Украденное имя

В свое время в античной Греции сложилась ситуация подобная той, которая возникла со временем в Русском государстве. Рядом с метрополией Элладой — образовались в Италии, Передней Азии, в южной Украине и других районах Средиземноморского бассейна колонии, часто с эллинизированным (огреченным) населением. Возникла потребность в терминологическом различении между метрополией и колониями. Собственно Грецию (Элладу) назвали «Малой Грецией» (Микра Геллас), а разбросанные по морским побережьям Средиземноморского бассейна колонии — «Великой Грецией» (Мегале Геллас). Впервые термин Великая Греция в этом понимании употребил древнегреческий историк Полибий.

«Термин „Россия“, „Малороссия“, „Великороссия“ и все производные от них слова — это произведение вселенских патриархов, которые были вынуждены проводить различия между „украинцами“ и „москалями“ и теми территориями, что эти два народа населяли, а потому создали такие названия как „Мега Россия“ и „Микро Россия“, то есть „Великая“ и „Малая Россия“[584].

Российская историография не торопится рассматривать историю возникновения этих терминов. Об этом ничего, или почти ничего не говорится в академических курсах российской истории. Сам термин „Великороссы“ впервые использовал киевский лексикограф Памва Беринда в 1627 году в своем „Лексиконе славено-российского языка“. Следует отметить, что в российских энциклопедических словарях вообще нет лозунгов „Великая и Малая Русь“, „Великороссия“, „Малороссия“. „Эти термины как-то выпали из поля зрения буржуазной науки“ — жалуется историк А. Соловьев[585]. Добавим от себя, что они также выпали из поля зрения и небуржуазной российской науки.

С изменением церковной терминологической титулатуры, менялись титулы московских правителей. Иван III завел напыщенно-манерный византийско-татарский придворный церемониал и принял новый титул. Он стал себя называть царем (цесарь, кесарь) с церковным приложением „всея Руси“. К половине XV ст. царями называли византийских императоров и ханов Золотой Орды. „Свержение ига устраняло политическое препятствие, а брак с Софией давал этому историческое оправдание: Иван III мог теперь считать себя единственным в мире православным и независимым государем, какими были византийские императоры, и верховным правителем той Руси, которая была во власти ордынских ханов“[586].

В XVII ст. после Переяславского соглашения московский царь Алексей принимает в 1655 г. титул „Всея Великая, Малая и Белая Руси самодержец“. Титул „Всея Великой и Малой России“ (без Белой) присвоен московскому царю от Украины именно во времена Переяславского соглашения.

Российский исследователь этот вопроса А. Соловьев вынужден признать, что „термины“ „Великая“ и „Малая“ Русь с 1654 г. вошли в российский язык и политическую терминологию под влиянием киевской учености и приобрели греческую окраску — „Великая и Малая Россия“. Эти названия пришли в Москву из Киева, происходя своими корнями из Византии»[587].

Авторами были, ясное дело, представители религиозных кругов, люди, знающие греческий язык и греческую церковную терминологию, хотя наивысшая украинская церковная иерархия во главе с тогдашним митрополитом Сильвестром Косивым, наверно, к этому никакого отношения не имела. Митрополит Сильвестр не принимал участия в переговорах с Москвой, потому что в его глазах это было опасной и нежелательной политической авантюрой. Как удостоверил чернобыльский протопоп, когда ему и киевскому духовенству пришлось все же таки встречать в Киеве московских послов, то они «за слезами мира не видели, а митрополит от сожаления аж обмирал»[588]. Так что термин «Великая и Малая Русь» привели в действие мудрагели, которые стояли на низших ступенях церковной иерархии и которые совсем не задумывались о последствиях, к которым приведет этот печальный шаг.

В специальной работе «Великая, Малая и Белая Русь», посвященной этому вопросу, М. Грушевский объясняет причину возникновения этих наименований: «Отдавая Украину под царскую руку и надеясь с царской помощью привести к концу свою борьбу с Польшей, гетман и руководящие украинские круги могли думать, что теперь наконец можно будет собрать все свои земли, „где жили русские люде благочестивые“ и церкви были „непосредственно под гетманским рейментом“ (руководством), посредственно под рукой царя как верховного протектора Украины.

Наделяя его титулом „государя Малой России“, они, наверное, так и мыслили, что с помощью Москвы можно будет объединить земли киевской митрополии, приобщить их к Казацкой Украине, и таким образом царь будет их покровителем, государем Великой и Малой Руси.

Однако тут же ближайшие месяцы принесли досадные разочарования в тех планах, которые украинские политики возлагали на Москву. Царь не хотел удовлетвориться той ролью, которую ему отвели украинцы — протектора и сюзерена свободной Украины, который бы ей помогал своим войском, пользовался ее помощью в своих нуждах, и более того — собирая с нее титулом своего сюзеренства какую-то годовую дань и не мешался во внутренние украинские дела.

Нет, царь хотел править на Украине, а те земли, которые общими силами приобретали украинские и московские войска, он хотел забирать под свою власть, а не оставлять под гетманским рейментом. Это выяснилось очень скоро, уже в летной кампании 1654 г. в Беларуси, где казацкое войско под предводительством Ивана Золотаренко вело дело к тому, чтобы приобщить добытые территории к Гетманщине и оказачить население, а московское правительство этого не хотело, и между московскими воеводами и казацкой старшиной началась явная конкуренция, которая временами приводила к явным коллизиям.

То же самое на следующий год оказалось и в общих казацко-московских операциях под предводительством самого гетмана и боярина Бутурлина в Западной Украине, и гетман в конце концов прекратил здесь операции и оставил войну для того, чтобы не пустить в здешние города московские отряды, как того хотели москали, а оставить их свободными от Москвы. Так объяснил гетман шведскому королю.

И вот в этих условиях происходит новое изменение царского титула, уже, очевидно, совсем не по украинской инициативе. Вместо двучленной формы „Великая и Малая“ образовывается трехчленная: добавляется еще и „Белая Русь“. Этого потребовали московские правители для подчеркивания политической обособленности земель бывшего Большого княжества Литовского от Гетманщины. Под давлением царского правительства казацкие войска выведены с этой территории, упразднен образованный там Чаусский казацкий полк, лишь Стародубщину, которая тоже принадлежала Великому княжеству Литовскому, гетманское правительство не отдало. Так, согласно принципу „разделяй и властвуй“ образовалась пресловутая трехчленная формула „Великая, Малая и Белая Русь“»[589]. После завоевания Белоруссии и Литвы в 1655 г. было внесено в царский титул «всея Великия и Малыя и Белыя России самодержца…». На взгляд Грушевского «когда при Богдане Хмельницком в 1654 г. объединились земли украинские и белорусские с московскими, считалось необходимым назвать отдельными именами сии края, и с того времени пошло сие определение „Великой, Малой и Белой Руси“»[590].

Со второй половины XVII ст. и в первой половине XIX ст. «Малороссия» совпадает с Гетманщиной (со временем Полтавщина и Черниговщина, туда же входил Киев) в противоположность землям Войска Запорожского и Слободской Украины. В официальных правительственных документах «Малороссия» — это почти всегда Черниговщина и Полтавщина. Для земель Войска Запорожского (степная Украина) царское правительство придумало название «Новороссия». Слобожанщина или Слободская Украина охватывала современную Харьковскую и часть Сумской, Донецкой, Луганской областей, а также юг Белгородской, Воронежской, Курской и частично север Ростовской областей и в правительственном языке называлась «Слободской Украиной». Для Сковороды «Малороссия» это только Полтавщина и Черниговщина, но не Слобожанщина.

«В XIX ст. название „Малороссия“ растянули на Волынь и Подолье. В российских школьных учебниках по географии вплоть до самой революции территория Малороссии ограничивалась шестью губерниями: Волынью, Подольем, Киевщиной, Черниговщиной, Полтавщиной и Харьковщиной; тогда как Бессарабия, Херсонщина, Екатеринославщина и Таврия представляли „Новороссию“»[591]. Приятель Шевченко, историк и этнограф Николай Маркевич считал Малороссией «те земли, которые заселены и сегодня малороссиянами, то есть народом, который имеет одинаковые обычаи, одинаковые верования и одинаковую одежду, один и тот же быт и, в конце концов, самое главное: одно и то же наречие»[592].

Илья Борщак делает замечание, что название «малоросс» будто приобрело неуважительное значение лишь в конце XIX ст., «а до этого множество настоящих по нынешней терминологии „украинцев“ называли себя „малороссами“»[593]. Но, наверное, И. Борщак весьма преувеличил. Далеко не всем нравился этноним «малоросс». В письме члена Киевской Старой Общины Ал. Лоначевского Г. Драгоманову в 1875 г. проступает в резкой форме отвращение к названию «Малороссия». Лоначевский пишет, что если с ним разговаривают на украинском языке и употребляют термин «Малороссия», то ему кажется, что его ругают. Дальше, защищая название «Украина», он выдвигает целый ряд мотивов: «Если от Мало— и Великороссии отбросить первые половины, то выйдет „единая нераздельная Рассея“. Разве этого Вы хотите? Пора бросить Малороссию, пусть нас зовут так одни обрусители. Название „Украина“ народное, а „Малороссия“ канцелярское. Чтобы узаконить свою несчастливую выдумку, Вы приложили всякие там акты. И что нам за дело до тех актов, той канцелярии. Пусть себе пишут что хотят — люди сроду не станут называть себя малыми, потому что это стыдно! Они хоть немного слышали о прозвании Шевченко своей земли, а о канцелярском и не слышали». И дальше он пишет, что «Украина» — это «название сердца». «Каждому слаже Украина, чем „Малороссия“, и у вас, когда только заговорит сердце „Украина“, и выявится. Даже Гоголь это ощущал: „Знаете ли вы украинскую ночь?“ — говорил он тогда, как сердце его пылало любовью к родной стороне»[594]. С 1832 г. царское правительство стало именовать Правобережье колониальным названием «Южно-Западный край». Однако название «Малороссия» как название отдельной административной единицы тоже, своим напоминанием о прошлом, стало не по душе. В 1835 г., когда графа Гурьева назначили полтавским и черниговским военным губернатором, в приказе по этому поводу пропущено было наименование «малороссийский». Тогда же потомок казацкой старшины, добрый знакомый Шевченко Аркадий Родзянко написал элегический стих: «На уничтожение имени малороссиян. Посвящается памяти вельмож малороссийских»[595].

Но термин Малороссия так понравился царским сатрапам, что с XIX ст. до февральской революции 1917 г. название «Малороссия» было на восточноукраинских землях неофициально обязательным. «В дореволюционной, официальной российской общественно-политической доктрине и на страницах историографии не существовало таких терминов, как „Украина“, „украинский народ“, „украинский язык“ (даже в географическом понятии не было Украины!). Вместо этого употреблялись такие термины, как „юг России“, „Малороссия“, „малоросс“ и т. п., что a priori противоречило существованию украинского народа как отдельной сборной культурно-исторически-национальной индивидуальности на собственной, испокон века заселенной территории, не говоря уже о политически-государственных аспирациях»[596]. Выдающийся английский историк Дейвис Норман, характеризуя отношение западных авторов к судьбе украинцев во Второй мировой войне и их понимание украинского этнонима, пишет так: «Украинцы также не подвергались классификации. Хотя из всех европейских народов, они, наверно, имели, в абсолютных цифрах, больше всего жертв среди гражданского населения, их главной политической целью было освободиться из-под советского и российского гнета. Лучше всего, что можно было совершить с такой несчастной нацией, — изображать, будто ее не существует, и принять давнюю царскую выдумку, что украинцы — это „малороссияне“. На самом деле украинцы ни малые, ни россияне»[597].

Нельзя здесь не вспомнить смехотворную, с точки зрения исторической перспективы, польскую попытку именовать часть украинских земель Малой Польшей. Вследствие украинско-польской войны 1918–1919 гг. Галиция и Волынь были, как известно, присоединены к Польской Речи Посполитой. С того времени польские шовинисты стали официально называть их «Восточной Малой Польшей» (Wschodnia Małopolska), а термин Западная Украина был запрещен. В конце 30-х годов польская цензура постоянно запрещает исторические названия «Галиция» и «галицкий»[598]. К польской этнонимической политике мы еще вернемся. У некоторых польских авторов в XV ст. появилось новое, тоже книжное по происхождению, название «Красная Русь» (Russia Rubra) относительно земель Галицко-Волынского княжества. Летописи такого названия не знают, как и не знало ее населения этих земель[599].

Что же касается термина «Белая Русь», то он стал постоянно употребляться («Белоруссия» и «белорусы») только со второй половины XIX ст.[600]. Существуют разные версии происхождения термина «Белая Русь». Например, название «Белая Русь» выводят от города Бельск, над рекой Белянка, или от города Белосток. По мнению известного белорусского исследователя Е. Карского, он появился позже терминов «Великая Русь» и «Малая Русь» путем наследования и происходит от белого цвета полотняной одежды населения[601]. В латинских документах наименование «Alba Russia» встречается в XIV ст.; в XVI ст. это название встречается «во всех литературных памятках („Хроника“ Стрыйковского, произведения Старовольского и др.) как общеизвестное»[602]. Существует версия, что название Белая Русь появилось во времена татарского ига и означало, что белорусские земли не подпали под иго[603]. «Подобно тому, как „белый мир“ означает „свободный“, так и „Белая Русь“ означает „свободную Русь“. Другие находят, что „Белая Русь“ получила свое название от белой одежды, в которую одевались белорусы. Такой одеждой были белые свитки, жупаны и кожухи»[604].

В 1840 г. Николай I запретил употреблять в официальных документах названия «Литва» и «Белоруссия». Так боролась российская бюрократия с белорусским сепаратизмом.

Белорусский крестьянин называл свой язык «простой», а себя «русским» или «литвином». Термин «белорус» книжного происхождения и стал распространяться лишь в последние десятилетия XIX ст. «Еще под конец XIX ст. слово „белорус“ не имело этнического характера и воспринималось как топоним»[605]. Территория современных белорусов соответствует, в основном, территории летописных кривичей. Это дало толчок к идее переименовать Белоруссию в «Кривлю». Однако попытки назвать белорусов давним племенным названием «Кривичи» не принялись[606]. Возможно, однако, проблема не закрыта: «нам Беларусам трэба добра прызадумацца, ці не замяніць чужога нам назову „рускі“ на уласны „крьівіч“[607].

Подытоживая, заметим, что греческая калька на определение колоний („Великая Греция“ — „Великороссия“) отнюдь не дает россиянам оснований для спеси, наоборот, она еще раз удостоверяет их колониальное прошлое и полнейшую необоснованность их претензий на политическое и культурное наследство Киевского государства.

Название „Малороссия“ в Украине, несмотря на все потуги царских сатрапов, не прижилась и не уживалась среди простого украинского народа. „Названия „Малая Русь“, „Малая Россия“ были книжные и никогда не принялись среди нашего народа“[608]. Украинский народ ни сам себя так не именовал, ни называл так какие-то части своей территории. „Малороссия“ — слово искусственное, книжное, которое и до сих пор не проникло в народ»[609]. То же самое наблюдалось в Московщине относительно термина «Великороссия», который бытовал там только в официальных актах и отсутствовал совсем в устной речи. «Но надо заметить, что российский народ нигде не называет себя „великорусами“, „малорусами“ или „белорусами“; эти этнографические названия принадлежат науке и употребляются только просвещенными людьми»[610]. Даже отчаянные черносотенцы не стараются в наше время реанимировать устаревшие этнонимические названия Великороссия и Малороссия. Термины эти навсегда отошли в прошлое.

XIII. Москаль

Простой люд Московщины был далек от хитроумных спекуляций их правителей с титулами. Себя он обычно называл христианами.

«На огромной части своей территории российский народ не дает себе никакого названия»[611]. Отсюда, о чем уже говорилось, вытекает тот странный факт, что название «крестьяне» в российском языке (надо помнить, что включительно до XIX ст. крестьянство составляло почти 90 процентов населения России) происходит не от них места проживания (село), и не от рода их деятельности (хлебопашество), а по религиозным признаком христиан — «крестианин». Это отмечал еще автор «Истории Русов», а со временем другие исследователи. «Российские земли под властью Золотой Орды остались христианскими. Более того, есть все основания утверждать, что именно в период монголо-татарского ига христианство стало по-настоящему религией российского народа. Самое понятие „христианин“ в форме „крестианин“ и стало из тех пор определением основной массы российского населения, в то время как князья и другая знать с охотой роднилась с татарскими вельможами, считая за честь брать в жены если не родственниц ханов, то в крайнем случае знатных девиц из Орды»[612].

До революции наряду со словом «крестиянин» как этноним употреблялся синоним «православный». Известный панславист Иван Аксаков в письме к писателю Ф. Достоевскому так об этом пишет: «Мудреная вещь написать призыв к русскому народу, как его пишут в других странах: „французы“ или „британцы“ — „Русские!“ не годится, самый язык не терпит. А на всех сходках ежедневно на всей территории России провозглашаются речи с призывом: „Православные“. Вот как русский народ определяет свою национальность»[613]. Без сомнения, это самоназвание является дополнительным свидетельством огромной роли церкви в процессе славянизации населения Залесья.

В Украине-Руси и в Белоруссии в повседневной речи употреблялись термины «Московщина» и соответственно «москаль». «К сожалению, я должен закончить описание нравственности малороссиян неприятной чертой, я должен, наконец, тебе сказать о ненависти их к великороссиянам. Ты легко можешь здесь в том удостовериться, ибо часто услышишь их слова: добрый человек, да москаль»[614]. Далее цитируемый автор пишет, что в Украине матери пугают своих детей словом «москаль». Подобное отмечает краевед Д. Семенов: «Малоросс называет русского москалем. „Хороший мужчина, да москаль. С москалем дружи, а камень за пазухой держи“, говорит малоросс и такими поговорками лучше всего выказывает свой взгляд на великороссиянина»[615]. Какой-нибудь Иван Сбитнев жаловался в «прогрессивном» журнале «Вестник Европы» на украинцев: «Туземцы (обратите внимание на колонизаторскую фразеологию — авт.) насмешливы и не любят ни москалей, ни задесенцев, или, по их названию, литвинов. Увидев проезжих, оставляют работу, затягивают о них ругательные и сатирические песни, сопровождаемые громким смехом и продолжительными выкриками»[616]. В записке, адресованной в 1812 г. российским правительственным кругам, публицист П. Чуйкевич доносит: «Народ не любит россиян, вот коих различествует наречием, обычаями и нравами. Имя Москаль служит в них посмейным»[617].

Этнограф Симонов, который выступал под псевдонимом М. Номис, опубликовал первый в украинской этнографической науке корпус поговорок и пословиц. Среди них Номис зафиксировал такие поговорки: «Чортзнащо в лаптях, та й то москаль. Москаль ликом чваниться й кожному під ніс з ним пхається. Москва на злиднях збудована, та й злиднями годована. Москаль ликом в'язаний, у ликах ходить, та й всіх у ликах веде. Москаль, як ворона, та хитріший за чорта. Москаль тоді правду скаже, як чорт молиться стане»[618].

Названия «московщина», «москаль» постоянно употребляли классики украинской литературы, украинские языковеды, историки и публицисты. Например, в 1918 г. выходит довольно известный в свое время двуязычный словарь В. Дубровского, который носит название: «Словарь московско-украинский»[619]. Его рекламировали как «практичний підручник української розмови і збірник москалізмів. Словник потрібний всім змосковленим українцям, що тепер освідомлюються і вчаться рідної мови».

Яркие примеры употребления этих этнонимических терминов украинскими историками и публицистами были уже представлены предварительно, и нет потребности, на наш взгляд, их множить до бесконечности.

Московские правящие круги вели постоянную борьбу с их употреблением. Царская цензура имела распоряжение исключать из печати такие слова, как «москаль», «Украина», «украинский», «Сечь», «Запорожье»[620]. Борьба достигла апогея в сталинские времена, когда за слова «Московщина» или «москаль» люди платили жизнями как буржуазные националисты. Почему в России так панически боялись и боятся украинского извечного наименования «москаль»? Почему в этом слове они усматривают страшную неприязнь? Чтобы ответить на этот вопрос, надо присмотреться к тому, какую эмоциональную нагрузку оно несет. Собственно, название «москаль» никогда (за очень редкими исключениями) не уживается нейтрально, как это функционально подобает термину, то есть без эмоционального наслоения. В термине «москаль» всегда ощущалась враждебность, отвращение, пренебрежение, превосходство, ненависть к определяемому. И странного здесь нет ничего, потому что в этом уже виновно не самое слово, а те исторические отношения, которые сложились между украинцами и москалями.

Подобную эмоциональную окраску имеет также и такой термин, как «турок». И хоть уже больше двух веков украинцы с турками не воюют, даже не сталкиваются, но отголосок казацкого времени остался по сей день. Назвать кого-то турком — означает обругать, обидеть, осмеять, принизить.

В письменной форме вместо названия «москаль» официально заведен термин «россиянин». Характерно, что ни полякам, ни белорусам, ни тем более украинцам не удалось навязать название «русские», что, кстати, имело место среди осведомленных в этих делах западноевропейских народов. Видно, этническое воображение этих трех соседних с Московщиною народов никак не могло смириться, чтобы столь знакомые им названия «Русь» и «русские» перенести на московитов. Первыми поляки, как сторона наименее заинтересованная, пошли на компромисс и стали употреблять от греческого «Россия» слово «россиянин». «В давность писали Правда Русская; лишь Польша прозвала нас Россией, россиянами, российскими, по правописанию латинскому, а мы переняли это, перенесли в кириллицу свою и пишем русский!»[621]. Наследуя их, рады не рады, этот греческий выкрутас, главным образом из-за цензурных соображений, стали употреблять украинские и белорусские авторы.

Среди простого народа ни в Украине, ни в Белоруссии он до 20-х годов прошлого столетия, то есть до времени, пока в этот вопрос резко не вмешались административные органы, не нашел применения. Да и в дальнейшем в живом, разговорном языке производит впечатление искусственного, чисто книжного вкрапления.

Как знаем, украинским школьникам при рассмотрении поэмы Т. Шевченко «Катерина» к известным строкам: «москалі — чужі люди, роблять лихо з вами» — подавалось смехотворное объяснение, суть которого в том, что словом «москаль» украинцы называют солдат. Строка «пойдет в свою Московщину» надо понимать: пойдет в казарму. «Во всех изданиях произведений Шевченко под российской коммунистической оккупацией к слову „москаль“ в поэме „Екатерина“ добавляются пояснения: „москали — царские солдаты, Московщина — царская Россия“» (Т. Шевченко. Полное собрание сочинений в шести томах, том I, стр. 604, Киев, 1949). Но это не согласуется с текстом поэмы, как мы видели выше, потому что «москали» — это «чужие люди», а не «царские солдаты»[622]. Переместить термин «москаль» из этнической сферы в обиходно-социальную стремятся и до сих пор. Например, твердят, что слово «москаль» является синонимом слова «госслужащий»[623]. Такие утверждения игнорируют практику употребления этого этнонимического термина украинской классической литературой, которая выросла на народной языковой основе. Интересно, что, например, Ленин употреблял термин москаль отнюдь не в понимании воинов (солдат). Выступая на XIII съезде РКП(б), он настаивал на признании самостоятельности Финляндии, потому что иначе скажут, «что москали, шовинисты, великорусы хотят удушить финнов»[624]. Подобным образом он высказался относительно Польши: «рабочих там берут на испуг тем, что москали, великороссы, которые всегда поляков давили, хотят внести в Польшу свой великорусский шовинизм, прикрытый названием коммунизма»[625]. Кстати, московским периодом российской истории XV–XVII ст. называл «согласно историографической традиции XIX — начала XX ст.» сам Ленин[626].

В конце концов, Т. Шевченко в знаменитой «Седнівській передмові» ясно и недвусмысленно растолковал, что он сам и вся тогдашняя украинская интеллигенция понимает под словом москаль. «Большая тоска охватила мою душу. Слышу, а иногда и читаю: поляки печатают, чехи, сербы, болгары, черногоры, москали — все печатают, а у нас ничегошеньки, будто у всех заело… Они кричат, почему мы по-московски не пишем? А почему москали сами ничего не пишут по-своему, а только переводят, да и то черт знает как… Кричат о братстве, а грызутся, будто бешеные собаки. Кричат о единой славянской литературе, а не хотят и заглянуть, что делается у славян!

Разобрали ли они хоть одну книжку польскую, чешскую, сербскую или хоть и нашу? Потому что и мы таки, слава Богу, не немцы! Не разобрали. Почему? Потому что не соображают. Наша книжка как попадет в их руки, то они аж кричат, и хвалят то, что наихудшее»[627]. Заканчивается «Седневское предисловие» таким призывом Т. Шевченко: «А на москалей не обращайте внимания, пусть они себе пишут по-своему, а мы по-своему. У них народ и слово, и у нас народ и слово»[628]. Следует отметить, что Т. Шевченко никогда не употреблял термина «россиянин». Упоминая об исторических событиях, Т. Шевченко говорит о времени:

Як Москалі, Орда, Ляхи Бились с козаками. Тарасова ніч

Для более полного понимания этнонимики Шевченко следует вспомнить вот этот отрывок из поэмы «Сон»:

От і братія сипнула У сенат писати, Та підписувать, та драти І з батька і з брата. А між ними і землячки Де-де поглядають; По московська так і чешуть, Сміються та лають Батьків своїх, що змалечку Цвенькати не вчили По німецьки… П'явки, п'явки! Може батько Останню корову Жидам продав, поки вивчив Московської мови!.. Україно, Україно! Оце твої діти, Твої квіти молодії, Чорнилом политі, Московською блекотою… …Плач, Вкраїно, Бездітна вдовице!

Не оставляет места для двузначного толкования этнонима москаль и другой гигант украинского литературного слова — Иван Франко. В поэзии «Не пора» он призвал:

Не пора, не пора, не пора Москалеві й ляхові служить; Довершилась України кривда стара — Нам пора для України жить![629]

Или вспомним «Наталку-Полтавку» Ивана Котляревского:

«Петро. Співали московські пісні на наш голос, Климовський танцював з москалем. А що говорили, то трудно розібрати, бо сю штуку написав москаль по-нашому і дуже поперевертав слова.

Виборний. Москаль? Нічого ж говорити. Мабуть, вельми нашкодив і наколотив гороху з капустою»[630].

П. Гулак-Артемовский в произведении «Дещо про того Гараська» иронизирует таким способом: «Ну, та се, бач, воно так виходить по нашому, а по московськи інше діло: по нашому б то „вороватий“ значиться „злодійкуватий“, а по їх — „скусний, спритний“»[631].

Евгэн Гребинка, автор романса «Очи черные», переводя поэму Пушкина «Полтава», вместо слова «русский» употребляет слово «москаль», где у Пушкина Россия, у Гребинки Московщина. Слова Пушкина:

Без милой вольности и славы Склоняли долго мы главы Под покровительством Варшавы Под самовластием Москвы. Но независимой державой Украйне быть уже пора.

Евгэн Гребинка перевел так:

Давно без батьківської слави Ми, як воли, в ярмі жили, У підданстві або Варшави, Або великої Москви. Возиться годі з москалями Украйні царством буть пора[632].

Выражение Пушкина «Когда Россия молодая» Гребенка перекладывает «Московщина». Строфа «Казак на север держит путь» — «Козак в Московщину летить». Слова «И след ее существования пропал, как будто звук пустой» Гребинка уточняет «в чужбині — що звуть Сибір» и т. д.

А вот, например, отрывки из драматической поэмы «Боярыня» Леси Украинки:

«Іван. Однаково чиї лизати пяти, чи лядські, чи московські!

Оксана. Не вимовлю. Проте ж воно нічого і по-московському, хто добре вміє. А як по-їхньому Оксана буде?

Ганна. Аксинья чи Аксюша.

Оксана. Щось негарно.

<…>

Оксана. Як я умру, ти не бери вдруге українки, візьми московку ліпше…»[633]

В 1860 г. Анатолий Свидницкий создал знаменитую песню «Вже більше літ двісті», очень популярную в свое время на восточноукраинских землях. Приводим некоторые отрывки:

Вже більше літ двісті Як козаку неволі, — По-над Дніпром ходить, Викликає долю: Гей вийди, вийди із води Визволь мене, серденько, із біди! Не вийду, козаче, Не вийду, соколе! Хоч рада — б я вийти, Та й сама в неволі, — Гей, у неволі, у тюрмі Під московським караулом, у ярмі[634].

В другом произведении этот же А. Свидницкий пишет: «В духовних школах після обіду пишуть було упражнєнія: або з латинського чи грецького на московське перекладають, або з московського на латинське чи грецьке»[635].

Можно еще вспомнить популярную песню «Стоїть явір над водою», которая имеет такое продолжение:

Ой поїхав в Московщину козак молоденький, Горіхове сіделечко, ще й кінь вороненький, Ой поїхав в Московщину то там і загинув, Свою рідну Україну на віки покинув.

Приведем отрывок из переписки двух классиков украинской литературы. В письме к Б. Гринченко от 22 февраля 1899 г. корифей украинской драматургии М. Кропивницкий пишет: «Все то, что говорят нам москали о братстве и благосклонности, все это бредни и вранье. Нет этого ничего: надевай косоворотку, зипун и кацапься, но и тогда не будешь ему родным. Те, что здесь живут, наши — они совсем не наши; прикидываются только нашими постольку-поскольку им это полезно. Нет, пусть уже кто другой ездит, а я уже удовлетворился вволю. Спасибо за хлеб, соль и за квасок. Или знаете вы это, что иные коренные кацапы нас имеют будто за калмыков или киргизов? Меня спросил один купец: „Скажите, пожалуйста, хохлы, они православные?“ А одна курсистка, кровная москвичка, на вопрос моей жены „почему вы не хотите смотреть малороссов?“ ответила: „Да ведь это же цыгане“»[636].

В свою очередь Борис Гринченко тоже постоянно употреблял термины москаль, москали, Московщина. Например: «Выходило так, что на Украине живут будто бы то два народа, две национальности: простой народ рабочий были украинцы, а господа — москали»[637]. В другом месте этой написанной для простого, малообразованного народа книжечке, он употребляет этот этнонимический термин со всеми его тогдашними синонимами: «Тогда же начался спор и с москалями (русскими, великороссами, кацапами)»[638]. Относительно российского языка он везде употребляет термин «язык московский».

Чтобы чрезмерно не перегружать повествование цитатами по данному вопросу (а их из казны украинской классической литературы можно набирать целыми пригоршнями), мы ограничимся здесь последней уже цитатой из творчества такого знатока языка и украинской терминологии, как Иван Нечуй-Левицкий: «Кто из киевлян не помнит времени перед Севастопольской войной?

Это было тяжелое время для Украины, это было ее тяжелое время. Простой народ стонал в тяжелой неволе под господами, должен был молчать и терпеть хуже, чем до Хмельницкого. А за каждый стон его по московским обычаям подвергали казни. Украина забыла исторические предания и не могла наукой дойти до утраченных идей.

На обоих берегах Днепра оказались в чужих устоях, в чужой шкуре, набирались чужого языка, забывали свой. Пропала наука, пропало просвещение, оставаясь только в схоластических латинских духовных школах. Университетская наука была всего лишь азбукой европейского просвещения, обрезанного по казенным меркам.

Эта наука хотела выучить людей на москалей, для войска, для правительства. Из украинских университетов и других школ повыходили халтурщики, взяточники-урядники, неправедные судьи, которые правого делали виновным, а виноватого правым, — те консерваторы учителя и профессора, которые вертели историей по московскому приказу, и офицеры-москали, которые забивали свой же народ на экзекуциях.

А народ делал барщину, а помещики-ляхи и москали сдирали последнюю шкуру из Украины, тем временем как наши патриоты-украинцы за свою молодую украинскую идею сидели уже в неволе, на далеком московском севере. Это было тяжелое время, пусть оно не возвращается»[639].

Думаем, что вышеприведенные цитаты из творчества таких мастеров украинского слова, как И. Котляревский, Т. Шевченко, I. Франко, П. Гулак-Артемовский, Е. Гребинка, Леся Украинка, И. Нечуй-Левицкий, Б. Гринченко, Г. Кропивницкий, А. Свидницкий, а к этому перечню можно было бы добавить целый ряд других, достаточно убедительно свидетельствуют, что когда-то нормой украинского языка были термины «москаль», «Московщина» и производные. Эта норма выводилась из живого разговорного языка украинского народа и широко отображалась в фольклоре.

Для Западной Украины, в силу исторических причин, с термином москаль возникла определенная сложность. Надо было объяснять возникновение этого названия и проблемы изменения этнонима. Выдающийся общественный деятель, педагог, журналист и композитор Анатоль Вахнянин толковал этнонимическое российское хулиганство таким образом: «Чтобы дальше осветить, каким образом суздальцы или северяне, чужие по роду, это наше имя себе присвоили, поставим этот небольшой вопрос: какое бы носила название сегодня Германия, если бы призвала на цезарский трон князей из русского рода, или когда бы те князья самые подчинили бы ее своей власти? Не иначе как просто носила бы название она земли русской — Русь, а народ — Русины.

Или невидаль теперь, что северу, то есть Суздальцам, пришлось имя Руси? Нет. Он, подпав под волю князей из того самого русского рода, должен был или насильно, или нехотя принять это имя, однако же только в значении политическом, а никогда в этнографическом, потому что Русью в значении этнографическом называли так все соседи, а ранее и сам север, только наш юго-западный край. Северян же называет наш народ, как и все соседние, москалями»[640].

На восточно-украинских землях, где издавна за употребление этих терминов преследовали, они, как не удивительно, бытуют по сей день. Вот, например, данные этнографической экспедиции, которая исследовала пограничные районы Сумской и Харьковской областей. «В прошлом в селе Алешши, как и во всех других селах на исследуемой территории, россияне называли украинцев хохлами, украинцы россиян — кацапами, москалями»[641]. Далее в сообщении экспедиции подается запись беседы с «обруселым» украинским крестьянином: «Наши деды были хохлами, — рассказывает Кучеренко (1890 г. н.), — а мы смесь, оборотни. Постепенно наш язык смешался с русским, живем среди москалей и разговаривать стали по-москальски»[642].

Насколько семантически развит этнонимический термин «москаль» в украинском языке, можно судить на основе того, что словарь Гринченко подает пятьдесят шесть его значений, форм и оттенков: «Москаленко, Москаленка; москаленя, москаленяти; москалик, москаличка; москалів, москалева, москалеве; москалівна, москалівни; москаль, москаля; москальня, москальні; москальство, москальства; москальча, москальчати; москальчик, москальчика; москальчук, москальчука; москалюга, москалюги; Москва, москви (тут в этническом понимании: „Москаль, що якесь старе залізо продавав і не чув, що жвавий міщанин у чемерці штовхав його: „Москва, москва, чи продаєш залізо?“); москвофіл, москвофіла; москвофільство, москвофільства; москвофільський, москвофільська, москвофільське; Москівщина, Московщина, Московщини; московець, московці; московка, московки; московський, московська, московське; московщеня, московщеняти; московство“. В словаре добавлены еще два фразеологических поворота: „подпускать, подвозить москаля“, что означает врать, обманывать, и „пеня московская“ в понимании „беспричинно цепляться“». Можно добавить, что Б. Гринченко пропустил такие формы, как «москалиха, москалихи» и простонародную «москофил, москофильство».

Название «москаль» употреблял Александр Герцен: «Ну, а если после всех наших соображений Украина, которая помнит все притеснения москалей, и крепостное состояние, и вымогательства, и бесправие, и грабеж, и кнут с одной стороны, но не забывая, с другой, как ей было и при Речи Посполитой с жолнерами, господами и коронными членами правительства, — не захочет быть ни польской, ни российской? По-моему, вопрос решается очень просто. Украину следует в таком случае признать свободной и независимой страной»[643].

Слово «москаль» в России не любили никогда. Белинский как-то сделал попытку прорецензировать работу Бодянского «Наські українські казки», и ничего у него не вышло. В сердцах он обиженно признался: «Сочинение отличается самым чистым малороссийским языком, который совершенно недоступен для нас, москалей»[644].

Самый большой российский лексикограф В. Даль подает, что термин «москаль» малорусского происхождения и означает: «москвич, русский, солдат, военнослужащий. От москаля, хоть полы отрежь, да уйди! Кто идет? Черт! Ладно, абы не москаль. С москалем дружись, а камень за пазухой держи (а за кол держись). Мутит, как москаль, а чтобы концы хоронил. Знает москаль дорогу, а спрашивает! Москалить — малорос, мошенничать, обманывать в торговле»[645].

Употребляются иногда обидные по смыслу этнонимы, однако носители таких этнонимов не ощущают обиды. Например, общераспространенный среди славянских языков этноним «немец» означает человека, который неясно, непонятно говорит. Вообще, — всякий, кто разговаривает на чужом непонятном языке. Сам иже немцы (deutsch) не обижаются на этот язвительный этноним. В польском языке итальянцев называют влохами — название происходит от слова валашити, то есть оскоплять. Вместо этого этноним «москаль» воспринимается его носителями как обидный. И хоть Россия, российский, россияне — искусственное название, появившееся лишь с XVI ст. на основании греческой формы Rhos[646], оно постепенно стало в украинском языке литературной нормой. Конечно, между литературной нормой и реальным употреблением этнонимов существует в Украине (в конце концов и в России) расхождение. Однако через школу, литературу, средства массовой коммуникации украинцы учились употреблять термины «Россия», «россиянин». И так должно, подчеркиваем, в дальнейшем быть, нужно применять семантически нейтральные этнонимы «Россия», «россиянин» и производные от них. Не надо этнонимом обижать народы. Не следует современным украинцам употреблять этнонимы «москаль», «лях» или «жид». О последнем этнониме поговорим еще отдельно.

XIV. Московия меняет свое название

Принятые на вооружение московским престолом идеологемы типа «Великая», «Малая» Русь, «Всея Великая, Малая и Белая Руси самодержец» и тому подобные титулы были настолько неестественными и неорганическими для самых российских царей, что они никак не могли к ним присмотреться. Провозгласив их миру явным образом с пропагандистской целью как определенную имперскую доктрину, они дальше пользовались любимой их сердцу терминологией, где в различных вариациях выступало слово «Москва». Словосочетание «Московское государство» фигурирует в договоре с Данией от 12 января 1701 года. В международном договоре между царем Петром I и Речью Посполитой Польской и Большим княжеством Литовским от 28 июня 1703 года привычно употребляется «Монарх Московский», «война Московская» и т. п.

В начале 1703 г., как уже говорилось, в Москве вышла первая газета, которая называлась «Ведомости в военных и иных делах, достойных знания и памяти, случившихся в Московском государстве и в иных окрестных странах», еще ее называли «Ведомости московские», «Ведомость московская».

В 1721 г., когда Московия уже постигла гегемонию в Восточной Европе, Петр I принял пышный титул Император Всероссийский, о чем было оповещено такими словами: «В 20 день сего октября, по совету его величества, в показание своего должного благодарения, за высокую его милость и отеческое попечение и старание, которое он о благополучии государства во все время своего славнейшего государствования и особливо во время шведской войны явить изволил, и всероссийское государство и такое сильное и доброе состояние, и народ свой подданой и такую славу у всего света единое токмо руковождение привел, как то всем довольно известно, именем своего народа российского, дабы изволил принять, по примеру других, от них титло: отца отечества, императора всероссийского, Петра Великого…»[647]. Самая фигура Петра I даже в российской историографии имеет расходящиеся оценки. Одновременно с официальными общеизвестными панегириками, украдкой говорится и о том, что Петр I — сыноубийца, голландофил и тайный лютеранин, и вообще является сыном немецкого придворного аптекаря. А умер Петр I, и это уже не слухи, а диагноз, вследствие застарелого сифилиса, который вызвал язвы в мочевом канале[648].

В 1725 г. «Ведомости московские» переименовано на «Ведомости Российские». Помощник царя Петра I Меньшиков выслал к послу в Копенгаген такую директиву: «Во всех курантах печатают государство наше Московским, а не Российским, и того ради извольте у себя сие престеречь, чтоб печатали Российским, о чем и к прочим ко всем Дворам писано»[649]. Так Московское государство изменило свое естественное вековечное название, превратившись в Российскую империю. Название это просуществовало к марту 1917 г., когда слово империя заменено республикой.

«Этим названием Московия стремилась показать свою культурность перед народами запада и облегчить дипломатические переговоры московского правительства. Петр I вводил название Россия для того, чтобы ввести в заблуждение Европу, будто Московия не подчинила Украину, будто московский и украинский народы являются одним и тем же народом, который якобы имеет общую историю и что борьба Мазепы не имела национально-государственного характера, а была внутренней борьбой за власть в государстве»[650].

Изменение названия произошло «вследствие увлечения московскими царями украинских земель, которые представляли базу Киевской Руси и Белоруссии, именно это переименование послужило для историка Михаила Грушевского основанием заявить: „мы являемся народом, у которого украли название“»[651].

Именно при Петре I состоялась такая весомая по своим результатам идеологическая перемена этнонима: «…само название Русь, вырванное из сердца Киева железной рукой Петра…»[652]. «Хер Питер», как охотно называл себя Петр I, носился даже с намерением перенести столицу к Киеву. Как известно, Петр I ненавидел город Москву и все московские порядки, он согласен был на свой любимый голландско-немецкий манер даже изменить веру на лютеранскую, завести латинский алфавит и т. п. «Московское царство начало называться Россией только при Петре I, когда тот впервые, будто бы инкогнито, ездил в Европу и где его первый раз не принял никакой королевский двор, хотя на балах вельмож он присутствовал. Просто Москву тогда никто не знал и считал ее азиатской страной. А к азиатам тогда было отношение негативное. А Русь знали издавна. Вот почему, вернувшись из Европы, московский царь переименовал свое царство в Российское, а москали впервые узнали, что они великороссы. Помогло Москве еще и то, что Украинская Русь (а Украину знали на Западе только как Русь) была уже под Москвой. Великороссы — это единственный в мире народ, который к началу 18 ст. не имел своего названия, а назывался московским людом»[653]. Меняя этноним, Петр I надеялся не только уничтожить таким образом чувство отрезанности украинцев и белорусов по отношению к московитам, но и этих последних приклонить к европейской цивилизации. В таком плане действовали его последователи, в частности Екатерина II[654]. На эту тему в 1869 г. выдающийся буковинский поэт Осип Юрий Федькович писал в статье «Чтобы не было поздно! Голос посреди русского народа» такое: «Проигран бой под Полтавой (1709), Москали получили Русь, их царь Петр присвоил себе имя побежденного народа, берет титул царя Руси и составляет себе такую программу политическую: из Москвы на Днепр, из Днепра на Вислу, с Вислы под Карпаты, отсюда на Дунай, из Дуная на Босфор. Возразит ли кто, что он перестал следовать этой программе завоевания всех славян? Но как? С одной стороны, московская дикая орда, с другой многочисленное, к тому времени на довольно высокой степени культуры стоящее славянство… Только предприимчивым царям этого не жаль. Уже в XVIII веке навязали они своим ордам христианство и церковно-славянский язык, из которого, абсорбировав тогдашнюю русскую грамотность, восстал сегодняшний московский язык, который из-за незнания истории славян западом и бесстыдной фальсификации истории Москалями, еще и по сей день называют русским (russische Sprache). Я буду его называть всегда по имени, московский, равно как имени Русь принадлежит только полуденная Россия, а название Русин лишь нынешним Русинам»[655].

Вначале, в эпоху Петра I и его первых преемников, когда перед киевской ученостью были широко открыты двери для культурного влияния (довольно сказать, что при Петре вся высшая церковная иерархия состояла исключительно из украинцев и белорусов), русским книгочеям казалось, что им чуть ли не предстоит «русинизировать», на тогдашний европейский взгляд, «московских варваров». В этом должен был им помочь, как они думали, общий этноним. Не прошло и полстолетия, как наступило горькое разочарование. Идеалы казацкой республики «не могли сосуществовать с автократией, принципы римского права — с азиатской деспотией»[656]. Развитие империи пошло неуклонно не за мыслью наивных книгочеев, а согласно политике и законам господствующего народа.

«Причины поражения украинцев в их соревнованиях на культурном поле, направленных на реформирование московского государства и приближение ее к действительным культурно-историческим традициям Киевской Руси, иначе говоря — к украинским традициям, объясняются причинами государственно-политического и культурного порядка. Новое российское государство своим стилем и своими порядками было московского происхождения и не могло быть преобразовано лишь культурными средствами и культурными силами другого народа. Стиль и организация российского государства были глубоко укоренены в психологии и духовности московского народа. И поэтому было утопией это государство культурно завоевать и реформировать в духе и стиле совсем другого народа и другой культуры. Чтобы не были большого украинского влияния в российской культуре, российское государство абсорбировало только то, что отвечало ей и психологии российского народа. Украинская культура не могла победить тенденций и традиционного порядка российского люда, потому что она была ей чужой и потому совершала сопротивление, которое позже перешло в наступление и уничтожение украинской культуры всеми административными и полицейскими средствами государства»[657].

Руководящий казацкий слой, когда-то гордый, самоуверенный, теперь догорал в тихих хуторах, в стороне от больших дорог истории. Самой большой печалью этого слоя стало: — А что мы покушали бы, матушка? — Так раскладывался тот руководящий слой в жизни старосветских помещиков. Беспощадна и гениальна карикатура Гоголя в его «малорусских» повестях. Другая часть этого казацкого руководящего слоя не могла удовлетвориться таким прозябанием. Она выходила на большаки истории, а что на них не было уже украинских телег, они пересаживались в российские имперские тарантасы.

Наступил культурный упадок украинских земель и отчуждение их от западного мира. Дм. Донцов причины упадка Гетманщины видел в моральных категориях. «Наказание посылается как наказание за грех уныния, за то, что на грешной земле вместо „прадедов великих“ стали хозяйничать „правнуки нечистые“, что „дали себя в путы взять“. За то, что „не опомнился люд грешный“, „праведно Господь великий кандалы повелел ковать“ на род маловеров и отступников, на род „лукавый“ и грешный, праведно „истребил красоту“ его замечательной страны. Потому что зачем они „чужим богам пожрали жертвы, осквернились“? Зачем свернули с пути родителей, зачем стали „равнодушными“ к их добродетелям, зачем стали отступниками, зачем „всякому служили-угождали“, как рабы и „лакеи“? Почему „не стыдились в ярме умирать“? Почему перестали жесткими быть, лишь „клонились как те лозы, куда ветер веет“? Зачем стали овцами, людьми с „овечьей натурой“, готовыми по самой высокой цене свое продать „за шмат гнилой колбасы“, готовы предать все, чему поклонялись родители, став „дядями отечества чужого“, лить кровь „не за Украину, а за ее палача“»?[658].

С изменением этнонима Москва выиграла все; украинцы и белорусы же все потеряли. «Именно изменение этнонима дало московитам возможность присвоить и все те размахом и богатством достойные удивления культурные и политические достояния, которые создали в давних временах мечом и словом сыны Руси. Царь перенял греческий термин Россия, чтобы таким образом идеологически объединить Московщину с Украиной. Слова „Русь“ в этих целях он поэтому не употреблял, потому что в Московщине слово „Русь“ среди простого народа не употреблялось, а вместо этого на Руси-Украине (а также в соседних краях и в целой Европе) слово „Русь“ означало тогда лишь нашу, истинную Русь-Украину. В целой Европе знали, что „Русь“ — это край над Сяном, Бугом, Днестром, Днепром, а зато Московщину называли тогда в Европе не иначе как „Московщиною“ (на латыни: Moscovita, по-немецки: Moskowitien и т. д.).

Если бы Петр Великий принял название „Русь“ как название своего московского государства, то из-за этого настала бы смута, нежелательная для его политических замыслов, потому что люди могли бы себе думать, что Московщина — это часть нашей исконной Руси. Тем временем царь Петр I желал себе соединить Русь-Украину с Московщиною в одно тело, но так, чтобы ясно было, что Московщина является сердцевиной, а наша Русь-Украина лишь прищепка к его главному московскому пню. Вот поэтому ухватился он за это слово „Россия“, употребляемое в те времена некоторыми нашими церковными писателями (а не употребляемое ни среди народа нашего, ни среди народа московского) и назвал тем словом целое свое Московское государство, в состав которого входила уже и Украина с левой стороны Днепра. План его был ясен — лишь бы под новым названием соединить хитро в одно тело Московщину и исконную Русь-Украину»[659].

Таким образом изменение названия московского государства бросило вызов идентичности украинского народа.

ХV. Русины

С XIV–XVII ст. в научном обращении существует большое количество исторических документов (политических, юридических, церковных), которые не оставляют наименьшего сомнения, что и в литовско-русскую и в последующую — казацкую эпоху национальная территория Украины именовалась дальше Русью, а ее жители — русинами. Это подтверждают тогдашние летописи, хроники, мемуары, поземельные акты, привилегии-подати, завещания, книги записей Литовской метрического свидетельства, Русского метрического свидетельства и т. д. Например, киевского воеводу Константина Острожского (1526–1608) в тогдашних документах постоянно называют русином[660]. Мелетий Смотрицкий так писал на пороге XVII ст. о национальной идентичности: «Не вера делает Русина русином, Поляка поляком, Литвина литвином, а рождение и кровь русская, польская и литовская»[661]. У Смотрицкого «русин» — это не кто другой как украинец. В 1620 г. черкасский подстароста Семен Лыко прокомментировал королевский судебный иск, написанный к нему на польском языке, таким образом: «то страхи на ляхи, а я-м русин. Відаєт король его мл., жем русин, а позви міні по полску шлеть»[662]. Известнейший полемист Иван Вишенский подписывался так: «Іоан русин Вышенскій»[663]. Или запись, датированная 1616 г. «И о той дорозе вашей што и ляхомъ и русиномъ ся указовать»[664].

Анализ огромного количества источников дал М. Грушевскому основание утверждать, что подольская и, в частности барская, окраинная шляхта в XVI ст. именовалась в официальных материалах «русинами»[665].

В работе «Хмельнитчина 1648–1649 в современных стихах», опровергая тезис польских историков (добавим и российских) о якобы исключительно социальном, а не национальном характере Хмельнитчины, И. Франко рассматривает тогдашние польские стихи, из которых единодушно вытекает, «что сие было восстание русского люда. Русь поднялась против поляков, Русь хочет выгнать ляхов за свои границы»[666]. В стихах говорится: «Nigdy sie Mazur z Rusinem nie zgodzi» (никогда поляк не согласится с русином)[667].

Классик старопольской литературы Б. Зиморович (1597–1677) в цикле стихов «Sielanki nowe ruski» так изображает польско-русский национальный антагонизм: