними — отребьем, жалкими рабами.

Моисей не раз пытался убедить фараона облегчить положение евреев. Но владыка Египта, казалось, тоже не мог или не хотел его понять.

Чем плохо евреям? Тот, кто хорошо работает и не перечит надсмотрщикам, получает достаточно еды для себя и своего семейства. У рабов есть свои жилища, огороды, вся необходимая утварь. Среди свободных египтян некоторые живут ничуть не лучше, а порой и хуже. И разве кто-нибудь мешает евреям молиться своему Богу, хотя их вера глубоко противна истинной вере египтян?

С глубокой тревогой видел Моисей, что его соплеменники постепенно теряют то, что скрепляет и сохраняет как единое целое народ, даже если он томится в неволе: стремление вырваться на свободу, сбросить оковы, жить своей собственной, пусть трудной, судьбой.

Рождение Моисея

Нашему избавителю пошел девятый десяток, но он выглядел значительно моложе своих сверстников. Многие в его возрасте удалились на покой, находя удовольствие в бесполезной болтовне о произволе фараона и надсмотрщиков, а заодно — и новом поколении, которое не уважает стариков и — стыд и срам! — строит жертвенники из тесаных камней.

Восемьдесят лет назад у правоверных израильтян Амрама и Иохаведы из колена Левия родился третий ребенок. Старшая дочь Мариам, наделенная даром пророчества, взглянув на новорожденного, сказала родителям, что тот станет избавителем народа.

Говорят, что при рождении Моисея весь дом вдруг озарился волшебным светом. Однако ни мой дед Аарон, ни Мариам при мне никогда не упоминали об этом обстоятельстве. Возможно, потому, что оно снижало ценность пророчества Мариам относительно великой участи, уготованной ее брату.

Надо отметить, что еще до рождения-Моисея египетские жрецы-тайноведцы, известные своим даром предвидения, возвестили фараону, что среди израильтян родится мальчик, который сокрушит могущество египтян и сделает евреев сильным народом среди других. При этом он превзойдет добродетелью всех людей на свете и приобретет славу на веки вечные.

Моисей родился в самые страшные для наших людей времена. Большинство евреев жило в земле Гесем поколениями, не испытывая чрезвычайных тягот и лишений. Однако положение изменилось, когда на трон вступил Рамсес II. Он не любил народ Израиля, считая его чуждым, если не враждебным Египту.

Фараон считал в высшей степени подозрительным, что мы не поклоняемся его идолам, и он опасался, что здоровые и сильные рабы-евреи в случае войны могут перейти на сторону его врагов.

Незадолго до появления на свет будущего пророка фараон Рамсес II отдал повивальным бабкам негласное распоряжение умерщвлять новорожденных мальчиков-евреев: отчасти потому, что ему были известны предсказания египетских мудрецов, отчасти из-за боязни, что быстрорастущий и крепнущий израильский народ подомнет под себя египтян.

Однако Шифра и Фуа (именно так звали повивальных бабок) ослушались царя Египетского, и ни один еврейский мальчик не был ими убит.

Тогда по приказу фараона женщин доставили во дворец.

— Как вы посмели оставлять еврейских детей в живых? — спросил царь.

— Еврейки не похожи на египтянок, — ответили повивальные бабки. — Они никогда ничем не болеют, здоровы, как кобылы из царских конюшен, и потому не пользуются нашими услугами. Мы готовы тебе помочь, но не знаем, как это сделать.

Рамсесу II пришлось отпустить Фуа и Шифру с миром, но фараон не был уверен в их правдивости и приказал усилить надзор за еврейскими роженицами, а новорожденных мальчиков-евреев топить в реке.

Народ же Израиля осыпал повивальных бабок щедрыми дарами.

Три месяца Иохаведа скрывала Моисея, но, опасаясь, что тот своими громкими криками привлечет внимание ищеек фараона, придумала, как спасти сына.

Кстати, не верьте тем, кто плетет небылицы, рассказывая, будто жена Амрама, завидев приближающихся к ее дому соглядатаев фараона, была так охвачена ужасом, что бросила младенца в горящую печь, сама не сознавая, что делает. После ухода шпионов ребенок якобы был извлечен живым и невредимым, так как Господь погасил печь. Нужно совсем не знать еврейских женщин, чтобы поверить, что хоть одна из них, в каком бы состоянии она ни находилась, способна погубить маленького сына. Напротив, они сами бросятся в пламя ради своего ребенка.

Итак, Иохаведа сплела, просмолила и пустила по реке корзину с ребенком, рассчитывая, что ее заметит Фермуфис, одна из дочерей фараона, имевшая обыкновение купаться в этот час. Вслед за плывущей корзиной по берегу шла двенадцати летняя Мариам.

Надежда матери оправдалась: когда царская дочь увидела младенца, она, призвав на помощь прислужниц, взяла его в руки. Крупный для своего возраста и необычайно красивый мальчик полюбился ей сразу.

Мариам подошла к купальщицам:

— Я знаю хорошую кормилицу для мальчика. Здорова, разумна, послушного нрава.

— А почему ты решила, что я непременно возьму этого мальчика?

— Всем известно, что нет в Египте женщины добрей, чем ты, Фермуфис.

— Надеюсь, это не еврейский мальчик и я не нарушаю волю моего отца. Веди кормилицу, и я буду платить ей деньги. Ребенка нареку именем Моисей[1].

Так, по воле Господа, воспитывали Моисея те самые люди, которые хотели погубить всех еврейских мальчиков, дабы воспрепятствовать его рождению.

Во дворце Фермуфис в это время гостила ее сестра, пораженная проказой, обреченная на муки и страдания. Увидев Фермуфис, держащую на руках младенца, она подошла к ним и, взглянув на ребенка, вздрогнула.

— Что с тобой? — спросила Фермуфис сестру.

— Пусть он положит на меня ручку, — попросила та. — У меня предчувствие, что он излечит мой недуг.

Прокаженная подошла к мальчику и преклонила колено. Моисей дотронулся ручкой до ее лба, и с дочери фараона, как сухие листья, опали куски пораженной недугом кожи. Больная выздоровела.

Фараон, прознав о находке Фермуфис, потребовал ее во дворец с подкидышем.

Показав ребенка отцу, царевна сказала:

— Мне не суждено иметь собственных детей. И я хочу, чтобы этот мальчик, прекрасный обликом и наделенный чудесными способностями, стал моим сыном и твоим наследником.

Мальчик понравился фараону, и он потребовал, чтобы того поднесли поближе, обнял и то ли в шутку, то ли для того, чтобы показать дочери свое расположение, надел на него свою корону. Моисей крепкой ручонкой сорвал ее с головы и швырнул на землю!

— Утопить его! — злобно сверкнул глазами фараон. — Если младенец глумится над символом божественной власти, что будет, когда он вырастет?!

— Уверен, что это именно тот младенец, о рождении которого мы предсказывали! — вскричал верховный жрец. — Он должен погибнуть, и немедленно! Иначе на Египет обрушатся величайшие бедствия!

Но фараон колебался. Все-таки одно дело отдать приказ об уничтожении детей, которых ты никогда не видел, и совсем другое — обречь на смерть прелестного мальчика, который играет у тебя на глазах…

— Отец, не гневайся! Оставь его в живых и ты уподобишься великим богам. Ты сделаешь из него настоящего воина, и все подданные нашей страны вознесут тебе хвалу и подивятся чудесам, исходящим из твоего дворца.

Но Рамсес согласился не сразу. К счастью, один из приближенных — а может быть, под его видом сам архангел Гавриил — посоветовал:

— Дай младенцу на выбор золото и горящие угли. Если он возьмет золото, значит, и сорвав корону, действовал по умыслу. Тогда его убьешь. Если схватит угли — пусть несмышленыш живет!

Когда слуги внесли слиток золота и жаровню, Моисей быстро схватил тлеющий уголек, сунул его в рот и заплакал, когда обжег язычок.

Фараон захохотал, и будущий пророк был спасен.

С тех пор Моисей шепелявил.

Моисей рос, ощущая любовь и ласку, но не чувствовал себя своим и в царской семье, и среди надменной и спесивой египетской знати.

Однажды мать-кормилица открыла Моисею тайну его рождения. Моисей ничуть не удивился.

— Я догадывался об этом, — сказал он Иохаведе, — ибо похож на тебя лицом и меня тянет к несчастным людям, которые строят роскошные дворцы и пирамиды, а сами живут в смердящих хижинах. Да и слуги-египтяне относятся ко мне весьма странно. Один сказал: «Скажи спасибо, что ты любимец фараоновой семьи, а иначе я живо приучил бы тебя к послушанию, как все отродье Авраама». Кого он имел в виду?

— Авраам — наш праотец. Тебе не пристало стыдиться своих корней. Гордись тем, что ты еврей, а не египтянин или какой-нибудь другой язычник. У нас есть Бог истинный, у них же — жалкие идолы-уродцы!

— Я верую в нашего Бога, мама, — сказал Моисей. — Тебе не придется меня стыдиться.

Занятия в школе египетской мудрости доставляли Моисею удовольствие, хотя он и чурался сверстников, подростков из знатных египетских семей, которые презирали евреев.

— Что могут эти люди, — говорили они, — кроме как месить глину и вырубать гранитные плиты?! Спроси у любого из них о сотворении мира, и они начнут нести околесицу о каком-то едином Боге, Который якобы в одиночку слепил и земли, и воды, и воздух, и людей, и зверей.

Город, где находилась знаменитая школа египетской мудрости, назывался Бефсалис. Он находился в Гесемской земле и был святым для египтян местом, ибо они полагали, что Бефсалис находится под покровительством Ра, бога Солнца. Особую гордость язычников вызывал великолепный, обложенный мрамором и украшенный драгоценными камнями, храм Ра.

Говорят, что легендарный Иосиф именно здесь получил в жены Асенеф, дочь Потифера, жреца Бефсалисского.

На центральной площади перед храмом Ра египтяне воздвигли один из самых больших в мире монументов — своему священному быку Мнемису. Рядом расположился громадный обелиск, на котором было начертано: «Гор-жизнедатель, царь покорного народа, владыка Верхнего и Нижнего Египта».

Моисей с увлечением вчитывался в древние папирусы, но после разговора с матерью не мог заставить себя молиться уродцам с человеческими телами и головами животных.

Под руководством умудренных опытом ратников он впитывал в себя военные знания и навыки пользования всеми видами оружия — от пращи до лука. А его искусством всадника восхищались бывалые воины.

Моисей блестяще окончил школу и окунулся в жизнь при дворе египетского царя. Будущий пророк носил дорогие одежды, разъезжал по улицам Раамсеса, новой столицы Египта, на золоченой колеснице, запряженной тройкой прекрасных коней, прогуливался по протокам Нила на роскошной барке.

Ему дозволялось вступать в спор с дворовыми жрецами, славившимися своей мудростью и всезнанием.

Приемная мать подарила ему небольшой дворец в центре новой столицы, и красивые рабыни-танцовщицы развлекали его плясками под аккомпанемент арф и свирелей.