Украденное имя

Для официального придворного историографа, каким был М. Карамзин, объектом исторического изучения были в основном господствующие династии. В Русском государстве правила княжеская династия Рюриковичей. Одна из ветвей этой разветвленной династии (младшие Мономаховичи) стала с 1150 г. править на Залесье вплоть до окончательного своего прекращения в 1598 г., когда умер царь Федор Иванович. На абстрактной генеалогической идее, подчеркивает Грушевский, на идее династической наследственности Рюриковичей основаны все претензии «обычной схемы» на политическое и культурное наследство Киевского государства. Понятие народности подменено здесь династическим принципом. По такой логике, австрийцы и испанцы — это «габсбургская народность», с единой историей, потому что в Австрии и Испании столетиями властвовала та самая Габсбургская династия.

Смешав разные территории и разные этносы, «схема» оставляет все три восточнославянских народа без достоверной истории своих корней, в частности, «остается без начала и история украинско-русской народности»[286]. А историческая судьба белорусского народа остается вообще вне рамок карамзинской «схемы». Важной основой «схемы» является недифференцированное понятие «Русь-Россия». За графическим различием в написании этих двух слов скрыто существенное этническое различие.

Грушевский, а за ним и почти все украинские историки, считает этнический фактор важнее династически-политического.

Анализируя претензии «обычной схемы» на наследство Киевского государства, Грушевский приводит такое образное сравнение: «Владимиро-Московское государство не было ни наследником, ни преемником Киевского, оно выросло на своих корнях, и отношение к нему Киевского можно скорее сравнить, например, с отношениями Римского государства с его гальскими провинциями, а не преемственностью двух народов в политической жизни Франции»[287]. Историк Домбровский сделал другое сравнение: «Включение эпохи Киевской Руси в московско-российскую подобно тому, как бы, теоретически, португальские историки начинали бы историю Португалии с заложения Рима легендарным Ромулом и Рэмом только потому, что позднее территория Португалии принадлежала к колонии античного Рима»[288].

Как Древний Рим романизировал свои варварские провинции, так княжеская Русь русинизировала свои северные земли. Мощное влияние Рима на периферию империи послужило причиной образования романоязычной группы народов. Аналогичным было влияние киевской метрополии. «В Киевской Руси культурные влияния метрополии осуществлялись на провинции государственным церковнославянским языком. Им же провинции воспринимали из Киева государственную религию — православие»[289]. Подобные сравнения среди россиян вызывают острое неприятие, на грани шока, потому что служат причиной кризиса национального сознания. «Страшно, что Россия — что-то другое, не то, что мы себе напридумали», — вырвалось как-то у Солженицына[290]. Многим читателям-великороссам точка зрения М. С. Грушевского может показаться парадоксальной, потому что разрушает обычное представление о «единой» истории «единого русского народа»[291]. Известно, что «российская историография, российская научная и популярная литература никогда не отмежевывают истории российского народа от эпохи Киевской Руси и предыдущего периода — не отмежевывают ни терминологически, ни концептуально»[292].

Если признать Киевское государство Русь государством предков не российского, а украинского народа, то официальная российская политическая идеология, культурные стереотипы, православно-церковная доктрина будут требовать коренной переоценки, с соответствующими последствиями. В отрыве от Киева вся российская культурная традиция утрачивает свои корни. Совсем иное толкование приобретает тогда процесс формирования российского народа, другим будет тогда начало российской государственности, церкви, русского языка, русской литературы, искусства, права и т. п. Тогда россиянам придется, так сказать, переписать свое метрическое свидетельство, поменять паспорт и составить новую биографию.

Хотя «обычная схема» М. Карамзина была для великогосударственников весьма привлекательной, но с течением времени «самая жизнь сделала в ней порывы»[293]. На сломе XIX ст. историографию и вообще гуманитарные науки, а также литературу и искусство охватило новое плодотворное идейное движение Европы — романтизм. В историографии принципы романтизма поставили в центр внимания народ как наиважнейший объект исторического рассмотрения. Не история правящих династий, не генеалогии князей, царей и императоров, как было у Карамзина, а история народа стала для исследователей романтической школы предметом изучения. Романтики считали, что современное состояние каждого народа является продуктом медленного и долговременного исторического развития, а потому необходимо изучать своеобразие каждого народа, его язык, культуру, быт, ментальность. Человечество складывается из народов, провозгласили романтики, а каждый народ является произведением Божиим, каждый народ имеет священное право на собственное государство. Поэтому идеалом справедливого политического обустройства для романтиков были не многонациональные империи, а отдельные национальные государства, а сама нация — наивысшей естественной формой объединения людей. Романтизм увлекался народным творчеством, народными обычаями, народным искусством, пересказами, историческими песнями. В научном свете этнографии и фольклористики самобытность и обособленность украинцев от россиян, поляков, венгров, румын и т. д. стала для романтиков все более очевидной. Николай Костомаров упоминал ту эпоху: «Любовь к малорусскому слову все больше и больше захватывала меня; мне было досадно, что такой замечательный язык остается без какой-либо литературной обработки и, более того, подвергается совсем незаслуженному пренебрежению. Я всюду слышал грубые выходки и насмешки над хохлами не только от великорусов, но даже и малороссов высшего класса, которые считали позволительным издеваться над мужиком и его способом выражения. Такое отношение к народу и его языку мне представляется унижением людского достоинства»[294]. Украина с ее богатейшим фольклором, героическим прошлым стала для романтиков утраченной идиллической Аркадией. Зачарованность чужеземцев невиданной красотой и невероятным богатством нашего фольклора создала в XIX ст. в польской и в российской литературах своеобразные направления, которые условно назвали именно «украинскими школами». Знаменитый немецкий теоретик романтизма, идеолог движения «Sturm und Drang» Йоганн Гердер в «Дневнике путешествия» (1846) вдохновенно прорицал: «Украина станет новой Грецией — в этой стране замечательный климат, щедрая земля, и ее большой музыкально одаренный народ проснется когда-нибудь к новой жизни. Ее границы протянутся до Черного моря и оттуда по всему миру»[295]. Польский поэт Адам Мицкевич назвал Украину «столицей лирической поэзии, отсюда песни расходятся на всю Славянщину»[296].

Начатое романтиками бурное развитие сравнительных этнографических исследований привело к тому, что отличие украинского фольклора, а за ним и украинского народа от российского сделалось очевидным.

Известным украинским деятелем времена романтизма был Пантелеймон Кулиш — писатель, историк, этнограф, литературный критик, публицист и общественный деятель, автор украинского правописания. Он принадлежал к Кирилло-Мефодиевскому братству, дружил с Шевченко, Костомаровым, Гулаком и другими побратимами. В 1858 г. Кулиш написал личное письмо к славянофилу С. Аксакову, в котором раскрывает истинные взгляды на российско-украинские взаимоотношения своего окружения. «Слова мои кажутся иногда резким воплем потому, что им не предшествовали свободные объяснения с читающим обществом; что свободы слова мы, малороссияне, лишены более, нежели какая-либо народность в Русской Империи; что мы поем свою песню на земля чуждой… Против нас не одно Правительство, но и ваше общественное мнение. Против нас даже собственные земляки-недоумки. Нас горсточка, хранящих веру в свою будущность, которая, по нашему глубокому убеждению, не может быть одинакова с будущностию Великорусского народа. Между нами и вами лежит такая же бездна, как между драмой и эпосом: и то и другое великие создания божественного гения, но странно желать, чтобы они слились в один род! А ваше общество этого желает и в это слепо верует. Ваше общество думает, что для нас клином сошлась земля в Московском царстве, что мы созданы для Московского царства, а пожалуй, что Московское царство создаст нашу будущность… Да если бы можно было писать по-искендеровски, то каждая оскорбляющая вас фраза превратилась бы в биографический, этнографический или социальный трактат, и целая литература образовалась бы из нашего несогласного с вашим воззрения на то, что теперь обслуживается в назидание всей Русской земле по-московски и Петербургски. Это время настанет-таки, но настанет тогда, когда нас не будет уже на свете… мы храним завет свободы нашего самостоятельного развития»[297].

Другой деятель эпохи романтизма, приятель Шевченко и Кулиша, выдающийся историк М. Костомаров в «Автобиографии» писал о своем пути посредством романтизма к патриотизму: «Меня поразила и увлекла неподдельная прелесть малорусской народной поэзии: я никогда и не подозревал, чтобы такое изящество, такая глубина и свежесть чувств были в произведениях народа, столько близкого ко мне и о котором я, как увидел, ничего не знал»[298].

Украинские деятели времен романтизма опубликовали такое количество работ по этнографии, фольклору, языковедению и истории, что сомнения относительно существования отдельного украинского народа среди интеллигенции развеялись окончательно. «Под влиянием романтизма, который пробуждал любовь к родной старине, народному быту и родной природе, в конце XVIII век в Малороссии появилось украинофильское движение, первоначально далекое от политики, которое не шло дальше идеализации малорусского народного быта и малорусской старины»[299]. Как заметил А. Прицак, именно под влиянием романтизма в средах Харьковского и Киевского университетов возникла как интеллектуальная идея новейшая концепция обособленности украинского народа[300].

Считать несуществующим народ, который создал свыше трехсот тысяч песен, стало невозможным. «Наша песня свидетельствует всему миру о высокой духовной культуре нашего народа, она свидетельствует об обособленности нашей наций и о ее отличии от соседних народов, из чего следует, что наш большой народ, будучи обособленным и обладая собственной высокой культурой, имеет полное право на свою собственную государственную жизнь»[301]. С середины XIX ст. у не ослепленных официальной пропагандой российских ученых росло понимание, в частности на фоне новых политических событий (деятельность Кирило-Мефодиевского товарищества, украинофильское движение), что «малороссы» — это отдельный народ, с собственной историей. А раз нет карамзинской «общерусской народности», то не было общерусской истории. Появился вопрос о времени возникновения «малороссов» и «великороссов», о месте в их наследии Киевского государства. Нарушение этих вопросов с появлением «Истории Русов» положило начало острым дискуссиям. Для приверженцев «схемы» Карамзина неприятным открытием стал и тот факт, что основная этническая территория Киевской Руси совпадает с украинской («малорусской») этнической территорией, и ни в коей мере никак не с российской. «Каким образом в рамках российской истории объяснить тот парадоксальный факт, что сердцевинные земли Руси без всяких видимых причин были утрачены и политический центр государства переместился далеко на северо-восток?»[302]. Со школьной скамьи знали, например, что Киев, Чернигов, Переяслав испокон веков были российскими. Теперь с удивлением и волнением выяснили, что эти города — украинские. Эти удивление и волнение существуют и до сих пор. Современная вологодская туристка «искренне удивляется, любуясь златоверхой Софией: „И как это хохлы изловчились захватить наш исконно-русский город?“»[303].

Чтобы спасти ситуацию, продолжить дело Карамзина, историк Н. Погодин (со временем присоединился языковед А. Соболевский) изобрел оригинальный ход, похожий на рокировку в шахматной игре. Он создал теорию, согласно которой коренными жителями Киевщины провозглашались именно россияне («великорусы»). Этих россиян, дескать, после 1240 г. вытеснили на север монголо-татары, а опустевшие земли заселили вместо них украинские пришельцы с Волыни и Галиции[304]. Выходило, что россияне в современном этническом виде существовали уже в Киевской Руси, а украинцы будто бы не имеют никакой причастности к киевскому периоду истории. По своему политическому смыслу эта концепция была открыто великодержавной и вполне отвечала политике царского правительства относительно Малороссии[305].

Для подтверждения связи между Киевским государством и Российской империей уже не хватало династического аргумента об общих Рюриковичах. «Погодинская гипотеза была вызвана волной „народности“. Она стала нужной в ту пору, когда „народность“ надо было добавить к православию и самодержавию как третий равноправный элемент»[306]. Полемизируя с Г. Максимовичем, Погодин возражал против признания мало-русским того, что, дескать, принадлежит великорусам испокон веков[307]. «Тем самым он сознательно или нет признавал саму возможность такой дележки и опровергал, в сущности, концепцию безусловного единства „трех русских племен“»[308].

Погодин, который видел распространение освободительных идей, пугал украинцев, что когда они обретут независимость, то «Малороссиянам с каким-нибудь Хмельниченком или Голопупенком ничего не останется делать, как, почесывая затылок, обратиться к тому же москалю, к тому же кацапу, и, поклонившись низко, сказать: помоги, братик! Ляхи, вражии дети, одолевают нас; мы виноваты перед тобой, сглупив; впредь не будем, слуги твои, братья и други»[309].

Несмотря на свою неуместность, гипотеза Погодина-Соболевского была такой привлекательной для российских историков, что ее приняли вообще без особых предосторожностей[310]. В дискуссии, которая по инициативе украинских ученых развернулась вокруг погодинской гипотезы, приняли участие М. Максимович, Б. Антонович, П. Житецкий, А. Крымский, И. Ягич, А. Шахматов и др. А. Шахматов дал этой гипотезе уничтожающую оценку: «Мы должны как можно более решительно отбросить мысль, что Киевщина была в старину заселена не предками современных малороссов, а предками современных представителей других русских народностей. Искать в X–XI столетиях над Днепром великорусов целиком напрасно, потому что великорусская народность — нового происхождения»[311]. Против погодинской теории остро выступил Т. Шевченко в стихотворении «Стоїть в селі Суботові».

Надо сказать, что отказать гипотезе Погодина в оригинальности нельзя, однако иначе обстоит дело с доказательствами. «Учитывая отсутствие целостных миграций на протяжении ІХ-ХІІІ ст. и общую устойчивость населения, при которой лишь в отдельных и ограниченных хронологически районах имели место частичные сдвиги и перемещения, можно утверждать, что в процессе этнической агломерации традиция генетической наследственности была основным фактором, и что, таким образом, предками каждого из трех современных восточнославянских народов было в первую очередь население тех земель, которые в более поздние времена образовали их этнические территории»[312].

Так вот, то, что переселяться с Юга на Залесье не было никакого смысла, вытекает из тогдашней исторической ситуации. Завоевав Залесье, чтобы укрепить свое господство, монголы делали частые опустошительные походи на эту территорию. В течение первых 20–25 лет монголо-татары провели четырнадцать походов на Залесье. «В совокупности свидетельств письменных источников и археологических материалов возникает картина крайне тяжелых следствий монголо-татарского нашествия XIII ст. для сельских местностей Северо-Восточной Руси. „Татарские рати“ опустошали сельские местности. В огне наскоков гибло население, разрушались сельские хозяйства. Жители гибли от татарских сабель, умирали от голода и болезней. Многие домонгольские поселения в районах, которые подверглись наскокам „татарской рати“, стали обезлюдненными. Пашня зарастала лесом. Археологически это явление подтверждается массовым опустошением в XIII ст. домонгольських поселений на территории Северо-Восточной Руси»[313].

Как ни старались великодержавные историки, как ни искали, но не находилось убедительных доказательств массовой миграции населения Киевщины на далекий Север и массовой миграции населения Карпат в Поднепровье. Ни письменные источники XIV ст., ни археологические факты, ни данные этнографии и лингвистики не подтверждали россказни Погодина-Соболевского. «От благодатного чернозема, — насмехался российский археолог О. Спицын, — к глине и песку, от степи — к лесу, от тепла — к холоду, от добрых урожаев — к плохим, от вола — к коню, от дома — к избе, от больших сел — к „начальных“ (отдельные поселка), от легкой работы — к трудной — едва или кто-то пойдет добровольно»[314]. По точному наблюдению Я. Дашкевича, «пикантным, однако, остается вывод из погодинской гипотезы что украинцы — по своей этничности — уже были и монголо-татарами, только занимали Галицию и Волынь»[315]. Художественной реминисценцией погодинской тоски по киевскому первородству служит рассказ современного сатирика, в котором встречаем такой пассаж: «Указ Президиума Верховного Совета об упорядочении наименований исторических центров страны. Городу Киеву с целью упрочения его значения как исторического центра всех славянских народов и против украинских буржуазных националистов — присваивается наименование Москва»[316].

Современные российские историки теперь согласны, что версия о большом переселении есть все-таки неубедительной. «Под большим секретом признаемся: Русь — таки никуда не переезжала»[317].

Под влиянием критики М. Грушевского часть известных российских ученых, таки как А. Шахматов, О. Пресняков, М. Любавский, В. Пичета, стали просматривать догмы «обычной схемы». За истинную исходную точку российской истории они не брали Киевскую Русь, а Владимиро-Суздальское княжество, так же, как не берут Рим за исходную точку историки Франции, Испании, Португалии, Румынии и т. п.

После большевистской революции, казалось, российская историческая наука, провозгласив решительно идейное и методологическое отмежевание от старой монархической историографии, отречется от карамзинского мифа. Историки-марксисты школы акад. М. Покровского тогда остро выступили против российского империализма и шовинизм и стали исследовать этнические процессы в Киевском государстве с рациональной позиции историографической логики М. Грушевского. «Эта теория, которая сводила весь смысл российской истории к образованию огромного… государственного тела, названного Российской империей, и какая нашла свое выражение в „Истории“ Карамзина, эта теория устарела уже, можно сказать, в день своего появления»[318]. Это не противоречило тогдашней официальной идеологической линии. Кремлевские марксисты, мечтая о мировом господстве, считали Россию лишь средством для достижения этой цели. Как только марксистские иллюзии о «пожаре мировой революции» развеялись, надо было возвращаться к старым мифологемам. В идеократической стране значимые историографические проблемы решают не ученые, а политическое руководство. А политическому руководству стало выгодной опираться на исторический шовинизм.

В 1934 г. под подписями Сталина, Кирова, Жданова были опубликованы «Замечания по поводу конспекта учебника по „Истории СССР“. В политико-тенденциозных замечаниях наивысшая партийная верхушка страны указывала историкам, что впредь не стоит рассматривать российскую историю без учета данных по истории Украины и Белоруссии. „Нам нужен учебник истории СССР, где бы история Великороссии не отрывалась от истории других народов СССР“»[319]. Таким образом, в легко завуалированной форме прозвучала установка вернуться к карамзинской «схеме». Время требовало возвращения к великодержавному шовинизму. «Интернациональные лозунги были оставлены лишь как дымовая завеса, которая прикрывала истинную сущность государства, которое откровенно стало на путь продолжения не только политики, а и идеологических традиций Российской империи»[320]. Началась смена идеологических акцентов — Пушкина перестали называть царским камер-юнкером, Александра Невского — классовым врагом трудящихся, Наполеона — освободителем крестьянства из пут феодализма, Льва Толстого — помещиком, юродствующим во Христе, кириллический алфавит — пережитком классовой графики. «Сталин сделал ставку на российский шовинизм. Свидетельством этого была работа российского историка Б. Волина „Большой русский народ“. Именно в ней впервые всеохватно проповедуется миссионерская роль российского народа в СССР, с которого должны брать пример и во всем ему подражать другие народы Советского Союза, а в будущем — всего мира»[321]. Современные российские историки об этом пишут так: «Имперское мировоззрение в советский период продолжало усиливаться. Национализм сталинской историографии был всегда сильнее ее вульгарного марксизма, потому что в тех случаях, когда эти два критерии оценки сталкивались, всегда побеждал патриотизм»[322].

Один из организаторов голодомора 1933 г., зоологический украинофоб Постышев, который разрушил Михайловский златоверхий собор и Десятинную церковь, специальным постановлением на ноябрьском пленуме ЦК ВКП(б) 1934 г. узаконил великодержавную «схему» Карамзина в преподавании в украинских школах.

Другое «высочайшее» постановление относительно истории появилось в 1936 г. вновь под подписями главы правительства Молотова и «отца народов» Сталина. В нем подчеркивалось, что «историческое образование имеет важное значение для дела нашего государства, нашей партии и для обучения подрастающего поколения». Следствием этого постановления был, в частности, окончательный разгром марксистской исторической школы М. Покровского. Можно еще припомнить печально известное постановление «О политических ошибках и неудовлетворительной работе Института истории Украины АН УССР». Украинских историков во все времена напутствовали: «Труды В. И. Ленина и И. В. Сталина, указания ЦК ВКП(б) и советского правительства об изучении истории, постановления ЦК ВКП(б) по идеологическим вопросам имеют решающее значение для изучения истории народов СССР»[323]. Один из тогдашних украинских историков упоминает: «Во времена советского господства в отечественной исторической науке возникла и утвердилась очень странная концепция, суть которой представляло убеждение, что прошлое можно конструировать на свой вкус и усмотрение; что исторической истиной являются директивы начальства»[324].

В середине 30-х гг. появились и новые школьные учебники истории. «В них вместо предыдущих проклятий „царской России — тюрьме народов“ провозглашались идеи, от которых должны были перевернуться в гробах старые революционеры: все завоевания российских царей объявлялись прогрессивными і такими, которые отвечают интересам самих завоеванных народов»[325].

При таких обстоятельствах партией и правительством ревностно оберегался ценнейший, весомейший, любимейший миф российской историографии, который приобрел в сталинские времена характер политической догмы, — миф о наследовании политического и культурного достояния Киевского государства Россией, или иначе: «Москва — наследница Киева». Хотя, заметим, сам факт существования украинского народа, который занимает территорию летописной «русской земли», является наилучшим выразительным возражением этому. К слову, сегодняшние российские историки жалуются на «гнетущее противоречие, с которым уже столкнулись авторы новейших учебников: „Русь, говаривал „Киевская“, а Киев уже пятый год „как заграница“, и от этой вдруг открытой реальности некуда спрятаться“»[326].

Отброшенная гипотеза Погодина-Соболевского незаметно исчезла из научного обихода. Судьба этой гипотезы показала, что антинаучная «обычная схема» принципиально не может иметь убедительного обоснования в исторических реалиях. Выход найден в перемещении вопроса из исторической плоскости в плоскость лингвистики, точнее — этнонимики.

Вместо заезженных аргументов по генеалогии династий, вместо бездоказательной теории массовых миграций, основным защитником «схемы» выступила двузначность этнонимики. Основываются великодержавные этнонимические спекуляции на подмене по форме и смыслу терминологии: вместо слова «Русь» — нововыдуманный термин «Древнерусское государство», вместо этнонима «русин» — нововыдуманное название «древнерусская народность». В российской историографии издавна стало обычным перекручивать восточнославянские этнонимические названия на свой лад. По точному наблюдению О. Толочко, используется здесь «прием переназывания». «Таким удивительно экономным способом создается нужна иллюзия. Переназывание есть лишь частное проявление более общего приема присвоения»[327]. Вот, для примера, часто употребляемые названия, которые касаются эпохи Киевского государства в российской научной литературе: «Киев — первая русская столица», «единый русский народ киевских времен», «тысячелетие русской литературы», «начальный период русской истории», «русские племена», «Русская земля», «русское государство», «русский народ», «русский язык» и т. д. Еще В. Ключевский покаянно признавал, что эти термины являются некорректными, но «привычными словоупотреблениями». «Однако относительно „привычных словоупотреблений“, не такие уже они и невинные. Термины употреблялись российскими учеными целиком сознательно с целью формировать общую общественную мысль о вечной нераздельности восточнославянского, а значит российского общества в его имперских границах. Это отвечало политическим интересам империи»[328].

Характерно, что в русском языке отсутствует древняя летописная форма «руський», вместо нее используются новое греческое по фонетическому оформлению название «русский», а как уже говорилось, за небольшими графическими различиями прячутся существенные этнические различия. Другими словами, в русском языке от слов «Русь» и «Россия» образовывается одно прилагательное — «русский», а слово «Русь» употребляется как синоним современной России. Слова «древнерусский» и «русский» воспринимаются как определения одного и того же народа на разных исторических этапах, а различие слов «древнерусский» и «украинский» создает впечатление, будто бы речь идет о разных этносах. Термин «древнерусская народность» используется «лишь в украиноязычной литературе, но нет до сих пор адекватного соответствия в российской и иностранной литературах, в которых термин „древнерусская“ отождествляется с термином „русская“»[329]. «На самом деле, российские теоретические и практические политики не имеют более сильных аргументов в пользу того, что украинцы (малороссы) — „тот же русский народ“, как не всегда является искренним, а мы скажем — намеренное, жонглирование словами „Русь“, „русский“»[330].

«Прием переназывания» особенно ощутим в языковедении. «Омонимия определений русского и российского языков, русского и российского народов (рус. русский язык, русский народ и аналогично в других языках), что обычно не осознается как таковая (яркая и поучительная иллюстрация влияния языка на сознание!). Отсюда недифференцированное оперирование термином русский в двух объединяющих значениях: а) „русский и российский“ (ср., напр., „Словарь русского языка XI–XVIII вв.“) и б) „восточнославянский“»[331].

О «древнерусской народности» первым заговорил историк В. Мавродин, которого справедливо называют идеологом российского сталинского империализма[332]. Одной из причин развития идеи «древнерусской народности» стало нежелание далее соблюдать тезисы: Киевская Русь — общая колыбель трех братских народов. «Для того, однако, чтобы на практике не уравнивать в правах три народа, были придуманы утверждения о единой древнерусской народности, языке, культуре»[333]. Восточные славяне в IX–XIII ст., по мнению Мавродина, представляли единый народ, одну «древнерусскую народность», которая является общим предком россиян, украинцев, белорусов — новых народов, которые возникли вследствие распада этой «древнерусской народности» в XIV–XV ст. «Лишь после монгольского завоевания и последующего политического разъединения отдельных частей Руси выделились из единой „русской“ народности, приблизительно в XIV столетии, самостоятельные народности — украинская, белорусская и великорусская»[334]. Наиболее четко эта теория изложена в академических «Очерках истории СССР», которые вышли в свет в начале 50-х гг. «Из отдельных славянских племен сложилась древнерусская народность: из нее со временем выросли великорусская, украинская, белорусская, историческая и языковая основа которых была единой (древнерусская народность). Ведущая роль в этом процессе принадлежала российскому народу»[335]. Непонятно, зачем было выполнять россиянам ведущую роль в процессе образования «древнерусской народности», чтобы потом ее оставить? Или предки лемкинь с Пряшевщины принадлежали когда-то к тому самому народу, что и бабы с Рязани, или предки карпатского гуцула и мезенского «крестьянина» — одни и те же? Исторические факты опровергают мавродинскую концепцию. «Кроме голословных утверждений, Мавродин не дал никаких доказательств в поддержку своей теории»[336]. Научные факты свидетельствуют «о глубокой исторической самобытности украинского народа, оригинальности его культурно-этнического развития, которое не сливалось с российской этнической историей ни во второй половине I тысячелетия, ни на генетических дорогах славян в первой половине II тысячелетия. Все это существенно подрывает теорию „древнерусской народности“, которая остается без собственных генетических источников в славянской истории I тысячелетия нашей эры, доказывает грубую политическую тенденциозность толкования восточнославянской истории VI–XIII ст. как российской, так „русской“»[337]. Неубедительны причины распада «древнерусской народности» по вине татарского нашествия. «Сам результат распада Киевской Руси, что окончательно определился после монголо-татарского завоевания и привел к образованию белорусского, российского и украинского народов, указывает на то, что этнические процессы в среде отдельных культурно-языковых групп, даже в период существования одного государства, были крепче и действовали стабильнее общих политико-экономических. Восточные славяне, разбросанные на огромных пространствах, разъединенные естественными барьерами (непроходимые леса, болота, недостаток сухопутных путей), никогда не чувствовали себя одной этнически-языковой общностью и никогда ее не отстаивали»[338].

В 1951 г. в Москве состоялась теоретическая конференция по теме «древнерусская народность». Ведущие специалисты по русской истории В. Зимин, В. Пашуто, Б. Рыбаков, А. Сидоров и др., которые выступили тогда на ней с докладами, отбрасывали термин «древнерусская народность». Один из дискутантов А. Санжаев высказал их общую мысль: «В Киевской Руси существовали три отдельные восточнославянские единства, которые в будущие века дали начало трем братским славянским народностям: российской, украинской и белорусской. Если бы в Киевской Руси племенные отличия и диалекты стерлись до нивелирующего уровня, то никакое монгольское нашествие, никакая феодальная раздробленность не смогли бы привести к выделению из единой древнерусской народности трех хотя и родственных, но отличающихся народов»[339].

Существование единого восточнославянского народа как «общего предка» означало бы, что этот «народ» генетически полностью вошел в состав всех восточнославянских этносов. Однако даже ортодоксальные российские ученые признают, что не вся совокупность восточнославянских племен является физическим предком каждого из трех народов, а лишь отдельные части ее. То есть каждый из трех современных народов имеет свои отдельные родоначальные племенные группировки, которые и стали его физической основой.

Нынешние историки говорят, что «тезис о существовании в эпоху раннего средневековья единой древнерусской народности вызывает ряд возражений… Обращают внимание на проблемы развития интеграционных процессов на такой большой и относительно малозаселенной территории, как Восточноевропейская равнина, на существование заметных отличий в материальной культуре население отдельных районов, на то, что языковые отличия между отдельными группами восточных славян были, наверное, значительно более глубокими, чем это предполагали раннее. Среди других доказательств не последнее значение имеет и тот факт, что в летописании домонгольських времен термином „Русь“ обозначается и в этом качестве противопоставляется другим восточнославянским землям территория среднего Поднепровья»[340]. Участники московской дискуссии 1951 г. досказывали, что не мог существовать единый древнерусский этнос, если территория Киевского государства достигала на юге Черного моря, на западе — Вислы, на севере — Балтии, а на восходе — Клязьмы. Кроме того, в состав Киевского государства входило большое количество неславянских племен. «Удивительно и неубедительно звучит распространенное даже в научной литературе утверждение, что киевская культура была в равной мере произведением всех восточнославянских племен от Тмутаракани на юге до Белого моря на севере, от Карпат на западе до Верхней Волги на востоке. То есть, в создании канонических образцов киевской архитектуры (Десятинная церковь, София Киевская), летописания („Повесть временных лет“), литературы („Поучение детям“ Владимира Мономаха, „Слово о полку Игоревом“ и т. п.) XII ст. киевская метрополия сыграла не большую роль, чем славянские колонисты, которые к тому времени появились в глухих лесах севера Восточной Европы. Абсурдность этого утверждения еще более очевидна, если учесть тот неопровержимый факт, что преобладающее большинство вышеупомянутых шедевров возникали непосредственно в Киеве или в других городах Южной Руси. В канонических образцах древнерусской литературы фигурируют исторические и культурные деятели, а также простые обитатели именно русского юга»[341].

Наиболее слабым доказательным местом «древнерусского этнического сообщества» является время его распада. Этот распад должен был произойти лишь в пределах XIV–XV ст., а доводы в подтверждение этому отсутствуют. И совсем не ясно, «почему образовалось лишь три народа, а не столько, сколько было княжеств»[342].

Предательский исторический миф Мавродина одобрили Сталин и секретарь по идеологии Суслов, а это в то время означало, что термин «древнерусская народность» сделался политической догмой. В 1954 г. были опубликованы принятые идеологическим отделом ЦК КПСС «Тезисы о 300-летии воссоединения Украины с Россией (1654–1954)». Это был канонический вариант партийной версии истории Украины. В тезисах говорится, что украинцы и россияне — братские, единокровные народы, которые происходят от общего корня — «древнерусской народности», которая в IX ст. создала их общую колыбель — Киевскую Русь. По «Тезисам», все три восточнославянских народа имели на старокиевское наследство одинаковые права. На практике в российских публикациях эти права игнорировались. Курсы истории литературы под названием «древняя русская литература» без оговорок объединяли письменность Киевского государства IX–XIII ст. с московским XIV–XVII ст. То же касается истории искусства, права, языка и т. п. «Тезисы» не имели ничего общего с марксистским взглядом на классовую борьбу как на движущую силу истории. «Это было своеобразное резюме украинской истории, написанное с целиком телеологических позиций: доказать, что история Украины до 1654 г. была подготовкой к „воссоединению с Россией“, а позже представляла собой переход от „дружбы двух больших славянских народов“ к „незыблемой дружбе народов СССР“, возглавляемых российским „старшим братом“. „Тезисы“ стали обязательными для всех советских марксистов, но лишь в Украине их рассматривали как неопровержимую до мельчайших подробностей директиву, более важную чем даже высказывания Маркса и Ленина»[343]. Через средства массовой информации, школу, научную, популярную и художественную литературу их широко, настойчиво и неустанно распространяли, чтобы превратить в неотъемлемый элемент исторического сознания. На украинском и белорусском языках не мог появиться даже самый небольшой текст относительно Руси, без упоминания об освещенную тезисами мавродинскую древнерусскую народность. «Административно насаждаемая концепция древнерусской народности, которая будто бы была далекой предшественницей единого советского народа, питала иллюзию органичного единства российского государства, скрывая ее имперскую суть. При этом экспансия Москвы на украинские земли набирала пристойный вид воссоединения „единого русского народа“[344]. Как целиком справедливо замечает исследователь Н. Рябчук: „Российские колонизаторы трактуют украинский народ как „побочный продукт исторического развития“, такое себе „историческое недоразумение“, результат „внешней интриги“ (польско-немецко-австрийско-венгро-жидовской), в то время как россияне являются если не едиными, то по крайней мере главными наследниками Киевской Руси, „большим народом“ („богоносцем“ в царские времена), „оплотом мирового революционного движения“ во времена советские, то есть народом со специальной исторической миссией — объединить вокруг себя всех славян („славянофильство“), европейцев и азиатов („евразийство“), весь мир (большевистская „мировая революция“)“[345].

Хотя древнерусскую народность была провозглашена общим этническим предком трех славянских народов, но „на самом деле она квалифицируется лишь как российский этнос — „русские“, „русский народ“ и т. д. „Единый корень“ („древнерусская народность“) оказывается на практике не нашим корнем, а „общий предок“ — совсем не общим, а лишь предком российского народа“[346].

В начале 70-х гг. прошлого столетия секретарь ЦК Компартии Украины Маланчук запретил упоминать термин „Киевская Русь“. В школьный курс истории в Украине вводился новый термин „древнерусское государство“. Новый термин навязывался украинским школьникам и студентам, чтобы не оставить в их историческом сознании даже воспоминания о существовании какой-то отдельной Киевской Руси и ее народа. Так от высокопоставленных придворных монархистов Карамзина и Погодина к высокопоставленному коммунисту Маланчуку простиралась идеологическая линия опротестования существования украинского народа в княжеские Киевские часы.

Директор Института этнографии СССР историк М. Бромлей выгадал подобие терминов „югославский народ“, „чехословацкий народ“ и еще один этнонимический термин „советский народ“. Этот „народ“ должен был образоваться от разных этносов, но общим для него должен был быть, разумеется, русский язык. То есть, как „древнерусская народность“, так и „советский народ“ должен был быть, по сути, синонимом российского народа. Пропагандистский миф о „новой этнической общности советского народа“ стал попыткой идеологически обосновать ассимиляцию прежде всего украинце и белорусов. В целом, термин „древнерусская народность“, по замыслу его авторов, забирал у украинцев и белорусов прошлое, а термин „единый советский народ“ — будущее. В русле этой идеологемы украинцам излагалась история (своя и российская, а точнее — российская с соответственно подобранными и проинтерпретированными примесями своей), выяснялась современность (колониальная зависимость как счастливое „братство“) и очерчивалось будущее (точнее — отсутствие будущего, исчезновение или, бишь, „слияние“ как верховное благо для причудливой „недонации“)»[347].

Опираясь на псевдонаучную теорию древнерусской народности как колыбель трех восточнославянских народов, «кое-кто в Москве и теперь считает Киевскую Русь первым Российским государством, а украинские земли — неотъемлемой частью единой и неделимой империи»[348]. Вообще определенные круги в той же самой Москве до сих пор тоскуют по советской империи. «Та российская „тоска“ за величественной и могущественной империей, та ностальгия за утраченной великодержавностью, то причитание над так называемыми „осколками“ (именно так россияне смотрят на бывшие свои „республики“) мифического своего „тысячелетнего государства“ (ведь Московщину даже с большой натяжкой нельзя было бы назвать сегодня наследницей нашего Киевско-Русского государства), — все это, к сожалению, разворачивается ныне не просто на психологическом уровне. Психологическую определенную некоторую „растерянность“ россиян можно было бы в этом контексте даже как-то по-людски постичь (вспомним, какой травмой для сознания немцев обернулась потеря ими колоний после I Мировой войны и Версаля). Однако в данном случае речь идет о той российской „ностальгии“ за утраченной империей, которая непосредственно проецируется на плоскость кремлевской политической пракстологии и стратегических интенций Кремля»[349]. Ссылаясь на будто бы когда-то единый древнерусский народ, современные сторонники «единой и неделимой» стараются сберечь империю, по рекомендациям А. Солженицына, пусть в пределах ее славянского ядра. Упоминаются здесь слова Ленина: «Черносотенцы и их лакеи называют Россию великой славянской державой вероятно только потому, что в этой великой державе практикуется самое великое угнетение славянских народностей»[350]. Как пишет современный киевский исследователь, «прежде всего следует обратить внимание на живучесть классического имперского мифа о Киевской Руси как эдакой прото-россии, и о едином „(древне)русском“ народе, от которого неблагоприятные исторические обстоятельства откололи украинскую и белорусскую ветви — которые, однако, все время стремились и до сих пор хотят соединиться снова с „общерусским“ деревом — наперекор своим „националистическим“ элитам. В независимой Украине этот миф перестал быть официальным и в значительной мере потерял влиятельность, хотя и не исчез окончательно. В облегченном, утилитарно-пропагандистском виде он бытует еще среди части элит — в разнообразных квази-политологических концепциях на манер „православно-славянского сообщества“, „евразийского пространства“, „интеграции в СНГ“ и т. п.»[351]. Однако, очевидно, с развалом Советского Союза и крахом коммунистической идеологии рано или поздно придет пора отбросить имперский миф о выдуманной древнерусской народности.

Однако этот процесс будет проходить непросто, поскольку в современной российской историографии уже выразительно сформировалась тенденция, согласно которой украинцам и белорусам отказано в присутствии у них этнической самобытности, а, следовательно, и в праве на создание национальных суверенных государств. Яркими выразителями этой тенденции являются московские научные работники С. Самуйлов[352] и А. Дугин[353]. Правда, и украинские ученые не остаются в долгу, свидетельством чего есть основательная монография Василия Кременя и Василия Ткаченко «Украина: путь к себе»[354], в которой доказательно и убедительно развенчиваются украинофобские инсинуации и извращения.

VII. Ненавистный этноним

Предварительно уже говорилось, что политоним «Русь» не требовал никакого дополнительного уточнения. Русь была одна, и все знали, что под этим названием понимать. Ни разу в русских летописях не выступает столь распространенное сейчас исторически некорректное словосочетание Киевская Русь. «Название „Киевская Русь“ является искусственным, выдуманным российскими историками, как антитеза „Московской Руси“»[355].

Не менее нарочито запутанным является этническое имя титульного народа Руси. Если верить учебникам, а именно из них получает информацию о прошлом большинство людей и, вообще, нации формируют учебники по истории, то титульное население Киевского государства называло себя иногда «рус», а иногда «руссы».

Именно этот широко употребляемый с XIX ст. царскими историками термин «руссы» настойчиво пропагандируется в современных школьных учебниках, будто он есть древним общепринятым термином еще со времен Киевского государства. Вот как, например, это делается: «Первые исторические сведения о Руси, о народе „рус“ или „рос“ принадлежат к XI ст. н. э. — в Среднем Приднепровье, где в Днепр впадает река Рось, и обитало славянское племя русь».

Не будем озадачиваться тем, что в названии этого народа постоянно меняются буквы «о» и «у» («рос», река Рось и «рус», Русь) — так менялись эти буквы и в средние века («Русская земля», «Правда Росская»), и в наше время мы тоже говорим двояко: «русский язык», «Российская республика». О русах VI ст. пишут, что это «мужи огромного роста». Позднее, в IX–X ст. ст., описывали русов так: «Русы мужественные и храбрые… Племя русов возглавляло союз приднепровских славянских племен. К IX ст. под властью русов оказался целый ряд славянских племенных союзов»[356].

Авторы учебника призывают не «беспокоиться, что в названии этого народа менялись буквы», потому что здесь якобы мелкое различие. На самом деле различие принципиальное. Термины «руссы» или «руси» по происхождению восточные (арабские, персидские). В фонетическом оформлении восточных языков название главного народа Руси звучит превратно. Неточным является и византийское по происхождению название «росы»[357].

«Византийские греки заменили в имени Русь звук „у“ звуком „о“ и называли русских народом Росс или Россами, а их страну — Россией. Этому находят два объяснения: или греки, по ученому домыслу, отождествляли Русь с упоминанием пророка Эзекиля о народе Рош, или они переняли произношение от некоторого тюрко-татарского племени, например, от хазар, потому что „у“ тюрко-татары произносят временами как „о“»[358].

На Руси в княжескую эпоху и позже таких названий не употребляли. «Иногда в литературе встречаем термин „руссы“, выдуманный ученой историографией: в источниках неизвестный»[359]. Итак, этнонимические сведения, как их подает российский школьный учебник, являются неправдивыми. А на такой лжи воспитываются поколения школьников. Все эти жонглирования названиями совершаются для того, чтобы не назвать действительный этноним титульного народа Руси. Этим этнонимом, о чем учебник даже не упоминает, было слово «русин».

Разноплеменное население Руси — самое большое к тому времени в Европе государство, — этнически делилось на две части: на «русинов» и на остальные народности. Полагают, что само название (этноним) «русин» происходит от названия страны «Русь», хотя возможна обратная последовательность. Когда под государственное понятие «Русь» подпадала вся территория, которая подчинялась княжеской власти, с главной сердцевиной в Киеве, то под этническое понятие «русин» — только население Поднепровья (земля полянин), а со временем оно распространилось на население близлежащих земель. На население Залесья этот термин никогда не распространялся. Поэтому этноним «русин» для российской историографии является ненавистным. «Перекладывая на российский язык старокиевские летописи, имеющийся в оригинальном тексте этноним „русин“ переводился как „русский“! В то же время употребление касательно времен Киевской Руси понятий „украинцы“, „украинский“ являлось проявлением „буржуазного национализма“ и сурово преследовалось»[360]. В средневековые часы этносы, конечно, повседневно называли себя разнообразно: «людьми», «здешними», «мужиками», а как сборным именем — «гражданами» или «подчиненными» — принадлежащими к конкретной государственной системе. Международные соглашения требовали другого — точного этнического названия. Поэтому впервые, и это не случайно, этноним «роусинъ» в летописях встречается в статьях международных договоров Руси с Византией 911–945 гг. Например: «аще кто оубисть кртыя на русинь» (здесь русин — представитель Рухе, не христианин; христианин — грек), «или христианин русина» (статья четвертая договора 912 г. по Ипатьевскому летописному списку). Или: «аще ли ключится оукрасти русину от грек что, или гречину от русина» (из договора 945 г.)[361]. «И еще оубьеть крестянин русина или русин крестыяна» (статья тринадцатая договору 945 г. по Ипатьевскому летописному списку). Или, уже по Лаврентийскому летописному списку: «аще оударить мечом или копьем или кацем любо оружьем русин гречина или грьчинь русина»[362].

Итак, в международном договоре Олега с греками 911 г. термин «русин» упомянут семь раз, в международном договоре Игоря 944 г. — шесть раз.

Христианство пришло на Русь из Византии, и на протяжении длительного периода высшая русская церковная иерархия состояла из присланных греков. Когда появился наконец первый автохтонный Киевский митрополит, то о нем летописец с гордостью сказал: «Митрополитъ Иларионъ Русинъ». Из главного духовного центра Руси — Киево-Печерского монастыря — вышли первые кадры автохтонного епископата. Благодаря деятельности Киево-Печерского монастыря в Русской церкви «к середине XI ст. большинство архиереев составляли „русины“»[363]. В Густинской летописи под 1225 г. записано: «В тож літо посвящень бысть митрополит Кієву Кирил Русин, ученый і побожный». Под 1355 г.: «Посвящен бысть на митрополію Кыивскую Алексій Русин от Філофея патріярха».

Как происхождение хоронима «Русь», так и происхождение этнонима «русин» имеет преимущественно двоякое толкование: существует норманская теория и разнообразные версии, которые эту норманскую теорию возражают. Что же касается практики употребления этнонима «русин» в эпоху Киевского государства, среди исследователей расхождений нет. Все сходятся на том, что русин — это южанин (южанин) из полян[364]. «Русь — се земля полянинов, Русины — се поляне»[365]. Или что русин — вообще коренной житель южной Киевской Руси[366]. «Русин» — киевлянин, например, митрополит Илларион, «в понимании, конечно, не варяго-русса, а уроженца Киева или Поднепровья»[367]. «Русин» — житель Киевщины, «упоминание о русине в „Новгородской Правде“ естественно при том общении, которое существовало между Новгородом и Киевом в Х-ХIII веках»[368]. Словарь староукраинского языка, приводя соответствующие примеры, утверждает: «Русин — название украинца феодального времени»[369].

У наших ближайших исторических соседей — поляков — относительно употребления этнонима «русин» тоже нет неопределенности. В польской научной литературе, как и в бытовой речи, этноним «русин» на протяжении столетий уживался и уживается в значении современного термина украинец. И, как отмечает польский исследователь, «принадлежит к тем исключительно этническим названиям, которые не несут в себе ничего насмешливого или обидного»[370]. Для украинцев поляк был «ляхом», иногда «ляшком», временами «ляшурою». Для поляков украинец всегда был только «русин»[371]. Первые польские летописцы — Мартин Галь, а за ним Кадлубек — называют страну на восток от границ Польши — Ruthenorum regnum (королевство русинов). Епископ краковский Матвей писал в 1150 г. Бернарду с Клерво: «Gens ruthena multitudine innumerabili ceu sideribus adequata» (племя русинов своим многочисленным количеством адекватно звездам). Итак, в эпоху Руси этноним «русин» употребляли как жители самой Украины, так и соседние народы.

В Западной Европе уже во второй половине XI ст. в латиноязычных источниках появился перевод названия «русин» в форме Rutheni. С латыни Ruthenia перешла как определение русинов к немцам, французов, англичан — Ruthenen, Ruthenes, Ruthenians. Выражение Ruthenus является латинской формой греческого Routhenos, что передает слово «русин». В новогреческом произношении th (theta) соответствовал звуку «s», а е (eta) — звуку «і». Русин — греческое Routhenos. В латинской транскрипции th (theta) передавалось через th, а е (eta) — через е, — отсюда Ruthenus.

Процесс определения термина «русин», наполнение его этническим, религиозным, политическим и культурным содержанием постоянно стимулировался нашими западными соседями, которые исходили из практических соображений — надо было различать чужой народ. «Это ощущение сообщества проявлялось очень скоро в общеупотребительном общем названии „русин“. Это название применяло к себе все наше этническое население в сношениях внешних, хотя во внутренних взаимоотношениях употреблялись еще долгое время местное или племенное названия. Это название „русин“ прижилось прочно среди этнически наших племен и областей, а особенно сильно на пограничьях, чтобы отметить и подчеркнуть противопоставленность к государственно, культурно и этнически чуждым элементам»[372].

Российские историки несостоятельны опровергнуть термин «русин», образованный целиком закономерно по правилам славянского словообразования: роус + инъ (литвин, мордвин и т. п.) и сохраняющий ударяемый в западноукраинских диалектах начальный состав слова русин (одно из двух древних ударений), опротестовывает его множественную форму — «русины». В начале множеством к слову «русин» была Русь. «Сборное имя народа — Русь, как Чудь, Сербь, а единичное — Русин, как Чудин, Болгарин, Сербин, или Серблянин»[373]. Но со временем от единственного числа «русин» образовывается, по законам украинского языка, множественное «русины». Подобно образовывается множественное число, например, в словах: сын-сыны, сестра-сестры, он-они, пан-паны, мельница-мельницы и т. п.

«Является безоговорочным фактом, что Суздаль и Новгород четко отмежевались от названия „Русь“ в ХII-ХIII столетиях и позднее, а также является безоговорочным фактом, что россияне никогда не присвоили себе этнонима „русин“, который существовал непрерывно на украинских территориях с IX по XX столетие»[374]. Чтобы нейтрализовать ненавистный этноним в старых текстах, российские исследователи фальсифицируют, переделывая термин «русин» на присущую их языку прилагательную форму «русский». Таким образцом «может служить перевод „Ларионъ русинъ“ из летописи 1051 г. как „Иларионъ русский родом“ („Повесть временных лет“ под ред. В. И. Андрияновой-Перетц, М.-Л., 1950). Здесь понятие предельно точное заменено половинчатым, потому что „русинъ“ — обозначает члена комплекса, который обозначает род, плюс территорию, плюс сознание связи с ним. Тем временем „русский родом“ может родиться и в Китае»[375].

Как издаются или, точнее, издавались в Советском Союзе исторические тексты, написал акад. Я. Исаевич: «На Украине расценивалось как „националистическое“, тем самым и наитяжелейшее, преступление пользоваться словами „украинский“ и „украинцы“ для времен Киевской Руси, вместо этого российские историки свободно употребляли „русский“ как синоним термина „древнерусский“, а давних русинов идентифицировали с россиянами. Например, в наиболее распространенном переводе „Повести временных лет“ слова „положить ряд межю Русью и Грекы“ (то есть между Русью и Грецией) переведено „заключить договор между греками и русскими“. Дальше в тексте слово „русин“ также последовательно переводится как „русский“. Такой перевод стал считаться обязательным; следили за этим очень сурово. Однажды, когда рецензенты и редакция научного сборника, изданного под эгидой АН СССР, недосмотрела, что автор одной из статей употребил слово „русин“ относительно населения Киевской Руси, то перед выходом в свет во все экземпляры была вложена карточка — Errata: „Напечатано „русины“. Должны быть „русские““. Примеров идентификации в российских научных изданиях понятий „давняя Русь“ и „Россия“ можно было бы привести множество»[376].

Одним из способов затемнить факт существования в Киевском государстве этнонима «русин» является его замена книжным названием «русич». В наше общественное историко-культурное сознание, благодаря прежде всего школе, прочно вошло псевдоэтнонимическое название «русич». Термин «русич» известен из «Слова о полку Игоревом»[377]. Об этой поэме уместно будет сказать, что «классическим примером абсурдных претензий на культурное наследство Украины-Руси есть провозглашение „Слова о полке Игоревом“ древнейшим произведением „древнерусской литературы“, несмотря на то, что события произведения происходят более как за полутысячи километров на юг от российских этнических земель, на прародине украинцев. Вне всякого сомнения, украинскими есть не только место действия, а и исторические реалии, лексика, художественные образы, литературная форма произведения. Абсурдность утверждения становится еще более очевидной, если вспомнить, что именно во время антиполовецкого похода южных русичей во главе с князем Игорем Владимиро-Суздальщина была ближайшим союзником половцев в борьбе с Киевом. Итак, ни осуществить военный поход на половцев, ни воспевать его суздальцы не могли, а значит провозглашать „Слово“ продуктом творчества россиян нет никаких оснований»[378].

Встречающийся в «Слове о полку Игоревом» термин «русич» встречается лишь там. «Это, — объясняют, — авторское слово, своеобразная формула высокого стиля древнерусского поэта»[379]. Если не принимать во внимание поэтических и публицистических опусов, то этот термин в качестве этнонима никогда практически не уживался. Интересно, что слово «русич» не имеет женского рода, в отличие от этнонима «русин» — «русинка». Известный французский исследователь Анри Мазон и российский ученый Зимин, которые выступают против древнерусскости «Слова», считая его стилизацией, написанной в XVIII ст. воспитанником Киевской духовной академии Иваном Быковским, ссылаются именно на термин «русичи» как на аргумент неоригинальности произведения. Они ссылаются на тот факт, что термин «русич» не встречается ни в каких других древнерусских текстах[380]. «Чудное название „Русичи“ из „Слова о полку Игоревом“, по нашему мнению, происходит не от Русь, а от легендарного князя Русая, которого выдумали польские летописцы. Именно „Русичи“ являются одним из доводов неаутентичности „Слова“, потому что легенда о князе Русае появилась лишь в XV–XVI вв.»[381].

Придирчивый анализ термина «русичи» привел исследователей к мысли о возможной здесь ошибке в написании. Известно, что в «Слове» много темных мест. Возникло предположение, что в «Слове о полку Игоревом» вместо мифического «русичи» более корректно читать «русьци»[382]. Итак, любимый поэтами и публицистами «русич» теряет свою шаткую роль заменителя этнонима «русин». Термин «русин», как увидим дальше, веками употреблялся на украинской этнической территории.

VIII. «Крестьяне»

Великий киевский князь Ярослав Мудрый, умирая, поделил Русь, как делят собственное имущество, между своими пятью сыновьями и шестым внуком. С этих пор процесс раздробления Киевского государства ускорился, и оно в скором времени распалось на 15 земель. Аналогичным способом, разделенная между тремя внуками, распалась на отдельные земли другая средневековая империя в Европе — государство Карла Великого. Упадок Киевского государства, разумеется, был обусловлен совокупностью разнообразных причин. Однако прежде всего распадом этнической системы, которое отобразилось в продолжительном антикиевском союзе владимиро-суздальских князей с половцами. На Залеской земле формировался новый этнос со своим отдельным политическим и общественным порядком, со своими сепаратистскими антикиевскими устремлениями. Ярким представителем нового этноса был сын половчанки Андрей Боголюбский (фамилия от местности Боголюбово) — «истинный северный князь, истинный суздалец-залешанин по своими привычками и понятиям, по своему политическому воспитанию»[383].

В 1169 г. Андрей Боголюбский собрал большую армию и пошел походом на Киев. «Взят же был Киев месяца марта в двенадцатый день, в середину второго воскресенья поста. И грабили они два дня весь огород — Подолье, и Гору, и монастыри, и Софию, и Десятинную Богородицу. И не было помилования никому и ниоткуда: церкви горели, христиан убивали, а прочих вязали, женщин уводили в плен, силком разводя с мужами их, дети рыдали, глядя на матерей своих. И взяли они имущества множество, и церкви оголили от икон, и книг, и риз, и звоны сняли… — пишет летописец. — И все святыни были забраны. Зажжен был даже монастырь Печерский святой Богородицы неверными, но Бог молитвами святой Богородицы оберег его от такой беды. И был в Киеве среди всех людей стон, и тоска, и скорбь неутешная, и слезы беспрестанные. Сие же все сделало за грехи наши»[384].

Никто до этого так жестоко не разрушал столицу Руси. Киевский погром свидетельствовал о потере среди населения Залесья чувства этнического и государственного единства с Русью. «В 1169 г., захватив Киев, Андрей отдал город на трехдневное разграбление своим ратникам. До этого момента на Руси было принято вести себя подобным образом только с чужеземными городами. На русские города ни при каких междоусобицах подобная практика никогда не распространялась. Приказ Андрея Боголюбского показывает, что для него и его дружины в 1169 г. Киев был настолько же чужим, как какой-нибудь немецкий или польский замок»[385]. Недавно архиерейский синод Российской православной церкви провозгласил Андрея Боголюбского святым.

Вышеприведенную фразу летописца, что суздальские грабители «взяли имущества множество, и церкви оголили от икон и книг», толкуют так, что якобы тогда из Киева в Залесье забрано княжеские летописные хроники. Или часто твердят, что эти летописи попали на Залесье после татарского нашествия. «Как в науке, так и в популярной литературе, чужой и нашей, распространена концепция о том, что татарская инвазия послужила причиной бегства культурно-активных элементов из Украины на север, к Суздальско-Московской земле. Притом те деятели забирали обычно с собой свои культурные ценности. Таким образом дошло до того, что Москва переняла Киевское культурное наследие, доказательством чего являются упрятанные на Московщине рукописи летописей и других культурных ценностей, которые в Украине не сохранились. На примере судьбы рукописей самого важного произведения княжеского времени „Ипатьевского Сборника (Летописи)“ можно теперь доказать, что данный тезис не имеет никакого обоснования»[386].

На самом деле, как доказал А. Прицак, Ипатьевский список попал в Московщину не раньше XVII ст., а другие списки «Русской летописи» попали из Украины в Москву и Петербург в начале XIX ст.

Ослабленное междоусобной борьбой с Залесьем Русское государство сделалось слабым перед внешними агрессиями. В первой половине XIII ст. оно испытало катастрофическое монголо-татарское нашествие. На курултае (съезде монгольских старшин-нойонов) в Каракоруме 1235 г. решено было осуществить завоевательный поход на запад. Для улуса (владения) старшему сыну Чингизхана Джучи были предназначены земли «наиболее отдаленные к западу от собственной Монголии»[387]. На Руси монголы (их здесь называли татарами) появились в 1223 г. и, разгромив русско-половецкое войско над рекой Калкою, вернулись в далекие монгольские степи. Вторично татаро-монголы пришли в 1237 г. под предводительством Батыя и завоевали Залесье. Через два года, в 1240 г., «орды Батыя пошли уже на Русь, разрушили Киев и пошли дальше на Запад. Сплоченное, хорошо организованное и многочисленное татарское войско наносило свои смертельные удары разрозненным русским дружинам»[388]. На протяжении четырех столетий (с начала IX до середины XII) Русское государство со столицей в Киеве было сердцевиной исторического развития Восточной Европы. Теперь настал ее упадок. Татары, опустошив Польшу, Венгрию и северные Балканы, вернулись над нижнюю Волгу, где образовали государство Золотая Орда (Улус Джучи). Завоеванные татарами русские земли не вошли непосредственно в состав Улуса Джучи — татарские ханы рассматривали эти земли как вассально зависимые. Ханы стали выдавать русским князьям «ярлыки» — грамоты на княжение. Для этого они вызвали князей в Сарай, в свою ставку, и, в зависимости от доверия, которое вызвал тот или другой князь у хана, от размера налогов и взяток, выдавали «ярлык», не считаясь ни с его традиционными правами на престол, ни с волей подданных. Все завоеванные татарами народы обязаны были платить им дань. Согласно законам (ясы) Чингизхана, от оплаты дани освобождалось только духовенство, которое имело право на иммунитет. Монгольские ханы ценили православную церковь как весомую политическую силу, используя ее влияния в своих интересах. В церквях отправлялись молитвы за благополучия ханов, и это должно было содействовать примирению населения с татарской властью[389]. Чтобы надежнее контролировать византийско-русскую церковь, в 1261 г. в Сарае организовали специальную русскую епископию. Русские митрополиты должны были получать от хана «ярлык» на право выполнять свои функции.

Татарское господство, или «иго», как его называли на Руси, привело к полному отчуждению Залеской земли от этнической Руси. Политическая история этих двух территорий пошла с того времени окончательно различными путями, а относительно этнической истории, то она, как мы видели, с самого начала была различной.

После сепарации Залесья от Русского государства, во времена, когда оно стало Западным улусом Джучи, название «Русь» на этой территории было лишь полузабытым отзывом на бывшие связи, откликом, который бытовал главным образом среди церковных книгочеев, для которых название «русская церковь» служило синонимом православной церкви. Этим откликом питался претенциозный гонор господствующей верхушки, которая составлялась в начале преимущественно со славянских колонистов. При татарском содействии на Залесье длилось политическое раздробление территории на небольшие княжества, которые постоянно враждовали между собой. Наиболее известными Залесскими княжествами были Ростовское, Тверское, Костромское, Ярославское, Белоозерское, Можайское, Дмитровское, Коломенское. Московское княжество принадлежало к наименьшим, и это понравилось ханам. Монголы соблюдали принцип «разделяй и властвуй», и потому поддерживали наиболее слабые княжества. В этом причина успеха Ивана Калиты. Великим величал себя только тот князь, которому татары позволили этот титул употреблять.

Колонисты Залесья старались хоть в какой-то мере быть причастными к блестящему наследию киевской культуры. Этому способствовала и политика монголо-татарских завоевателей. Жестокий и коварный, верноподданный монгольский вассал и тщательный слуга, князёк маленького тогда Московского княжества на Залесье Иван Калита за исключительные заслуги получает от хана Узбека в 1328 г. титул великого князя «всея Руси». В авторитетном российском издании представлена такая характеристика Ивана Калиты: «Иван Калита был раболепным слугой ордынских ханов, воевавшим по их приказанию против Твери, Пскова, Смоленска»[390]. Характеризуя Ивана Калиту, который проводил политику включения себя и своего государства в систему татарского государства, а не политику противопоставления им, Карл Маркс пишет: «Следовало тверской линии проявить хотя бы малейшее требование национальной независимости, как он спешил к Орде с доносом»[391]. По мнению выдающегося английского историка, московские князья, «тешась лаской хана Золотой Орды, получили ярлык, который давал им право быть главным собирателем дани для монголов, они отвечали за выплаты и за долги остальных князей. Иван I (правил 1325–1340), известный как Калита, большую часть своего княжения провел не в Москве, а в дороге в Сарай. Карл Маркс писал, что он объединял „черты татарского палача, блюдолиза и главного раба“»[392].

С образом Ивана Калиты связан миф о так называемой шапке Мономаха. Согласно произведению «Сказание о князьях владимирских», эта шапка (субститут короны) была подарком византийского императора Константина Мономаха (1042–1055), что должно было символизировать передачу власти византийских императоров великому киевскому князю Владимиру Мономаху и его наследникам. На самом деле Ивану Калите ее подарили в татарской Орде. Известно, что «шапка Мономаха была выполнена среднеазиатскими мастерами, и с XIV ст. хранится в московской казне»[393].

Однако «всея Русь» Ивана Калиты — это вся Русь татарская, то есть та часть Монгольской империи, где существовала русская (православная) церковь, в отличие от неподвластной монголам территории Русско-Литовского государства, в которое входила современная Беларусь и украинские земли. Таким образом, по милости Сарая появился на Залесье термин «всея Руси» в значении «главный татарский вассал», главный татарский собиратель налогов на Залесье. Так этот термин понимали современники, и никто тогда и не придавал ему то значение, которого он приобрел позднее. Со временем этот термин пришел в забвение и снова начал употребляться при Иване III. Тогда титул появился во внутриполитических взаимоотношениях с Новгородом[394].

Князья Галицко-Волынского государства продолжали именоваться, по традиции королей Романа и Данила, князьями и хозяевами «Русской земли» или «всей Русской земли»: duces totis terrae Russiae в 1316 г., dominus terrae Russiae в 1320 г., dux et dominus Russiae в 1334 г., а на печатях продолжал фигурировать титул короля Руссии (Rex Russiae) — грамоты 1316, 1325, 1334, 1335 гг.[395]. Галицкого князя Романа Мстиславовича летописец называет «самодержавцем всея Руси»[396]. За то, что он собрал все этнические земли русинов.

По требованию монгольского хана 1299 г. в Залесье, в него улус, перебирается Киевский митрополит Максим, по происхождению грек. Этот митрополит, выбранный и рукоположенный в Константинополе в 1283 г., сразу по прибытии на Русь подался в Орду за «ярлыком» для своего утверждения ханом. Митрополиты-греки опирались на «два принципиальных принципа византийского христианства — цезаропапизм и антилатинизм, которые предопределяли психологическую мотивацию перехода киевских митрополитов под покровительство ханских вассалов — владимиро-суздальских и московских князей»[397]. Церковь вошла в союз с Москвой, потому что дружба с Москвой означала дружбу с Ордой[398].

Русская православная церковь подлежала иерархической власти Константинопольского патриарха — главы всех православных христиан. Во главе ее с 1051 г. стоял митрополит, которого, согласно церковному (каноническому) праву, лично благословил на эту должность сам Константинопольский патриарх. Столицей митрополии стала «мать городов русских» Киев, а митрополит имел титул «Киевский и всей Руси». Самая церковь определялась как «русская», потому что были еще греческая, болгарская, сербская и другие православные церкви.

Надо сказать, что вплоть до XV ст. почти все митрополиты и подавляющее большинство епископов были греческого происхождения. Засилье греков в Русской церкви раздражало современников, им ставили в укор, что они нередко сильнее заботятся о сборе средств для Константинопольского патриарха, чем о делах Русской церкви. Митрополитам-грекам, конечно, был чужд русский патриотизм, и это неоднократно проявлялось. Оторванные от своей родины Византии, которая считалась в то время одной из наиболее цивилизованных стран мира, живя в варварском, по их представлениям, Русском государстве, они становились своеобразными космополитами, заботясь не о Руси, а лишь об интересах православной церкви. Когда, по их мнению, эти интересы не совпадали с интересами Руси, тем хуже было для Руси. «Митрополит грек в Киеве считал себя практически царьгородским амбассадором, который в первую очередь служил политическим интересам Царьгородского императора, а на втором месте церковным директивам Патриарха, который также был полностью зависим от императора»[399]. Для понимания истории с перенесением митрополии и ряда других тогдашних церковных событий эти обстоятельства надо иметь в виду.

По каноническому праву киевские митрополиты должны были полностью подчиняться византийскому патриарху. «Оказывается, однако, что они стояли словно под душевным принуждением — не оставаться в Киеве, не оставаться даже на Руси, а странствовать по чужим нерусским северным землям, искать там пристанища в Залесском Переяславе, суздальском Владимире, Твери или, наконец, в малозначительном тогда закутке, в Москве. Москва была тогда, наверное, меньшим городом, чем даже разрушенный Киев. Митрополиты Кирилл и Петр делали это под моральной печатью патриарха. Главной причиной, почему византийские патриархи выбрали для оседания киевских митрополитов север, в частности суздальско-московские территории, было их убеждение, что там византийское православие имеет наиболее сильную опору и что киевские митрополиты останутся там верными Византии. Такая позиция Византии была последним, смертельным ударом по Киеву за его частую оппозицию к Византии, за его самостоятельную христианскую индивидуальность и его христианскую вселенность. Эти черты Руси-Украины византийские патриархи хотели уничтожить и сделать из Руси своих политических и религиозных подданных»[400]. Вот, для примера, как Теодосий-Грек поучал наших князей: «Не приобщайтесь к латинской вере, не держите их обычаев, убегайте от них причастия и всякого их учения, чурайтесь их обычаев, а дочерей своих берегите и не выдавайте за них, и не берите их; не братайтесь с ними, не кланяйтесь, не поздравляйте; не ешьте с одной с ними посуды, не пейте, ни блюд от них не принимайте»[401]. Это означало изолировать Русь от всего культурного мира и загнать ее в полную зависимость только от Византии.

Борьба Византии против «латинянинов» и «латинства» превратилась для московских церковников в борьбу не столько против католицизма, сколько вообще против всей европейской культуры, которая переживала время блестящего подъема и возрождения[402]. «Живые взаимоотношения Киевской Руси с другими христианскими нациями имели, вопреки культурным влияниям, и ту пользу, что заставляли наш народ осознавать себя частью европейского человечества, поддерживали у него некоторое, хотя на первых порах очень слабое, чувство всемирной солидарности. Для московского государства вместо тех благотворных влияний возникли трудные и унизительные отношения с хищнической монгольской ордой»[403].

Переселившись на Залесье, киевские митрополиты и там продолжают называться русскими. Одни из них именуют себя митрополитами всея Руси, другие — Киевскими и всея Руси. Характерно, что в образовании отдельной митрополитской кафедры в Залесье (Суздальщине) совместно принимали участие как Константинопольский патриарх, так и хан Золотой Орды. «Одним из ярких примеров использования Ордой русской церковной иерархии с целью укрепления своей власти на Руси является комплекс событий, связанных с борьбой русских княжеств начала XIV ст. за того или другого кандидата на должность митрополита всея Руси, борьбой, в которой наиболее деятельное участие принимали не только ордынская дипломатия, но и константинопольский патриархат»[404]. Не без наущения лукавых византийцев, которые неистово ненавидели римский католицизм, татары отклонили предложение военного и церковного союза, которое передал в 1253 г. посол Людовика IX, монах Рубрук. Зато среди татар набирал распространение ислам. В начале XIV ст. монгольский хан Узбек принимает мусульманство. Между прочим, от имени Тайдулы — жены этого выдающегося хана — происходит название известного российского областного города Тула.

Подневольное немусульманское население требовало некоторого специального определения. Его мусульманские правители стали называть «райат» (христиане, подневольные), в значении «человеческой отары». Немусульманское население Залесья получило с XIV ст. от монголо-татар другое название — «крестьяне»[405]. Происхождение этого слова прозрачное — «крестьянин», христианин, означает крещеного человека. К появлению татар это слово другого значения не имело. «Магометанин-татарин считал себя высшей расой в сравнении с христианином. Христианин стал символом принадлежности к черной кости. Так появился и потом удержался в Северо-Восточной Руси этот термин»[406]. Термин «крестьянин» сохранился в русском языке до наших дней и означает теперь земледельца, крестьянина. Вероисповедальный смысл слова, итак, перешел в социальный. В конце XIV ст. термин «крестьянин» означал весь российский народ, в противоположность к монгольским захватчикам[407]. «Когда же вместе с татарской властью на Руси над массой российского христианского населения навис слой победителей, термином „крестьянин“ постоянно определяли основную массу российского населения… Но и самые российские люди крепко держались за этот термин, подчеркивая им свое отличие от татар»[408].

С XV ст. термин «крестьянин» сделался на территории Залесья общеупотребительным. Русский язык, считает исследователь, наверное, единственный язык, «в котором вероисповедальное определение „христианин“ („крестьянин“) стало истинным синонимом крестьянина, земледельца, земледельца»[409].

Со временем название «крестьянин» старались заменить новообразованием «колхозник». В бытовой повседневной речи стало народным нечеткое понятие «мужик». Однако название «крестьянин», по татарскому определению земледельца, в русском языке осталось навечно.

IX. Появление Московии

Название «Москва» по своему происхождению (этимологии) является названием не славянским, а угро-финским[410]. Языковед А. Преображенский высказал предположение, что это скорее «мерянское слово, потому что Владимирская, Ярославская и вся Московская губернии составляли когда-то область Мери»[411]. Существуют три чудскоязычные версии толкования этого названия. По одной из них, название происходит от мерянского «моска ава» — медведица (моска — медведь и ава — мать, женщина). Согласно второй — из финского musta — черный, грязный и va — вода, то есть «грязная вода». Согласно третьей — моска — корова и ва — вода, то есть «коровья лужа».[412]. М. Фесмер твердит, что последнее толкование приобрело широкую популярность благодаря авторитету В. Ключевского, который считал его наиболее достоверным[413]. Известны другие этимологические варианты этого названия. Например, название реки, которая дала имя Москве, переводится с бурят-монгольского языка как «закрученное русло».

От угро-финского названия столицы Москва, которое впервые как небольшое село упоминается лишь в середине XII ст. (1147 г.), пошло название всего государства. «Как когда-то от Византии почти вся Греция называлась Византией, от Рима — вся Римская империя — Римом, и даже весь мир, так от Москвы… всю большую Россию именовали Московией»[414].

Отмечая немного чрезмерное великолепие сравнения, заметим, однако, что цитируемый автор правильно указывает на причины возникновения названия нового государства. Относительно же населения, «то с политическим объединением его с Москвой, в нем воцарилось специальное имя москвичей, московских людей, московского государства (Московии)»[415]. Правитель этого государства называет себя князем (со временем великим князем, а позднее — царем) московским, а своих подданных — московскими людьми. Так, например, Василий Васильевич в «послании» к Константинопольскому патриарху называет себя «великим князем московским»[416]. В грамоте Земского собора на избрание в 1613 г. первого царя из рода Романовых Михаила Федоровича читаем: «И все православные крестьяне всего Московского государства от мала до велика и до сущих младенцев, яко едиными устами, вопіяху и вызываху глаголяще: что быти на Володимірском, и на Московском, и на Новгородском государствах, и на царствах Казанском, и на Астраханском, и на Сибирском»[417]. Когда сняли с трона Василия Шуйского, то к претенденту на трон духовенство поставило такое требование, чтобы: «был из Московских родов, а Литовского и Немецкого Короля и Королевичев на Владимирское и на Московское Государство не избирать»[418].

Эта эпоха (XV–XVIII ст.) во всех российских историях имеет название «Московской». «Словосочетание „Московское царство“ крепко вошло в употребление современников, а потом публицистов и ученых более позднего времени. Выражение „в эпоху Московского царства“ встречаем нередко у Ленина»[419]. Не вдаваясь по этому вопросу в лишние детали, отметим, что вплоть до 1721 г. названия «Москва», «Московское государство», а не «Русь» и «Россия» были официальными правительственными названиями государства.

Вот, например, извлечение из договора с Турцией, подписанного 3 июля 1700 г.: «А понеже государство московское самовластное и свободное государство есть, дача которая по сие время погодно давана была крымским ханам и крымским татарам, или прошлая или ныне впредь да не будет должна вот его священного царского величества московского даваться…»[420]. Далее в статье 12 настоящего договора указывается: «Московского народа мирянам и инокам иметь вольное употребление ходит во святой град Иерусалим…»[421].

Приведем еще отрывок из первой московской газеты «Ведомости в военных и иных делах, достойных знания и памяти, случившихся в Московском государстве и в иных окрестных странах», где в первом номере за январь 1703 г. сообщается: «Из Котлы пишут. На реке Сожа нашли много нефти и медной руды, из той руды медь выплавили изрядну, отчего чают немалую быть прибыль Московскому государству»[422].

Для всей Европы, от Литовско-Русского государства, Польши вплоть до Англии, для стран Востока, турок и арабов, существовало только одно официальное название: Московское княжество (царство), Московия или просто Москва. Цитированная уже нами историческая энциклопедия вынуждена признать: «Соседи называли страну Московией»[423]. Ее жителей называли московитами, московитянами или москалями, и, как увидим дальше, это название — Московщина, Московия (с соответственно производными терминами) — было единственно оправданным традиционным научным названием.

Здесь надо упомянуть, что пропагандистское шумное празднование нынешней Российской православной церковью 1000-летия принятия христианства на Руси в Москве, которая в 988 г. даже по названию еще не существовала, заставило украинских церковных иерархов выступить с заявлением, где, в частности, говорится об употреблении этнонима «Русь» во времена Московии.

«Московское княжество (позднее империя) выходит на арену Восточной Европы только в XVI веке. Это молодое государство было известно как Московия, а ее жители московиты-москали, это истинные предки сегодняшней России, и они создали реальную базу более позднего российского государства. Расово с превалирующей угро-финской и в частности монгольской примесью крови и влиянием Москва развилась в могущественный фактор и выдвинула претензии на гегемонию в Восточной Европе, выступив как наследник давнего Украинско-Киевского государства.

Государство присвоило себе в измененной форме прежнее народное название украинцев: Русь, и не только на основании этого изменения названия, или лучше грабежа, Москве удалось исторически обосновать свое могущественное положение. Сильно содействовала этому еще распропагандированная несуществующая „близость“ всех „русских“: Великорусов, Малороссов и Белорусов. В действительности, однако, речь идет здесь о разных народах: украинский, белорусский и московский»[424].

В конце XV ст. после разгрома Тамерланом Золотой Орды на историческую арену выходит новое государственное образование — московское. Эти события российская историография подает в умышленно искаженном виде. «Иногда эзоповский язык становится настолько темным, его ее истинные мысли невозможно понять. Так, большинство консерваторов постоянно писало о Куликовской битве (1380 г.) как о поворотном пункте российской истории. На Куликовом поле московский князь Дмитрий Донской разбил татарское войско; однако те, кто изучал российскую историю, знают, что битва совсем не была решающей. Татары вернулись, осквернили Москву и удерживали русские княжества под своей властью еще свыше ста лет»[425]. После битвы на Куликовом поле Москва через два года была дотла разгромлена и сожжена ордынским ханом Тохтамышем. Раздувать миф о решающей Куликовской битве нужно для того, чтобы затмить значение другой решающей битвы с татарами, которая состоялась на 18 лет раньше Куликовской, а именно битвы под предводительством литовского князя Ольгерда на Синих Водах 1362 г., которая освободила территорию современной Украины от татар.

Почти трехсотлетнее татарское «иго» наложило, очевидно, значительный отпечаток на новообразовавшуюся Московию. «И в глазах россиян, и в глазах татар царь Московский был законным наследником Золотой Орды, главой бывшего Северо-восточного улуса, причем с распадом империи Чингисхана он один мог претендовать и на его наследство»[426]. Российский исследователь князь Трубецкой категорически подчеркивает: «Московское государство возникло благодаря татарскому игу. Российский царь был наследником монгольского хана. „Свержение татарского ига“ свелось к замене татарского хана православным царем и к перенесению ханской ставки в Москву. Даже значительный процент бояр и других служилых людей московского царя состояли из представителей татарской знати. Российская государственность… происходила от татарской, и едва ли правы те историки, которые закрывают глаза на это обстоятельство или стараются преуменьшить его значение»[427].

Интересна по этому поводу мысль пролетарского классика — самого Карла Маркса: «В кровавом болоте монгольского рабства приходится искать колыбель Московии. А современная Россия лишь метаморфоза бывшей Московии»[428].

В другом месте К. Маркс писал: «Итак, Москва выросла и развилась в отвратительной и похабной школе монгольского рабства. Своего могущества она достигла только потому, что, будучи самая рабыней, стала виртуозом в искусстве порабощения. Даже после своего освобождения Москва продолжала еще играть свою традиционную роль раба в качестве господина. Лишь Петр Великий сумел наконец объединить политическую ловкость монгольского холопа с гордым стремлением монгольского господина, которому Чингисхан в своей последней воле заповедал завоевание мира»[429].