Украденное имя

Мысль К. Маркса частично подтверждают современные исследователи: «Московские князья первой половины XIV ст. роднились с ханами и в полном согласии с ними подвергали опустошению земли своих соперников на Руси»[430].

Подобно высказался модный сегодня российский историк Л. Гумилёв: «Москва не продолжала традиции Киева… заменивши ее другими нормами поведения, заимствованными более всего у монголов»[431]. Интересной является точка зрения Президента Республики Татарстан Минтимера Шаймиева: «Благодаря Золотой Орде русские княжества, которые занимались междоусобной борьбой, объединились вокруг Москвы. Не будь хана с него жесткими законами, системой коммуникаций и поголовным учетом населения — не было бы и Великой России… Империи возникают и распадаются. Такая же судьба выпала Золотой Орде, на базе которой возникли Казанское, Астраханское, Сибирское, Крымское, Касимовское ханства и Московия, которая объединила вокруг себя русские княжества»[432].

Вообще о роли монголо-татар в процессе образования Московии среди российских историков господствуют противоречивые оценки. Часть из них (Болтин, Соловьев и др.) не придают этой роли большого значения. Другие (Ключевский, Платонов, Покровский и особенно т. н. «евразийцы»), наоборот, подчеркивают решающую роль монголо-татар в формировании Московского государства. Карамзин считал, что Москва своим подъемом обязана ханам. Костомаров усиление Москвы объяснял татарской помощью: заимствованием у них идей самодержавия. Бестужев-Рюмин считает, что общение московских князей с ханами выработало у них особую ловкость и такт. Во всяком случае роль эта была довольно значительной. «При содействии ханов, то есть при опоре на их силу и благодаря использованию для политических целей религиозной власти митрополита „всея Руси“, который имел свой „стол“ в Москве, образовалось сильное ядро из Московского княжества»[433].

Великий князь московский (титул с 1462 г.) Иван Васильевич, по наущению Папы Римского, который стремился таким образом добиться объединения церквей, вступает в брак с осиротевшей племянницей последнего византийского императора эмигранткой Софией Палеолог. К тому времени Византийское государство под ударами турок прекратило свое существование. «Эта царевна, известная тогда в Европе своей редчайшей полнотой, привезла в Москву очень тонкий ум и получила здесь весьма уважительное положение. Бояре XV ст. приписывали ей все неприятные им нововведения, которые с того времени появлялись при московском дворе»[434].

О выдающейся роли «Грекули» Софии Палеолог в московской истории общеизвестно: благодаря ей приглашенные итальянские мастера М. Руффо и П. Солари, вместо примитивных земляных валов, возводят из кирпича кремлевские ограды и башни и Грановитую палату для приемов. Тогда же Аристотель Фиораванти сооружает Успенский собор, а Бон Фрязин[435] — колокольню. Благодаря Софии Палеолог византийский двуглавый орел становится московским государственным гербом, и именно под ее влиянием Иван III принимает титул великого князя «всея Руси» после смерти митрополита «Киевского и всея Руси» Ионы. «Появление византийской царевны на российском престоле составило целую эпоху в истории Москвы. С этим событием связывают много фактов более поздних времен — и освобождение российской земли от татарского ярма, и территориальный рост государства Ивана III, и внутреннюю борьбу политических сил, и, в конце концов, художественный прогресс Москвы. Вместе с Софией Палеолог прибыли греки и итальянцы. Они принесли с собой новые идеи»[436]. Итальянцы (их называли «фрязами»), обычные к блестящей архитектуре своей родины, к великолепию папского Рима, взялись перестраивать хаотичную мешанину убогих жилищ, которая была до сих пор резиденцией московского князя. Кстати, со временем, снова же преимущественно итальянские архитекторы построили новую царскую резиденцию в Петербурге. Однако влияние греков из кортежа Софии Палеолог на судьбу России было значительно более глубоким, чем итальянцев. Греки привили Москве историческую ненависть к Западу, в частности к Папе Римскому и католической церкви, ненависть, которая живет в России и до сих пор. По словам современного автора, «попытки навязать западноевропейское понимание нового мирового порядка не имеют под собой какого-либо основания, не отвечают религиозно-этической системе ценностей российского народа»[437]. Именно тогда утвердилось московское ответвление византийской цивилизации — противопоставленное и враждебное западному миру. Поэтому к XVII ст. Московщина жила почти отделено от Европы, заведя деспотический порядок наподобие погибшей Византии. Традиционное российское сознание по своей сущности ориентировалось на стойкое непринятие культуры Запада как чужой, вражеской и чрезвычайно опасной, которая идет от дьявола. Такой она осталась до сих пор.

«Удивленная Европа, которая в начале царствования Ивана III едва подозревала о существовании Московии, затиснутой между Литвой и татарами, — была ошарашена внезапным появлением огромной империи на ее восточных границах»[438]. В 1523 г. к папскому престолу прибыл московский посол Герасимов. В окружении Папы Климента VII находился знаменитый врач и писатель Паоло Иовий. Со слов московского посла, он написал книжку «Libellus de legatione Basilii magni Principis Moschoviae ad Clementeni VII…», успех которой был чрезвычайный. На протяжении XVI ст. вышло свыше двадцати ее изданий и много переводов. Вот так в Западной Европе состоялось географическое открытие до сих пор не знаемой Московии[439]. Государственный порядок этого новообразованного государства принципиально отличался от Киевского государства. «Киевское государство отличалось следующей знаменательной приметой: оно объединяло преимущественно восточную, греко-византийскую религиозную и культурную традицию с преимущественно западной общественной и политической структурой. Красноречивый факт, что политический византизм остался целиком чужд Киевской Руси. Византийская теократия со временем привилась в Московском царстве, во времена его подъема, где она соединилась с государственной организацией, сформированной наподобие ориентального деспотизма Золотой Орды. В домонгольской Руси, как на средневековом Западе и в отличие от Византии и Москвы, государственная и церковная власти были не слитыми, а разделенными, причем каждая из них была автономной в своей собственной сфере. Государственность Киева носила на себе выразительную печать духа свободы. Этому способствовали следующие факторы: общественный порядок, который характеризовали договорные отношения; уважение к правам и достоинству индивидуума; ограничение монархической власти князя боярским советом и народным вечем; самоуправляемая жизнь городских общин; территориальная децентрализация на квазифедеративный манер. И этот свободолюбивый, европейский по своей сути, дух присущий и украинским государственным организациям более поздних эпох»[440]. С 1458 г. Русская православная церковь окончательно поделилась на две митрополии: киевскую и московскую. Киевские митрополиты титулуются как «митрополит Киевский, Галицкий и всей Руси». Глава новосозданного Московского патриархата, чтобы не выглядеть низшим перед митрополитом Киевским, тоже начинает употреблять в своем титуле формулу «всея Руси».

В свою очередь, Иван III, чтобы не выглядеть ниже патриарха, начинает титуловать себя «великим князем Московским и всея Руси». Этот титул сохранился и у его преемников, но к названию страны он не был причастен. «Однако они, — пишет о преемниках знаменитый исследователь истории российского права В. Сергеевич, — не ограничиваются титулом „государя всея Руси“, а прибавляют к нему старый титул „великого князя Владимирского, Московского, Новгородского и проч.“»[441]. Это понятно. Для московских митрополитов титул «всея Руси» совсем не соответствовал действительности.

«Впервые „государем и самодержцем всея Руси“ Иван III был назван в „Извещении о пасхалии“ митрополита Зосимы (1492 г.). А в 1497 г. на великокняжеской печати впервые появляется двуглавый орел — византийский и имперский государственный герб»[442].

В таком положении находились великие князья московские. «Они ничем не владели на Руси Приднепровской и отнюдь не были князьями всех русских людей»[443]. Уместно будет здесь отметить, что еще в 1246 г. титул «всея Руси» получил вместе с королевской короной из рук легата Папы Римского Иннокентия IV Данил Романович, который на самом деле тогда властвовал над всей Русью в древнем этнографическом понимании этого термина.

Именно на том факте, что Иван III Васильевич принял тогдашний сугубо церковный титул «всея Руси», какой, повторяем, на сегодняшний день сохраняется в употреблении в киевской и московской православных церквях, построены все спекуляции российских историков о переименовании Залесья в Русь. На самом деле ни государство Ивана III, ни государство его преемников, вплоть до 1721 г., никогда официально не именовалась Русью. В конце концов, если говорить точно, название «Русь» как название государства после гибели Киевской империи никогда нигде не воспроизводились, если не учитывать строф царского гимна. В 1833 г. Николай I распорядился написать российский гимн. До этого с 1816 г. в России официально использовался английский гимн. Новый гимн, где первая строфа «Боже, царя храни» является точным переводом английского гимна, имеет такие слова:

Перводержавную Русь православную, Боже, царя, царя храни!

Появилась «Русь», что выглядело совсем архаично, и в тексте сталинского гимна: «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки единая Русь».

Старые княжеские традиции сохранились только на землях Руси-Украины. В восстановленном украинском государстве воссоздан древнерусский геральдический знак св. Владимира — тризуб. Сине-желтые цвета также свидетельствуют о старых традициях княжеских времен. Между прочим, для справки, голландские национальные краски: красно-бело-синяя — стали со времен Петра I российским государственным флагом.

«Когда на престол вступил Иван III, Большое княжество Московское было сравнительно небольшим государством. Его территория не превышала 430 тыс. кв. км»[444]. После завоевания огромных земель Великого Новгорода, которые доходили аж до Белого моря и Урала, территория Московии возросла до свыше 2 млн кв. км, то есть увеличилась сразу в шесть раз! Это стратегически укрепило Московское государство, разожгло ее агрессивные аппетиты к другим славянским землям. В самый раз тогда, при Иване III, началось оформление полного титула князя «всея Руси». «Титул „государь всея Руси“ нельзя было, — пишет английский историк, — обосновать ни историей, ни политической реальностью. Он принадлежит к той самой категории, что и претензии английских королей на Францию. В 1490-х годах, через два с половиной века спустя, после того как исчезли все следы единой Киевской Руси, этот титул имел такую же степень достоверности, которой радовался бы и король Франции, если бы, воюя с Немецкой империей, провозгласил себя „властителем всех франков“. В то время этот титул противоречил отдельной идентичности, которой приобрели „русины“ Литвы, отличаясь от „россиян“ Москвы. И в самом деле, этот титул представлялся литовцам таким нереальным, что они согласились его признать как мизерную цену за Иванову благосклонность. Тогда они ни о чем и не догадывались, хотя уступили идеологический краеугольный камень территориальных амбиций, которые россияне потом будут утверждать полтысячелетия»[445]. Титул «всея Руси» стал в скором времени для правителей Московии основанием для вынашивания аннексионистских планов. Захватническую политику средневековой Московии в российской историографии часто маскируют понятием «собирания русских земель».

«В политической истории Московской Руси насобиралось видимо-невидимо ничем не подтвержденных „общих мест“, фальшивых знаний и представлений, даже следов прямых фальсификаций, которые издавна вошли в школьные учебники и широко популяризируются в литературе и искусстве»[446]. Среди них — миф о так называемом «собирании русских земель». Дескать, Русь рассыпалась и московские князья начали собирать ее снова. «Но мы уже знаем, что говорить о едином „русском государстве“ в киевскую эпоху можно лишь через явное недоразумение. Выражение „русская земля“ знакомо из летописи и из поэтических произведений того времени: им обозначали киевскую область, поскольку Киеву принадлежала гегемония во всей южной Руси. Из Новгорода или Владимира ездили „в Русь“, однако ни Новгород, ни Владимир Русью не были. Рассыпаться было ничему — итак, нечего было и „собирать“»[447].

С момента своего возникновения и на протяжении веков Московия оставалась для своих соседей грозной агрессивной силой, постоянно нацеленной на завоевание каждый раз новых и новых земель. «Москва была военной монархией»[448]. Корни агрессивности тянутся, — как отмечает известный белорусский правозащитник Зенон Пазьняк, — «еще со времен Золотой Орды и монгольского ярма, из идеологии и учения цезаропапизма (подчиненность церковной власти государству), перенятых в Византии вместе с восточным христианством, которые как можно лучше отвечали деспотическому образу мышления. В конце XV ст. Россия переняла не только византийские символы, а и основные принципы византийской имперской политики (в отличие от римской ее делали „чужими руками“ — раскалывали сообщества соседей, натравливали одного соседа на другого). В историческом развитии соединение этих принципов с жестокостью монголо-ордынских традиций дало ужасные результаты: петровщина, аракчеевщина, муравьевщина, сталинщина, ленинизм. Образовался особый тип жестокого имперского общества с неограниченным сервильным сознанием, где личность не защищена ничем, ни перед кем и ни перед чем. Личность — ничто перед государством. Унижение человеческой личности стало способом самоутверждения в этом государстве»[449].

Расположенный на главном водном пути «из варяг в греки» торговый город Новгород постоянно поддерживал тесные связи с Киевом. Кто княжил в Киеве, тот владел Новгородом. С середины XII ст., после смерти Владимира Мономаха, в период княжеских междоусобиц, Новгород с прилегающими землями («пятинами») отделился в независимую республику — «Господин Великий Новгород». Однако тесные связи с Киевом не перерывались, возможно, потому что «новгородцы были южного происхождения»[450]. Российский этнограф Д. Зеленин, вслед за выдающимся российским лингвистом А. Шахматовым, считал население Новгорода принадлежащим к отдельному, четвертому (вопреки россиянам, украинцам, белорусам) славянскому народу на Востоке Европы. С этнографической и с языково-диалектной точки зрения, по мнению этих авторитетных исследователей, «северорусский народ» резко отличался от народа Суздальщины[451]. Дальнейшее развитие «северорусского народа» трагически оборвала грубая агрессия Москвы. Заграбавши в 1478 г. Новгородскую республику, Иван III обложил население грабительской контрибуцией, провел массовые экзекуции и депортировал 72 тыс. душ в Московию. Массовые экзекуции и депортации, вызванные антимосковскими настроениями новгородцев, происходили и позднее. Жители Новгорода еще долго проявляли свое отличие от московцев. «Когда впервые, — писал Костомаров, — я услышал новгородский говор, я принял говорящего за малороссиянина, который будто силится говорить по-великорусски»[452]. По наблюдению Костомарова, население Новгородщины даже в XIX ст. употребляло много слов, которых не знал российский язык, как, например, «коваль», «парубок», «шукать», «жона», «дівиця», «травиця», «що» вместо «что» и т. д. Основным типом сельского поселения на Залесье была «деревня», а в Новгороде основной тип сельского поселения назывался «селом»[453].

История республик Великий Новгород и Псков, которые стали объектом московской агрессии, завершилась трагически. Новгородско-Псковская нация была Москвой ликвидирована и ассимилирована полностью[454].

К. Маркс, кстати, рассматривал московское завоевание Новгорода как реакционный акт[455]. «Иван III не удовлетворился снятием колокола и уничтожением веча и звания посадника — Иван уничтожил Новгород на корню, переселил его жителей в разные края, подчиненные Московскому государству и заменил первоначальное население новым, чуждым местных традиций. Опустошение Новгородской земли осуществилось в чрезвычайной степени и было более значительным, чем обычно предполагают»[456].

В 1570 г. при Иване Грозном были снова проведены массовые экзекуции, большие конфискации имущества и депортации. Последний новгородский летописец описал эти московские зверства. Приводим отрывок: «И повелел государь приводити из Великого Новаграда владычных боляр, и иных многих служивых детей боярских, и гостей, и всяких градских и приказных людей, и изрядных и именитых торговых людей, и жен их и детей, пред себя. И повелел государь их пред собою горце и люте и безчеловечне различными муками мучити, и по многих неисповедимых горких различных муках повеле государь телеса их некоею составною мудростию огненною поджигати, иже именуется поджар; и своим государевым детем боярским повелевает государ тех мученых и поджареных людей за руки и за ноги и за главы онако вязати, различно, тонкими ужищи, и привязывати их повеле по человеку к санем, и повели их быстро за санми влещи на великий Волховский мост и метати с мосту в реку Волхов. А жены их и дети, мужеский пол и женский, повеле государь привозити их на великий Волховский мост и возводити на высоту, иже ту устроено место, и вязаху за руци и за ноги онако назад, а младенцев к матерем своим вязаху, и с великия высоты повеле государь метати их в воду в реку Волхов. И иные в ту пору государевы люди, дети боярские и воинские люди, в малых судех ездаху по реке Волхову со оружием, с рогатыни и с копьи и с багры и с топоры: и которые люди, мужи и жены и всяк возраст, из глубины речной вверх на воду спловет, и они, прихватывая багры, тех людей копьи и рогатынями прободаху, и топоры секуще во глубину речную без милости сурово погружаху, предающе их лютой и горцей смерти»[457].

Этнографы и диалектологи по сей день отличают жителей бывших Новгородской, Вятской, Вологодской и других северных губерний от жителей Рязанской, Тамбовской, Тульской и других центральных губерний России. То есть до сих пор существует различие между потомками новгородцев и населением бывшей Московии. Костомаров считал, что в новгородской земле «было свое наречие, близкое южно-русскому. Близость эта до сих пор еще впечатляющая для уроженца южной Руси»[458].

Как уже отмечалось, титул «Государя всея Руси» Иван III принял 1493 г. после завоевания Новгородской земли. С древним населением этой земли связаны эпические песни княжеского времени, которое их в XIX ст. назвали «былины» (народное название — «старины»). Былины делятся на циклы.

Наиболее значительными являются героико-патриотические «богатырские», киевского цикла, образы и сюжеты которых связаны с Киевом, а также с Галицко-Волынской и Черниговской землями. По мнению украинских исследователей, былины исчезли из украинской народной памяти в XVII ст., когда новые бурные исторические события послужили причиной создания героического эпоса казацких дум. Отсутствие былин в Украине дало повод для спекуляций относительно причастности Москвы к киевскому наследству. «Относительно фольклора, то мы отметим лишь один замечательный яркий факт: былины Киевского цикла, где фигурируют исторические киевские князья среди степной природы украинского юга, были потом забыты на своей родине, но хорошо сохранились у братского народа — великоруссов… Факт чрезвычайно редкий в истории народов!»[459].

Исследование географического распространения былин показало, что былины «сосредоточены в основном на Европейском Севере, в Архангельской и Олонецкой губерниях… Ничего подобного нет в других губерниях России»[460]. А попали былины на Север в связи с новгородской колонизацией. «Все это позволяет предположить, что былины, которые дошли до нас, в прошлом — это достояние исключительно Новгородской земли, откуда позднее распространились с колонизационным потоком»[461]. На территории Залесья, как установили исследователи, в XIV–XV ст. и позднее былины не бытовали. Итак, былины сохранились только среди остатков уничтоженного Москвой новгородского этноса. «Великоруссы» к ним абсолютно не причастны.

X. Сохраненные традиции

Веками украинцы сохраняли на этнической территории свое старое название «Русь», «русины». Так себя называли и в большом княжестве Литовском и этим же названием «Русь» или официально «Русским воеводством» именовали поляки захваченную в XIV ст. Галицию. В XV ст. Русское воеводство состояло из Львовской, Перемышльской и Сяноцкой земель; от конца XV или с начала XVI ст. к нему принадлежала и Холмская земля. Название «Русь» имело во всякое время и официальный, и народный характер. «Они хотят нас всех Русь на польскую веру перекрестить», — жаловался один житель 1511 г.[462] Доктор Ф. Скорина в предисловии к изданному им в 1517 г. Псалтыре, пишет, что он этот перевод сделал для того, чтобы «мои братья, Русь, простой народ, когда будут читать, могли бы лучше понять»[463]. Тогда же Скорина выдает Святое Писание, называет его «Библия Руска». «Он не назвал ее „белорусской“, из чего следует, что тогдашняя белорусская интеллигенция, духовенство и шляхта считали себя русским, а не белорусским народом»[464].

Кальвинистский пастор Будний издал в 1562 г. староукраинским языком протестантский катехизис «для простого люду, народу Руси и христианских руских детей»[465]. Другой протестант Василий Тяпинский пишет в предисловии к переводу Евангелия 1570 г., что он работал для русского народа[466]. В написанном в начале XVI ст. в монастыре Супрасли возле Белостока панегирике читаем похвалу русскому князю Костянтину Острожскому за то, что он побил «силу большую московскую». Как видим, «предки украинцев и белорусов называли себя русинами, но не признавали за русинов москалей»[467]. В третьей редакции Литовского Устава от 1566 г. помещено известное указание, которое обязует всех писарей знать русский язык и все служебные документы лишь этим языком писать: «А писарь земський маєть по руску литерами і словы вси листи, выписы и позвы писати»[468]. В своем заявлении в марте 1593 г. Львовское братство указывало: «Обновилась давняя вражда в польском народе против народа русского… Хотят этот город Львов, самое главное в русском уезде (стране), церкви и людей, цеха и ремесленников к своему папскому послушанию возвратить и к новому календарю народ наш русский принудить»[469]. Жалоба от 1595 г. на Львовский городской совет подается от лица «всего народа русского греческой религии»[470]. Львовский епископ Гедеон Балабан в письме 1598 г. писал об угнетении «ненавистных врагов и супостатов наших — ляхов, которые пристрастно стараются, чтобы наш русский бедный народ вконец возвратить и совсем искоренить»[471]. В львовских городских книгах с 1599 г. удостоверено термин «русская нация» (Natio Ruthenica)[472]. В «Ламенте» послов Львовского братства на Варшавский сейм 1609 г. речь идет про «стародавний, натуральный (туземный) народ наш русский»[473]. Львовские ремесленники в своем заявлении в 1599 г. подчеркивали: «Мы не прохиндеи, но в земле нашей родной русской живем»[474]. В другом документе мещане упрекают польских захватчиков, которые «к нам, Руси, прийдя, с нами, Русью, Руси за давними правами и основаниями, обычаями и порядками не хотят жить»[475].

В 1517 г. выходит на латыни «Трактат о двух Сарматиях» польского ученого-гуманиста Матвея Меховиты. «Соблюдая вслед за западноевропейскими гуманистами птоломеевскую ономастическую традицию, Меховита называет Восточную Европу „Сарматиею“, а в ней выделяет „Русь“ и „Московию“ как разные этноисторические образования. Соответственно „русами“ или „рутенцами“ он называет украинцев, а россияне выступают у него под названием „москов“ или „московитов“»[476]. Такая этнонимическая система взглядов на Восточную Европу прочно утвердилась в Литовско-Польском государстве XVI ст.

И в казацкое время украинцы продолжали называть свою землю старым названием Русь, а себя русинами, потому что не было и не могло быть, как утверждают историки, пропасти между киево-русским и казацким периодами истории. Научные факты неопровержимо свидетельствуют, что материальная культура казацкой Украины непосредственно выросла из культуры Руси. Это касается традиционной украинской керамики, жилья, церковной архитектуры, народной одежды. Казачество было наследником дружинных традиций Руси. Их связывают рыцарский кодекс поведения, родственный принцип устройства ватаг, культ меча, сабли, коня, святые-покровители (Божья Мать Покрова, св. Юрий-Змееборец), внешность (хохол, усы, бритье бороды) и другие признаки. В мемориале православных владык к польскому правительству от 1621 г. утверждалось: «Относительно казаков — то о сих рыцарских людях знаем, что они наш род, наши братья и правоверные христиане… Они имеют природную смекалку и Богом дарованный ум, и ревностность и любовь к вере, набожность и церковь между ними живут и процветают, наверняка, издавна. Сие же потому, что то племя знаменитого народа Русского, из семян Яфетового, что воевало Греческое цесарство морем Черным и сухопутно. Сие из того поколения войско, которое за Олега, монарха русского, в своих моноксилях по морю и по земле (приработавши к лодкам колеса) плавало и Константинополь штурмовало»[477]. Богдан Хмельницкий называет себя (1649 г.) «князем Руси», «гетманом запорожским и властителем всей Руси»[478]. Свой народ он называет «русский» и намеревается освободить «всю Русь» от польского господства[479]. Он говорил: «Бог дал мне то, что я есть единовластный русский самодержец»[480]. У сознания тогдашних писателей-полемистов (Станислава Ориховского, Яна Вислицкого) Корона (собственно Польша) и Русь четко этнически разграничивались. «Языковые, вероисповедальные и культурно-исторические отличия между Русью и Польшей не сглаживались и в следующие столетия. Они вызвали появление в XVIII ст. политического группировки шляхты, которая самоочерчивалась как „нация русская“»[481].

Так, преемник Хмельницкого гетман Иван Выговский ведет 1658 г. переговоры с поляками относительно образования федерации Польши, Литвы и Украины, последняя должна была называться Большое княжество русское. Текст Гадяцкого трактата от 1658 г., написанный по обычаям того времени макароническим польско-латинским языком, пересыпан фразами: «земля руска», «народ руский», «войско руске», «язык руский». Все эти строки касаются Украины и украинцев, российского царя называют «царь московский». «Главные пункты Гадяцкого соглашения следующие: Украина над Днепром, то есть земли, которые представляли тогдашние воеводства: Киевское, Черниговское и Брацлавское, создают Большое Княжество Русское»[482]. В конце Гадяцкого трактата стоит подпись Ивана Выговского: «Jan Wyhowski Hetman woysk ruskich, ręką własną», то есть: «Выговский гетман войск русских собственной рукой»[483]. Гетман Петро Дорошенко во время переговоров с поляками в 1669 г. говорит об обособлении от Польши всех земель, где проживает русский народ, в автономное казацкое государство. Он подробно очерчивает границы этого будущего государства (от Путивля до Перемышля), которые целиком совпадали с украинскими этническими границами[484]. Эту территорию украинская шляхта осознавала своей родиной. Украинская родовая шляхта в XV — первой половине XVII ст. берегла традиции давней политической обособленности, независимо от вероисповедания, называя себя «русским народом»[485].

Название «Русь» в понятии теперешней Украины веками сохранялось в практическом обиходе по всей Западной Европе, пока там еще твердо придерживались латинской терминологической традиции. В Гильдеслейской хронике ок. 1030 г. говорится о смерти во время охоты Имриха (Емерика — сына венгерского короля Стефана I), которому дают титул «dux Ruizorum», то есть «воевода русинов». Летописец Лямберг под 1075 г. рассказывает о встрече императора Генриха IV с изгнанным из Киева великим князем Киевским Изяславом-Димитрием и называет его Ruzenorum rex Demetrius (правитель, князь русинов Дмитрий)[486].

В другой летописи ок. 1089 г. речь идет о бракосочетании императора Генриха IV с дочерью Ruthenorum regis (правителя, князя русинов)[487]. Более поздний летописец, известный под псевдонимом Аноним Гал (XI — нач. XII ст.), тоже пользуется этими названиями: Ruthenorum rex (правитель, князь русинов), regnum Ruthenorum (княжество русинов).

В книге Vita Chuonradi о зальцбургском архиепископе Конраде ок. 1131 г. записано, что, когда посол от Конрада прибыл к венгерскому королю, последний находился тогда in marcha Ruthenorum, то есть в стране русинов. Эту же название находим у английского энциклопедиста XIII ст. Бартоломея: «Ruthenia magna opulentaque terra» (Рутения большая и зажиточная страна).

В Monumenta Germaniae говорится о короле русинов Льве: Leonem regem Ruthenorum (Лев — король русинов).

Папа Климентий VIII по случаю Берестейской унии от 1596 г. велел выбить серебряную медаль с надписью «Ruthenis receptis 1596» (Медаль по случаю возвращения). Известны слова и Папы Урбана VIII: «О mei Rutheni, per vos ego Orientem convertendum spero (О мои русины, я надеюсь, что благодаря вам восток обратится)». Заметим, что название «Rutheni» проходит не только в папских буллах, «а во всех западноевропейских летописях и документах, которые лишь занимались Русинами»[488].

С XIV–XV ст. ст. название «русины» — Rutheni часто появляется в латинских хрониках польских авторов («Historia polonicae» Я. Длугоша (т. 9, кн. 6) и других). Если мы уж упомянули о поляках, то надо помнить, что с XV ст. по XIX ст. в польской исторической, художественной и публицистической литературе, а также в правительственных актах бытовали сроки «Москва», «московский», «москаль». Довольно сказать, что самый большой польский поэт Адам Мицкевич постоянно употреблял такой этноним. Даже свой стих, якобы посвященный А. С. Пушкину, назвал «Do przyjaciol moskali», то есть «Приятелю-москалю». Неофициально этноним «москаль» широко бытует среди поляков по сей день.

Новообразованная Московия в глазах тогдашних западных европейцев отнюдь не могла отождествляться с хорошо известной им Рутенией, а московиты — с рутенцами. «Надо сказать, что иностранцы, которые посетили Россию во второй половине XVII ст. (Павел Алеппский, А. Мейерберг, А. Олеарий и др.), считали Московию и Украину разными государствами, населенными отличными народами, каждый со своим собственным языком, бытом, правами»[489]. В Большом княжестве Литовском, а также в Речи Посполитой употреблялся только термин «Московское государство», «Московское княжество», «Москва». «Под влиянием продолжительного общения с послами Речи Посполитой термин Московское государство употребил Иван IV в своем послании английской королеве Елизавете I от 1570 г. Такое самоназвание образовалось в Смутные времена, точнее в 1612–1617 гг., когда территория Российского царства оставалась усеченной, ее северо-западные земли, новгородские земли, находились во власти шведов, а в связи с этим избрание первого царя из династии Романовых состоялось лишь на престол Московского государства»[490]. Так что иностранцы с XV ст. и вплоть до конца XVII ст. знали и употребляли термин «Московское государство», а не «Русь». Когда Иван III захотел предоставить своему титулу «великий князь всея Руси» не почетное, а юридическое значение, это стало предметом острой дипломатической борьбы с Большим княжеством Литовским[491].

Западные дипломаты во всякое время «называли царских послов „les Ambassadeurs Moscovites“, потому что Московия присваивает название „Россия“ лишь при царе Петре I»[492]. О практике употребления иностранцами термина «Русь» так пишет Костомаров: «Название „русь“ за нынешним южно-русским народом перешло и к иностранцам, и все стали называть Русью не всю совокупность славянских племен материка тогдашней России, а собственно юго-запад России, населенный той частью славянского племени, по которому теперь утверждается название южнорусского или малорусского»[493].

Герберштейн, посол цесаря Максимилиана II к Москве, публикует в 1549 г. «Rerum Moskoviticarum commentarii» («Записки о московских делах»), где выразительно отделяет Московию от Руси, то есть от Украины, западные границы которой, по его утверждению, проходят близ Кракова.

Герберштейн предостерегает австрийского эрцгерцога Фердинанда не титуловать в своих верительных грамотах «московита» императором всея Руссии[494]. Подобное находим в заметках Михалона Литвина от 1550 г. «De moribus tartarum lituanorum et moschorum» («Обычаи татар, литовцев и московитов»). Итальянец Гуагнино издает в 1581 г. известную работу «Sarmatiae Europae descripto» («Описание Сарматии и Европы»), в которой тоже четко разграничивает названия «Polonia, Russia, Livonia и Moschovia». На гравюре немецкого картографа Себастиана Мюнстера «Госпожа Европа» с XV ст. возле Ливонии, выше Скифии, указанная Московия (Moscovia). В описании европейской гравюры 1650 г. отмечается, что Украина подается как отдельное государство, а отдельно Московия[495]. Как свидетельствует хотя бы огромный резонанс «Трактата о двух Сарматиях» (1517) польского гуманиста М. Меховити или «Заметок о Московии» (1549) немецкого ученого С. Герберштейна, описания Восточной Европы, в частности Московии, вызвали в гуманистических кругах Европы не меньший интерес, чем описания недавно открытой Америки. В конце XV ст. и в начале XVI ст. жгучей проблемой для географов Европы было найти удобный путь к сказочной Индии и таинственному Китаю. О шарообразности Земли им стало уже известно. Поиски обратились на северо-восток, надеялись именно тем путем выйти к Индии и Китаю. Так впервые в поле зрения картографов попадается новообразованная Московия. Тогда же изготовлено несколько карт, но географическая достоверность их весьма низкая. «Московия была мало известна в Западной Европе: карта Мартына Вальдзеемюллера 1516 г. с ее смешением неправильно понятных купеческих маршрутов с устаревшими данными Клавдия Птолемея явным образом свидетельствовала о беспомощности североевропейской картографии. Даже в соседний с Россией Польше ученые очень невыразительно представляли себе глубины российских земель: например, ректор Краковского университета Матвей Меховский считал (1518 г.), что Волга впадает в Черное море»[496]. Московию не воспринимали частью Европы. «В XV ст. для западных картографов было очевидным, что „Большая Тартария“ — то есть Московская Русь — размещенная вне Европы»[497]. 1575 г. известный в те времена французский придворный географ Андре Теве выдал «Всемирную космографию», одну из первых в Европе вообще. Он выразительно отличает Русь-Украину от Москвы и Польши. «Древние географы раньше, чем другие чужие книгочеи, начинают употреблять на картах вместо книжных народные названия городов, рек, краев и др. К этому их в большой мере побуждали практические нужды. В давние времена купцы, дипломаты, посланники и другие путешествовали на конях и должны были расспрашивать путь у местного населения»[498]. К XVII ст. картографы называли Московию Татарией. 1690 г. в Голландии известный географ Николас Витсен составил карту Московщины, которую назвал «Новая Ландскарта Северной и Восточной Татарии 1687 года», а со временем написал книжку «Северная и Восточная Татария», которую посвятил Петру I[499].

В 1591–1592 гг. в Риме вышла книжка Ботеро «Универсальные реляции». Книжка много раз печаталась на итальянском и других европейских языках. Ботеро, рассказывая о происхождении православия, подчеркивает, что его приняла «вся Московия, вся Русь, вся Литва»[500]. В итальянском описании 1553 г. «Relazione dell' Imperio oducato di Moscovia» («Сведения о Московском государстве») говорится, что на востоке Московия граничит с татарами, а с Русью (la Rossia) и Литвой возле Днепра[501].

Знаменитейшая книга французского инженера Гийома Левассера де Боплана, написанная в начале 50-х гг. XVII ст., называет всю Украину по-латыни «Ukraina», а части ее (Подолье, Волынь, Киевщина, Брацлавщина и т. д.) — «pars Ukrainae»[502]. О пространстве ее территории Боплан пишет, что «depuis les confines de la Moscovie jusqu'aux limites de la Transilvanie», то есть «от границ Московии к границам Трансильвании». Украинский народ он целиком отделяет от поляков и московцев, которых зовет московитами. «До XVIII столетия Московия на чужестранных географических картах пишется только Московиею, а ни Русью, ни Россией не носит название и за них не полагает. Название Московии Россией вначале с объясняющими приложениями начинается с XVIII века»[503]. В исследовании, посвященном западноевропейским публикациям о Казатчине, рассматривается, например, произведение выдающегося итальянского историка XVII ст. Майолино Бизаччиони «История гражданских войн последнего времени», которое вышло в 1653 г. Это произведение — первая целостная и завершенная монография об Освободительной войне, включенной в широкую панораму тогдашней европейской истории. Согласно принятой на Западе ономастической традиции Бизаччиони украинские земли называет Русью (Russia). Относительно Российского государства, то он, как, в конце концов, и абсолютное большинство тогдашних западноевропейских авторов, именует ее «Московиею», а Беларусь постоянно выступает у него под названием «Литва»[504]. В 1716 г. в Нюрнберге издан «Atlas novus». «Целая область назначена в тексте от Сяна вплоть до Днепра яко „Russia Rubra“, которой отвечает представленное сейчас параллельное название „Ukraina“ в противовес к северным землям, названным там „Russia Moscovitica“»[505].

В словаре «Baudraud», изданном в Париже в 1701 г. под названием «Ukraine і Russie», читаем об Украине-Руси от Черного моря ко Львову. Московия носит название здесь «Moscovita».

1600 г. в Франкфурте выходит сборная работа под названием «Rerum Moscovitarum autores varii» («Разные авторы истории московитов»), тоже с соответствующими размежеваниями названий. «Относительно итальянских и французских памятников второй половины XVII ст., то они придерживаются старой ономастической традиции в определении Украины и России, то есть первую они называют „Русью“, а другу „Московиею“. Форма „Малороссия“ (Kleinrussland, Petite-Russie, Piccola Russia и т. п.) начинает встречаться в западных памятках лишь с XVII ст.»[506].

Подобных примеров можно привести множество. Представим еще один перечень произведений западноевропейских авторов, изданных в самой России, где постоянно используется термин «Московия»: Ручек Иоан Георг — «Дневник путешествия в Московию (1698–1699)» (перевод и примечание А. Малеина, Спб., 1905); Плейер Оттон — «О нынешнем состоянии государственного управления в Московии (1710 г.)» (Чтения в Обществе истории и древностей Российских. 1874, кн. II); «Путешествие через Московию Корнелия де Бруина при Петре Великом» (Чтения в Обществе истории и древностей Российских. 1872, кн. I, II, V, 1873, кн. I); «Письма и донесения иезуитов в России конца XVII и начала XVIII века», (Спб., 1904). В последнем произведении постоянно встречается: «московитяне», «Московия», «Московское государство» и т. п. Отметим еще такие произведения: Берберины Рафаэль — «Путешествие в Московию Рафаэля Берберина» в кн. «Сказание иностранцев в России в XVI и XVII веке» (Спб., 1840); Витсен Николаас — «Путешествие в Московию. 1664–1665: Дневник» (Спб., 1996); Гейденштейн Г. — «Записки о Московской войне 1578–1582 гг.» (В 5 кн, Спб., 1889); Майерберг А. — «Путешествие в Московию» (М., 1874); Олеярий А. — «Описание путешествия в Московию и Персию и обратно» (Спб., 1905); Рейтенфельс Я. — «Сказания светлейшему герцогу Тосканскому Козьме Третьему в Московии» (М., 1905); Исак Масса — «Краткое известие о Московии в начале XVII века» (М., 1937). В сборнике реляций дипломатов за период правления царей от Ивана Грозного до Алексея Михайловича постоянно встречаются строки «Московия», «московиты»[507].

«Московия, Московития, — утверждает их же энциклопедия, — название, принятое во всей Западной Европе для русского государства, преимущественно времен князей и царей Московских до конца XVIII столетия»[508].

В 1716 г. в немецком городе Гамбурге платными агентами московского правительства был коварно похищен племянник гетмана Ивана Мазепы — полковник шведской гвардии Андрей Войнаровский. Его перевезли в Московщину в казематы Петропавловской крепости, а оттуда после пытки заслали в Сибирь, так что след его потерялся. Коварное похищение Войнаровского произвело сильное впечатление на западноевропейское общество. Многие из тогдашних газет в Германии, Франции и Англии приходили в негодование от варварской расправы «московского» правительства над политическим противником. Мы приведем здесь только отрывок из ноты цесарского посла фон Курцрука магистрату Гамбурга: «Его Цесарское Величество с большой печалью узнал о том, что Достопочтенный магистрат по одностороннему царскому заявлению нарушил азиль имперской территории против кавалера Войнаровского, который искал защиты на этой территории. Достопочтенный магистрат не только арестовал Войнаровского, но оставил в жилье московитского (Moscowitischen) резидента под охраной московитов»[509].

Даже после переименования Петром I в 1721 г. «Московского царства» в «Российскую империю» в Западной Европе еще долго держались старые традиционные термины «Московия», «московиты». Еще в 1869 г. французский политик К. де Лямар писал: «В Европе существует народ, забытый историками, — народ русинов: 121/2 млн — под российским царем и 21/2 млн — под Австро-Венгерской монархией. Народ этот такой же многочисленный, как народ Испании, втрое больший, чем чехи, и равный по количеству всем подданым короны святого Стефана. Этот народ существует, имеет свою историю, отличную от истории Польши и еще больше отличную от истории Московщины. Он имеет свои традиции, свой язык, отдельный от московского и польского, имеет выразительную индивидуальность, за которую борется. История не должна забывать, что до Петра I тот народ, который мы называем рутенами, носил название русских, или русинов, и его земля называлась Русью и Рутениею, а тот народ, который мы ныне зовем русским, назывался москвинами, а их земля — Московиею. В конце прошлого столетия все во Франции и в Европе хорошо умели отличать Русь от Московии»[510]. Выдающийся современный французский историк Фернан Бродель в своей фундаментальной работе «Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII ст. ст.» постоянно называет допетровскую Россию термином Московия. На карте, которая показывает маршруты армянских купцов в XVII ст., территория России называется «Московиею», а территория Украины — «Рутениею»[511] Шарль Монтескье в произведении «О духе законов» (1748) постоянно употребляет термин Московия[512]. В Европе считали, возможно, и не безосновательно, что лишь Екатерина II «высочайшим повелением» подарила московскому народу имя «русские» и запретила ему употреблять имя «московитяни»[513]. Истинно известно, что именно Екатерина II первой остро выступила против официального употребления этнонима «москали»: «Имя Московия, Москов, Москаль, Москвич совсем недавно (!) от полного незнания или же от соседней зависти (!) принято», — поучала немка с санкт-петербургского трона[514].

На христианском Востоке так же не отождествляли московитов с русинами вплоть до XVII ст. Сириец Павел Алеппский отмечает в своем знаменитом описании путешествия в Москву в 1654 г. Русь как Украину, а население бывшего Залесья называет московитами[515].

В 1659 г. армянские купцы дарят царю Алексею трон с такой надписью: «Potentissimo et invicatissimo Moscovitarum imperatori Alexio… Anno D. 1659» («Мощнейшему и самому непобедимому императору московитов Алексею… года Божого 1659»). А вот весомые в своей красноречивости фразы из письма Иерусалимского патриарха Досифея к царю Петру I: «Аще прійдуть отсюда или Сербы, или Греки, или вот иного народа туды, аще бы и случайно были мудрейшія и святейшія особы, Ваше державное и богоутвержденное царство да нікогда сотворит митрополитом или и патриархом Грека, Серба или Русянина, но Московитянов, и не просто Москвитян, но природных Москвитян». И дальше: «Аще великое твое царствие имеет намерение учинити избрание патріарха, да повелит, чтоб не учинилось избрание особых из Козаков и Россіян и Сербян и Греков… но да повелит быти избранию особы из самого Москвича»[516].

Такими были исторически-терминологические традиции до конца XVII ст. Насколько продолжительными были терминологические традиции среди поляков, можно судить хотя бы из того факта, который когда в июне 1917 г. в Киеве состоялся съезд польских организаций, то назвали они себя «Съездом польских организаций на Руси», а не в «Украине», как предлагал кое-кто из делегатов. Старая этнонимика еще сохраняла свою силу.

XI. Московитяне

Названием «Русь» в Литовском государстве означали лишь белорусов и украинцев. Бывшее Залесье литовцы (а также украинцы и белорусы) называли только Московщиною. Как пишет исследователь той эпохи А. Савич, тогдашние «наши источники всю „русскую“ людность Польско-литовского государства как белорусскую, так и украинскую, связанную между собой политическим и культурным единством, объединяют общим термином „Русь“ и „русский“, противопоставляя его термину „Москва“, „московитянин“[517]. Например, в Густынской летописи 1406 г. находим:

„Свидригайло… побеже… ко князю Московському, а паки начать много зла з Москвою творити литовськой земле и Руси“, или под 1415 г.: „Витольд, бачучи, що митрополитове пришедши зъ Москвы… дани отъ священниковъ (на литовсько-рускій територии)… собравши в Московскую землю, сожалех о томъ, еще же розмысли и се да не умаляется богатство земель Руское“. Видатний російський мовознавець кн. Трубецкой підтвердив, що термін „Русь“ означував лише жителів півдня, і далі каже: „Что же касается северян, то с политическим объединением их Москвой у них возобладало специальное имя москвичей, московских людей, московского государства (Московии)“[518].

Многочисленные тогдашние источники убедительно доказывают, что население Украины и Белоруссии четко осознавало свою этническую отделенность от московитян. „Русины-Украинцы почти в целой своей истории являются народом чужим против московских своих соседей.

И эти-то две народности через несколько веков обозначаются отдельными названиями с того времени, с каких пор они известны в истории… Именно бывшие славянские племена в нынешний юго-западной России от века IX, а жители нынешней Волыни и Галиции от века XI носили название Руси или русины, в то время как племена земли Ростовской и Суздальской… от века XV названием „Москва“ определялись“[519].

Захария Копыстенский приводит в своем трактате „Палинодия“ слова князя Константина Острожского о том, что дело церковной унии между православием и католицизмом должно стать делом не только русинов (украинцев, белорусов), а всех народов православного вероисповедания: „Не до двохъ и не до трохъ особь тую быти разуметь речь, але народовъ килку: Грековъ, Москвы и Волоховъ, и при них Болгаровъ, Сербовъ и Македонянъ“[520]. В полемическом произведении „Obrona Verificaciey“ в 1621 г. дается перечень народов, которые послушны Константинопольскому патриарху: болгарский, сербский, словацкий, русский, московский и прочие[521].

В переписке между епископом Ипатием Потием и князем Острожским так описывается судьба христианских плененных в Крыму: „Яко Русь, Москва, Грекове, Поляцы, Влоши, Немцы все невольницы: байрам татарський одностайне съ татарами обходити по неволи мусять…“[522].

Этнонимы „Русь“ и „Москва“ постоянно противопоставляются как два разнородных понятия. В произведении „Оборона унии“ Льва Кревзы (1617 г.) говорится: „Москва выбирала митрополита себе, которого хотела, а наша Русь, удерживая единство с Римом, приняла от папы Пия за своего пастыря Григория“[523].

Захария Копыстенский в упоминавшемся выше произведении „Палинодия“ доказывает, что православная церковь тоже имеет многочисленных ученых и писателей. Пересчитывая сначала разных греков, он дальше утверждает: „Было тежь и въ Росіи (тобто на Русі) нашей дидискаловъ много, а которые писма зоставили, не вспоминаючи старыхъ, новыхъ пятую пару якую… Въ Москве тежъ суть люде мудрій и богослове православный…“[524].

В одной из русских хроник середины XVI ст. так рассказывается о событиях 1500 г.: „Великий князь московский воевал рускую землю и князь великий литовский Александро послал войско свое литовское, и зъхалося войско литовское з московским на Ведрошы и учинили межи собою бои сечу великую…“[525].

В „Летописи Самовидца“ читаем „с тими колмиками и Москвою и козаками гетман Брюховецкий ходил под Белую Церкву“. Или в другом месте: „москалей чотири человека“. Вообще в „Летописи Самовидца“ Московское государство упоминается 12 раз, московское войско — 29 раз, москва как народности упоминается 26 раз[526]. В летописи так описываются события времен бунта Михаила Глинского в 1508 году: „И много в тот час замков руских подалися великому князю московскому“[527]. И дальше: „Князь великий московский Василеи, забывши перемирия и присяге своее, до панства руского войско свое выслал и шкоды неприятельским обычаем чинил и сам з войськом своим московским под Смоленск приходил“[528].

В течение пятидесяти лет (1561–1611 гг.) находился на службе у польских королей и великих князей литовских итальянец Александр Гваньини. Почти двадцать лет Гваньини был комендантом Витебской крепости. Используя разнообразные старые источники, а также на основании собственных наблюдений он написал латынью ценную хронику „Описание Европейской Сарматии“. Территорию Украины, а также Белоруссии Гваньини называет „Русью“. Настоящую Россию называет лишь Московиею[529].

Подобно в старых источниках именовались лица московского происхождения. В противоположность к „русинам“ их называют „москвинами“, „москвитянами“. Л. Кревза в своей „Обороне унии“ и С. Косив в „Патерикони“ называют Елену, супругу великого князя литовского Александра, московкою. „Митрополит Макарий… был первым надворним владыкой у королевы Гелены Московки“[530]. „Иона… который был сперва архимандритом минским… стал митрополитом за интенцией польской королевы Гелены Московки“[531]. О митрополите Макарии говорит 3. Копыстенский в „Палинодии“: „А былъ, знать, родомъ Москвитинъ“[532]. Митрополит и общественный деятель Петро Могила писал в своем трактате „О чудесныхъ и замечательныхъ явленияхъ…“, что возле архимандрита Ел. Плетенецкого находился „Некто старец именемъ Феодосий, родомъ Москвитянинъ“, в другом месте этой же работы он пишет о юноше Стефане: „Некто юноша именемъ Стефанъ… родомъ Русинъ отъ Каменца Подольского…“, а об одном враче — „Некто Александеръ Музеля, врачъ, Грекъ родомъ…“[533].

Как видим, здесь ясно и четко разграничивают три этнонима: „родомъ Москвитянинъ“, „родомъ Русинъ“, „родомъ Грекъ“. Это же наблюдаем в произведении „Богатая вина“ (1621 г.), где митрополиты Иларион и Клементий названы русинами в противоположность к монаху Пимена — москвитина[534]. Далее в этом же произведении рассказывается, как Иерусалимский патриарх ставил в укор казакам их недавние походи в Московщину, потому что „Москвины“ являются христианами»[535].

В одном антиуниатском полемическом произведении (1597 г.) говорится: «Нехай укажуть, коли который папежъ росказовалъ церковю греческою, московскою, рускою, шдейскимъ, перскимъ костеломъ, египетскимъ, и котрые суть въ Европе»[536]. В произведении «Литос», который вышел в Киеве 1644 г., сообщается, что «Москва не только поляков, но и русинов перекрещивает»[537]. Здесь речь идет об отличиях между русской православной и московской церквами. На эту тему имеем в тогдашних источниках много сообщений. Везде московскую церковь называют московской, а украинскую — русской.

В ходе полемики между Л. Кревзою и антиуниатским автором «Богатой вины» в качестве аргументов были употреблены летописи как русские, так и московские. Автор «Богатой вины» подчеркивает, что в нужном ему вопросе они совпадают, а потому истина за ним. Делает он это с помощью слов: «…почему все мы готовы довести не только русскими хрониками, но и московскими; откуда быстро выскажется правда, потому что писатели двух разных наций, с собой несообразных и издавна находясь в неприязни, соглашаются на одно»[538]. Украинский поэт XVI ст. Себастин Кленович в поэме «Роксолания» (1584) писал, что «славна Русь простирается… до темных московских лесов»[539].

Ни московское государство, ни московское общество не пользовались среди украинского населения симпатией. Вот как писал 3 июня 1598 г. епископ Ипатий Потий князю Константину Острожскому: «Хто жъ не ведаетъ, яко великое грубиянство, упоръ и забобоны суть въ народе Московскомъ»[540].

И в XVII–XVIII ст., своих северо-восточных соседей украинцы называют «москалями», а их страну «Москвой», «Московщиною», «Московиею».

Приведем некоторые отрывки из переписки администрации пограничных областей. В 1649 г. Юрий, роменский городовой атаман, в связи с какой-то кражей коней, пишет Дмитрию Ивановичу Кириеву, недригайловскому воеводе, так: «…через ваших Москалей Иванька и Степанька из Устрелца, которые в нас были в городе нашем на ярмарку…». И дальше: «А сие Москале скоро приехали…»[541]. В 1650 г. Мартин Пушкарь, полтавский полковник, князю Ивану Петровичу Пронскому, белгородскому воеводе, писал: «…прислал ты ко мне, Воевода, в Полтаву станічнова голову, Епіфана с товарищи для сыску Москаля Мишка, што збежал з Белгорода, воровство здолавши…»[542]. Здесь надо добавить, что в Московском государстве, в частности в XVII ст., украинских казаков и вообще украинцев официально называли «Черкассы» (единичное название — «черкашенин»),[543] о чем подробнее со временем.

Во времена гетмана Ивана Брюховецького (1666 г.) полтавские казаки жалуются на московского воеводу Якова Хитрова: «Велит москалям коней уставших брать у подводы по домам; сам стоит в доме у вдовы; начальных своих людей ставит по домам знатного общества; полковника, которого мы уважаем, будто отца, ругает скверными словами; какой товарищ придет к нему — глаза палкой выбивает, плюет, или денщикам велит выпихнуть в шею»[544].

В величайшем украинском историографическом памятнике казацкого времени (вторая половина XVII ст.) т. н. «Летописи Самовидца», как уже ранее говорилось, многократно и постоянно употребляется термин русь, русин, руский в значении «украинцы», «украинец», «украинский»; москва, московский в настоящем значении «россияне», «российский»[545].

В дневнике генерального казначея Якова Маркевича под датой — май 1733 г. встречаем упоминание об «некотором москвитине» в понятии россиянина[546].

В конце XVII ст., в 1674 г., в Киеве вышел из печати «Синопсис», первое печатное произведение из истории русского или, как объяснял автор, «славяно-российского» народа. «Синопсис» был составлен на основе хроники бывшего преподавателя Киевской академии Феодосия Сафоновича, доведенной до XIII ст. В следующих изданиях ректор Киевской академии Иннокентий Гизель взялся перередактировать это произведение в нужном московскому царизму духе. Гизель сделал «Синопсис» схоластическим трактатом, посвященным легитимным нуждам романовской династии в ее отношениях с Польшей. В частности он обратил особое внимание на термины «Москва», «москаль». Гизель придумывает басню о существовании первопредка, внука Ноя, шестого сына Яфета, библейского Мосоха (Мешеха)[547] «для более удобного объяснения Москвы, москалей и, очевидно, для большей их славы»[548].

«Синопсис» попал в царскую библиотеку и стал наиболее популярным учебником истории в «Московском государстве». Издавался он около тридцати раз, последнее издание вышло в 1836 г. К этому изданию митрополит Евгений написал в предисловии: «книга сія, по бывшему недостатку других российских историй книг печатных, была в свое время единственной оной учебною книгой». Везде повторяется басня про Мосоха, которая воспринималась с пониманием необходимости объяснить происхождение этнонима «москаль». За «Синопсисом» басню про Мосоха повторяли все московские историки XVIII и начала XIX ст. В 1728 года известный украинский казацкий летописец Самийло Величко на основании какой-то давней рукописной книги составил сборник «Космография», где, в частности, есть раздел об «Преславном царстве Московском». Это очень интересный раздел, учитывая те сведения, которые имели в своем распоряжении украинцы о государстве, народе, к которым стала принадлежать часть Украины (Левобережье) из середины XVII ст. «Пущи лесные великые, страшные, а въ нихъ зверей всякихъ розныхъ несказаемое множество. Зверинихъ ловцовъ негде смишленейшихъ и мудрнйшыхъ нетъ, якъ московские люде»[549]. «Въ Московскомъ государстве училищъ книжныхъ философскихъ рознихъ не бывало… Женское тамъ житіє вельми нужное, все взапертю въ домахъ сидять, а которая нескрытымъ обычаемъ живетъ, то за добрую и честную жену не имеють». И дальше: «питіе ихь: пиво, медъ, вино горячее, пьютъ слишкомъ…»[550].

Знаменитый представитель барочного стиля в украинской литературе XVIII ст. Климентий Зиновиев посвятил один из своих стихов «иноверности» между «мужем и женою». Писатель предостерегает, что в супружеской жизни, где мужчина и женщина исповедуют разную веру, не будет согласия.

Это ест наприклад кгды бывает временами Муж ляхъ а жена благочестивая (то есть православная).

Может случиться, что оба благочестивых (православные) и не «единых людей породы» и тогда тоже жизнь не будет:

А хотя и оба благочестивые да не единых людей: сыречь муж будет москаль или литвин…

Или наоборот… «а вон правдивый руснак, казак украинец породы малороссийской». Потому что тогда:

Потому что ест гды не единых людей породы: Не мьють и такій границ собой згоды[551].

Наиболее выразительное свидетельство того, как уживались этнонимы «Русь» и «Москва» уже в послекозацкое время, дает нам автор «Истории Русов». Это произведение, которое назвали «Поэмой свободного народа», было написано где-то не раньше второй половины XVIII ст. и не позднее первой четверти XIX ст.[552] Автор этого произведения (относительно его личности у историков существуют расхождения) согласно вековечной в народном воображение традиции, которая сохранилась до конца XVIII ст., считает украинцев и белорусов одним народом, которые называются «русинами» в противоположность народу «московскому». Под «Украиной» автор «Истории Русов», наследуя Киевскую летопись XII ст., понимает территорию среднего течения Днепра и не распространяет этот термин на всю «Русь».

Из этого большого по объему произведения мы приведем отрывки, которые ярко подтверждают существующую противоположность между народами Руси и Московщины. Вот, например, речь винницкого полковника Ивана Богуна, которую он произнес после споры с Богданом Хмельницким на совещании в Чигирине:

«В народе Московском властвует отвратительнейшее рабство и невольничество в наивысшей мере, в них, кроме Божего и Царского, ничего собственного нет и быть не может, и люди, по их мнению, созданы якобы для того, чтобы в нем не иметь ничего, а только рабствовать. Самые вельможи и бояре московские титулуются обычно рабами царскими и в просьбах своих всегда пишут они, что бьют ему лбом; относительно же обычного народа, то все они полагаются крепостными, будто бы не от одного народа походят, а накупленные с пленников и невольников; и те крепостные или, как их называют, крестьяне обеих статей, то есть мужчины и женщины с их детьми, за неизвестными в мире правами и присвоениями продаются на торжищах и в жилье от владельцев и хозяев своих наравне со скотом, а нередко и на собак вымениваются, и продаваемые при том должны быть еще умышленно веселыми и выдаваться своим голосом, добротой и знаниями любого ремесла, чтобы через то скорее их купили и дороже заплатили. Словом сказать, соединиться с таким отвратным народом есть то самое, что броситься из огня да в полымя»[553]. В другому мест «Истории Русов» встречаем: «Войны же с Московиею суть неминуемые и бесконечные для всех народов, потому что, несмотря на то, что она недавно вышла из-под власти татарской, единственно через междоусобицы татарские, которым и ныне есть данница, не считая, что в ней все урядники и народ почти неграмотные и многочисленностью разноверований и причудливых мольбищ — подобятся поганству, а лютостью превосходят дикарей: не взирая, говорю, на невежество и грубиянство, нужно напомнить их придирчивость за самые мелочи и выдумки, за которые они вели бессмысленную и долголетнюю ссору и войны со шведами и поляками, заметив в переписке с ними что-то в словах неуместное, за что и между собой они непрестанно чубляца и тиранствуют, находя в книгах своих и крестах что-то не к порядку и не по праву каждого. Припомнить следует жадность их к властолюбию и посягательства, по которым присваивают они себе даже целые царства, империи Греческую и Римскую, похитивши на тот конец Государственный герб тех царств, то есть двуглавого орла, который за наследством будто бы князю их Владимиру, который был зятем царя Греческого Константина Мономаха, достался, хотя тот Владимир был на самом деле князем Русским Киевским, а не Московским… А доказано уже, что, где нет постоянной религии и добрых обычаев, там и правление постоянного быть не может, и Русаки ваши будут ползать между Москалями, как овцы между волками»[554]. Еще один пример, слова из выступления черкасского протопопа Федора Турского перед Богданом Хмельницким: «А Московские дары суть все в рогожах, то неизбежно и народ, живя с ними, доведенный до такой убогости, которая оденется в рогожи и под рогожи. И эти выводы суть верные и превышают всех оракулов в мире»[555]. Гетману Ивану Выговскому помешали снова приобщиться к Польше «суеверные старики, которые предпочитают лучше Московщину, чем Поляков и Турок, единственно через одноверство, хотя, что в ней столько вер, сколько у нас уездов, и друг друга преследуют и ненавидят»[556]. Автор «Истории Русов» говорит о краже этнонима: «Известно же потому что, когда-то были мы то, что теперь московцы: правительство, первичность и самое название Русь к ним перешли»[557].

Упоминание автора «Истории Русов» о религиозных распрях в России, имело в виду такое непонятное для украинцев явление как «старообрядчество». Сущность российского старообрядчества объяснил религиозный философ В. Соловьев: «Как известно, старообрядчество распространялось исключительно в северной и восточной России, то есть в пределах расселения великорусского племени. Старообрядцы, которые убежали от преследования и основали колонии на Украине (Стародубье, Витка и т. д.), никогда не смогли сделать свои поселения центром раскольнической пропаганды. Малороссы (а также и белорусы) оказались категорически недоступными для старообрядчества, которое вообще распространялось лишь там, где к российскому населению примешивался финский элемент; и чем гуще была эта примесь в данной местности, тем глубже укоренялось в ней старообрядчество (Беломорский и Олонецкий край, область средней Волги и нижней Оки и т. д.). Этот факт, в связи с основным свойством староверства — буквализмом, наводит на ту парадоксальную мысль, что единственное оригинальное у нас религиозное движение выросло не на российской, а на финской этнографической почве. В самом деле, это безусловное значение, которое староверы предоставляют внешнему чину священнодействия и букве священных книг, независимо от всякого смысла, как можно больше отвечает заклинательному магическому характеру религии, которое у какого-либо другого племени не находится в таком сильном проявлении, как именно у финнов»[558].

В 1605–1612 годах в Московщине настал период т. н. «смуты». Польско-казацкое войско гетмана С. Жолкевского заняло Москву, а земский собор выбрал царем польского королевича Володислава. Казаки принимали активное участие в следующих московско-польских войнах, которые длились в первой половине XVII ст., на стороне Польши. Тогдашнее отчуждение между населением Московии, а населением Поднепровья, удостоверяют факты етнонимики. «В XVI–XVII ст. ст. к украинцам Запорожья и Приднепровья, которые называли себя „русским“, „казацким народом“, „украинцами“, в России уживался большей частью термин „Черкассы“. Этот экзоэтноним как официальное название украинцев широко отразился в „Актах Московского государства“ (см., напр.: Т. I, Спб., 1890; Т. II, 1896; Т. III, 1901) и в других тогдашних письменных источниках»[559].

Существуют разнообразные этимологические теории относительно происхождения этого экзотического этнонима. Согласно первой, наиболее ранней, название это передала казакам горстка «черкесов», выходцев из Северного Кавказа. Г. Максимович, решительно отстаивая мысль о местном, украинском происхождении запорожского казачества, связывал происхождение этнонима «Черкассы» с названием г. Черкассы. Карамзин название «Черкассы» связывал с торками и черными клобуками. Существует взгляд будто этноним «Черкассы» происходит от осетинского слова «черкасс», что означает «орел». Другие твердят, что слово это греческого происхождения. В итоге можно сказать, что «употребляемый относительно украинцев Поднепровья этноним Черкассы остался необъясненным»[560].

Факт, который записан в актах Московского государства, что начиная с XVI и вплоть до первой половины XVIII века, украинцев официально именовали «Черкассами», говорит о том, что этническое воображение московцев отнюдь не воспринимало украинцев за кровных родственников.

XII. Писари из Фанара

До 1686 года, черного года в истории Украины, когда с помощью турецкого визиря, за «три сорока соболей и двести красных» константинопольский патриарх Дионисий передал украинскую церковь под московскую власть, Киевская митрополия подлежала вселенскому патриарху «На беду, Российская православная церковь, выйдя через пять веков на историческую сцену, предъявила монопольные претензии на киевское наследство, и современная российская пропаганда из шкуры лезет, лишь бы подавить конкурентные претензии и традиции, прежде всего украинские»[561]. Местом пребывания православного вселенского патриарха, с тех пор как турки церковь Святой Софии превратили в мечеть, стал расположенный на берегу бухты Золотой Рог аристократический район Константинополя, который назывался Фанар. Там размещалась патриаршая канцелярия, оттуда, из Фанара, присылались русской церкви патриаршие грамоты, постановления и указания. Византийские писари с Фанара были плохо знакомы с этнонимикой Восточной Европы. Вместо изучения восточноевропейских реалий писари предпочитали подгонять малопонятные «варварские» этнонимические названия под доступный им греческий вид. Именно они своим невежеством и россказнями послужили причиной того противоречивого этнонимического хаоса, который так долго длился на Украине.

Церковные писари и церковные книгочеи — почти единственные просвещенные тогда в Восточной Европе люди — создавали свои названия и титулы, руководствуясь известными им историческими аналогиями и прецедентами, мало принимая во внимание живую языковую практику. Между канцеляриями вселенского патриархата и русской митрополии шла деловая переписка. За канцелярскими столами родились такие термины, как «Россия», «Малая Россия» и «Великая Россия», титулы московских правителей и т. п.[562]. Термин «Россия» по единодушному утверждению исследователей является как раз термином искусственным, образованным византийскими греками. «Искусственность термина видна из того, что предыдущие названия „Русь“, „Русия“ заменены в нем византийским — Россия»[563]. Фанарские писари, по старому греческому обычаю калечить иностранные языки, в слове Русь заменили звук «у» звуком «о», удвоили без причины звук «с» и добавили вместо смягчения греческое окончание «ия». Греки также перекрутили этноним Русин на название Рус, или Росси.

Под влиянием церковников термин Россия определенное время употребляли украинско-белорусские книгочеи. Например, в письме к папе Сикста IV (1476 г.) митрополит Мисаил титулуется митрополитом «Киевского престола и всея Росии». В напечатанной львовской Ставропигийской братской типографией в 1591 г. «Грамматике доброглаголиваго эллино-Славенскаго языка» читаем, «ко наказаній) (для навчання) много именытому Россійскому роду»[564]. Митрополит Ипатий Потей в 1605 г. титулуется «Митрополит Киевъский, Галицкий и всея России». Гетман Петр Конашевич Сагайдачный, выделяя перед смертью (1622 г.) полтора тысячи золотых на львовскую братскую школу, отмечал, что делает он это для обучения «деток наших российских»[565]. Панегирик генерального писаря Филиппа Орлика, посвященный гетману Мазепе, имел заголовок «Алькид Российский», (Алькид — потомок Алкея, то есть Геракл). На подаренной серебряной плащанице к Храму Господнего Гроба в Иерусалиме Мазепа назван «российским гетманом».

Эти названия «Россия», а также «Роксолания», «Сарматия» и т. п. «ощущались как праздничные, торжественные. Их употребляли преимущественно „в высоком стиле“»[566]. М. Костомаров по этому поводу заметил: «Слово Росия или Россия, российский было вначале книжным, риторическим, вроде того, как Франция называлась Галлией, Польша — Сарматией, Германия — Германией, Венгрия — Панонией и т. д. С половины XVII ст. она стала официозной, но общеупотребительным народным словом не сделалась и в более поздние времена. Даже и теперь, хотя слово „Россия“ в понимании государство нами всеми употребляется: однако кто без смеха назовет себя россиянином, вместо того, чтобы назваться русским или сказать: российский язык вместо русская язык? До какой степени это искусственно принятое греческое искажение нашего древнего названия, несвойственное духу нашего языка и народа, показывает, что великороссы и теперь произносят Расея вместо Россия»[567].

В 1458 г. произошло окончательное разделение русской церкви на киевскую и московскую, каждая с собственной отдельной иерархией. Киевские митрополиты традиционно с X ст. титуловались «Митрополит Киевский и всея Руси». После окончательного раздела, церковь Руси и Литвы (Белоруссия) возглавлял «Митрополит Киевский, и Галицкий, и всея России»[568]. В латинском правительственном звучании: Metropolita totius Russiae (митрополит всия Руси)[569]. Митрополиты московские, наследуя киевских, соответственно повторили название «Московские и всея Руси».

Окружная грамота киевского митрополита Иова Борецкого, напечатанная в Киеве в 1629 году, начинается так: «Iовъ Борецкій, милостію Божею архіепископъ Кіевскій и Галицкій и всея Россіи, всемъ посполито Россійского рода, такъ въ короне Польской, яко и у великомъ князтве Литовскомъ»[570]. Такая практика именования длилась. «Ученые, которые сплачивались возле основанной митрополитом Петром Могилой в Киеве коллегии, что при гетмане Иване Мазепе стала академией, часто Русь называли по-гречески „Россией“»[571].

Сам Петр Могила носил титул «милостію Божею архієпископъ митрополитъ Кіевскій, Галицкій и всея Россіи, екзархъ святого апостолского трону Констянтинополского, архимандритъ Печерский»[572]. Поздравили Могилу с избранием на митрополитскую катедру (1633 г.) печерские печатники панегириком под названием «Эвфония веселобриячая», в котором призывают, чтобы он заботился о славе народа:

Твое в том старанє, в том твоя забава, — Якъ бы мъла оздобу Россійская слава[573].

От патриарших писарей, при посредничестве киевских книгочеев, пришли к нам, а от нас в Москву, еще два пресловутых термина. Речь идет о названиях «Малороссия» и «Великороссия». Впервые название «Малая Россия» прозвучало на патриаршем синоде в 1303 году, когда по просьбе галицко-волынского князя Юрия патриарх основал новую галицкую митрополию[574]. Название «Великая Россия» встречается впервые в грамоте патриарха с 1354 года[575]. «Эти термины чисто искусственного книжного происхождения» [576]. К половине XIV ст. термин «Малая Русь» означает Галицко-Волынское княжество, «в противоположность к целому Русскому государству, созданному киевскими князьями»[577]. По греческой исторической аналогии византийский патриарх начинает называть Галицко-Волынскую митрополию «малорусской» (Микра Россия), а залесскую «великорусской» (Мегале Россия)[578]. Патриарх и византийский император «начали называть изначально им известную Киевскую, Приднепровскую Русь — „Малой“, а Русь Залесскую, которая возникла перед их умственным взором, — Русью Великой»[579].

Древние греки имели обычай называть «Малой» страну, которая была колыбелью данного народа, а «Большой» — страну, позднее ими колонизированную. «Так, Малая Азия, в древнегреческом понимании, была прародиной азиатов, а Большая Азия — собранием их колоний. Малая Греция охватывала только южную часть Балканского полуострова (то есть Эпир, Фессалию, Аттику, Пелопоннес), а греческие колонии в Сицилии и вдоль берегов Апулии и Калабрии назывались Великой Грецией»[580]. От греков эти понятия перешли к Восточной Европе. Такое толкование этих терминов общепринятое. Исключением является взгляд историка В. Татищева. Он твердит, что термин «Великая Русь» применялся сперва к княжеству Великому Новгороду. После завоевания его Москвой этот термин, как было принято, был присоединен к царскому титулу и отсюда его появление у московских правителей[581]. Но такой взгляд Татищева является неубедительным. Большинство исследователей, как уже было сказано, придерживаются взгляда, что вселенский патриарх, а по его примеру византийские императоры, после переезда митрополита на Залесье «стали называть митрополию Киевскую — „Малой Русью“, что по-гречески означало — главную Русь, а митрополию Московскую — „Великой Русью“, то есть по-гречески, колонией Руси, новой Русью»[582].

Подобное происхождение имеют названия Великая и Малая Армения, Великая и Малая Британия, Большая и Малая Польша. «Согласно терминологии греческих географов, известной еще с V ст. до Христа, название „Микро Россия“ означало ту часть страны, которая считалась прародиной данного народа. Наш древний северо-восток — Ростово-Суздальская земля, для Византии — „Rosia megale“, колония прародины»[583].