Бартоломе де Лас-Касас защитник индейцев

— Слушай, Бартоломе, я хотел тебя предупредить: остерегайся сообщать что-либо отцу, если услышишь о возвращении Адмирала из плавания.

— А что я могу услышать, сеньор? И к тому же отец очень неохотно говорит о плавании.

— Неохотно… я думаю! — угрюмо ответил бывший командор флотилии. — Вспоминать не хочется, не то что говорить. Одна гибель форта Навидад чего стоит!

— Почему вы и отец упорно не хотите рассказать о плавании в Индию? Что происходит там? — удивился Бартоломе.

— Эх, Бартоломе, мой друг! Не обижайся на нас, стариков. Чем позже ты узнаешь, тем лучше. Ты не похож, слава богу, на нынешних молодых кабальеро. Даже мои сыновья не всегда понимают меня и тайком осуждают за старческие причуды. Ты не таков, я знаю. Но пойми, племянник, нас, старых солдат Кастилии, постигли настолько большие разочарования после этого плавания, что трудно о них говорить. Не хочу лгать тебе, но думаю, что ни один уважающий себя кастильский дворянин не ринется более в подобные безумные авантюры!

— А как же Адмирал Колон?

Дон Пеньялоса с горечью усмехнулся:

— Адмирал… Я провел с ним почти три года в Индии, но до сих пор так и не понял, кто он, твой Адмирал: сумасшедший мечтатель, ненасытный честолюбец или расчетливый генуэзский купец, для которого цель оправдывает средства?

— Нет, сеньор, только не последнее. То, что рассказывал об Адмирале Мигель Арана, мой друг, совсем не похоже на расчет или преступление. Мечтатель, возможно, слишком честолюбив…

— Может быть, ты и прав, мой мальчик. Однако сыновья Адмирала, Диего и Эрнандо, состоящие пажами инфанта Хуана, говорили мне, что, когда они проходят по улицам Гранады, вслед им несутся крики и улюлюканье: «Вот идут сыновья адмирала москитов, того самого, который открыл страну неоправданных надежд, кладбище кастильских дворян!»

— Этого не может быть, сеньор! Неужели Кастилия не оценила величия сделанных им открытий?

— Не знаю, племянник, — покачал головой командор. — Так помни, отцу — ни слова.

Бартоломе остался один. Он был поражен тем, что услышал от командора. Образ дона Кристобаля, созданный много лет назад пылкой фантазией юности, до сих пор сохранился в его душе. Бартоломе вспомнил долгие вечера в Саламанке, когда они с Мигелем просиживали над картами, с упоением прокладывая пути в неведомые страны. И всегда кормчим их каравелл был Кристобаль Колон…

Посетив больного, дон Пеньялоса присоединился к мнению врача Хосе де Монтеса, старого друга семьи Лас-Касасов, что положение дона Франсиско внушает опасения.

— Я настаиваю давно, — говорил врач, — и прошу показать дона Франсиско знаменитому Габриелю де Акосте. Он прославился как искусный врач далеко за пределами Кордовы. Это гордость Испании. Надо просить дона Акосту приехать в Севилью. Я уверен, что он не откажет.

— Неужели состояние отца безнадежно? — с ужасом спросил Бартоломе.

— Я не хочу пугать вас, но дон Франсиско слабеет с каждым днем. Кроме лихорадки, привезенной из Индии, его мучают старые раны. Мои познания бессильны ему помочь.

В этот же день вечером Бартоломе верхом на Гермесе выехал в Кордову. За ним следовала карета для дона Акосты. Бартоломе был уверен, что уговорит старого врача поехать в Севилью.

Прощаясь с Алонсо, Бартоломе сказал:

— Я скоро вернусь. Прошу тебя, не оставляй отца одного. Он любит тебя как сына, и только ты можешь отвлечь его от печальных мыслей. Береги его, Алонсо!

— Не надо просить меня об этом, Бартоломе. Я сам люблю дона Франсиско как родного отца. Уезжай спокойно, я день и ночь буду подле него.

Окна комнаты, где лежал дон Франсиско, выходили на реку, в сад. Легкий ветерок колыхал пестрые восточные занавески. Чтобы заглушить тяжелый запах лекарств, в большом серебряном сосуде курились ароматные смолы, привезенные из Индии. На маленьком низком столике у изголовья всегда стояли свежие розы.

На стене висел большой портрет покойной матери Бартоломе, прекрасной доньи Беатрис, памяти которой старый кабальеро остался верен всю жизнь.

— Ты пришел поскучать с больным, мой мальчик?

— Что вы, сеньор! Разве беседа с вами может быть скучной? Но, может быть, вам трудно говорить? Не хотите ли сыграть в шахматы?

— Не стоит. Лучше поговорим… Ты очень привязан к моему сыну, Алонсо?

— О да, сеньор! Я жизнь готов отдать за него.

— Алонсо… я счастлив, что, когда меня не станет, подле Бартоломе будет такой любящий и верный брат, как ты.

— Не надо так говорить, сеньор! Вы еще долго не покинете нас!

— Алонсо, ты должен знать правду, ибо я верю в твою стойкость и преданность: я скоро умру.

— Бартоломе поехал в Кордову за знаменитым врачом, доном Акостой. Он подымет вас с постели!

— Нет, Алонсо. Я солдат и не раз смотрел смерти в глаза. Конечно, я предпочел бы кончить счеты с жизнью на поле боя, а не в постели. Но всевышний бог судил иначе…

Больной умолк. Он тяжело и хрипло дышал. Алонсо дал ему выпить лекарство.

Дона Франсиско мучили давние угрызения совести. Он чувствовал себя виноватым перед сыном. Хотя Бартоломе никогда не жаловался, отец понимал, что сердце его разбито. Он не мог забыть дочери художника. Сколько красивых и знатных девушек в Севилье с радостью отдали бы свою руку такому кабальеро, как Бартоломе! Но нет… Когда отец заговаривал с ним о браке, он и слышать не хотел об этом.

Дон Франсиско беспокойно заворочался. Алонсо заботливо склонился над ним:

— Вам плохо, сеньор?

— Я могу умереть спокойно, Алонсо? Ты не покинешь Бартоломе?

— Клянусь, дорогой сеньор! — и Алонсо поцеловал серебряное распятие, стоявшее на столике подле постели.

— Будь ему преданным и любящим братом, Алонсо, — и дон Франсиско, казалось, задремал.

— Алонсо, — вдруг снова заговорил больной. — Мне трудно говорить, но я должен сказать тебе… Нам могут помешать. Слушай. Когда меня не станет, Бартоломе поедет в Индию. Эта земля на Эспаньоле… Видит бог, я уже жалею, что взял ее. Ты захочешь, конечно, тоже поехать.

— Да, сеньор! Ведь я так давно не видел своих родных.

— Алонсо, мальчик мой… Возможно, ты найдешь там большие перемены. Не удивляйся ничему. И не суди слишком строго нас.

— Вы пугаете меня, сеньор! Что случилось?

— Я более ничего не могу сказать тебе, Алонсо. Просто я хочу, чтобы ты не был слишком строг к своей второй родине, Испании. Помни слова Марка Аврелия: «Терпение входит в понятие справедливости, люди заблуждаются лишь невольно…»

Алонсо был встревожен, но не хотел беспокоить больного вопросами. Дон Франсиско замолчал. В открытое окно донесся звон колоколов к Angelus.

— Ты пропустил из-за меня вечернюю мессу! Но пресвятая дева простит тебя, ибо ты был с больным.

В комнату вошел старик Педрос, неся на подносе обед.

— Донья Анхела вернулась из часовни и ждет вас обедать, — сказал он, обращаясь к Алонсо. — А я помогу вашей милости. Посмотрите, какой славный суп из цыпленка сварила вам тетушка Мархелина! И вот ваш любимый апельсиновый сок.

— Спасибо, мой добрый Педрос! Мне совсем не хочется есть, но, чтобы не огорчать тебя и Мархелину, дай мне крылышко цыпленка и немного сока.

Ночью дону Франсиско стало хуже. Он потерял сознание и бредил. Алонсо не отходил от него.

Из комнаты больного вышел мрачный Монтес:

— Сердце почти не работает. Надежды никакой, сеньора Анхела. Вряд ли он проживет эту ночь…

Вечером дон Франсиско пришел в сознание.

— Алонсо! — тихо позвал он. — Попроси ко мне капеллана. Я хочу исповедаться.

— Хорошо, дорогой сеньор, — едва сдерживая слезы, ответил Алонсо, — сейчас я за ним пошлю.

Все удалились из комнаты. Там остался только капеллан. Исповедь длилась недолго. Умирающий был так слаб, что иные слова его капеллану приходилось просто угадывать. Наконец он прочел Confiteor и вышел.

Алонсо, врач и донья Анхела поспешили к дону Франсиско.

— Алонсо, — прошептал он, — пусть все уйдут…

Алонсо остался возле умирающего. Невыразимая тоска сжала его сердце. Он вспомнил своего отца: кто примет его последний вздох, если сына не будет рядом? А потом он подумал о Бартоломе: бедный брат, не застанет отца в живых.

Наступила ночь. Старый кабальеро задремал. Что грезилось ему перед уходом в вечность? Старые ратные дела? Его первая и единственная любовь — его жена? Его гордость и надежда — сын Бартоломе? Ответ на этот вопрос он унес с собой.

По Испании

…И робкого делает храбрым слово «отчизна».

Лукиан

После похорон отца Бартоломе впал в какое-то оцепенение. Впервые ему изменила его стойкость. Но братская любовь Алонсо помогла обрести ему если не покой, то душевное равновесие. Мрачная угнетенность сменилась тихим горем.

Вскоре Бартоломе заговорил о том, что надо возвращаться в Саламанку. Он пропустил более двух лет. Для получения ученого звания лисенсиата потребуется провести в университете еще два года. Алонсо поедет вместе с ним. Он сможет там тоже заниматься, а главное — Бартоломе не будет одинок. После смерти отца не было у него человека ближе, чем молодой кубинец.

Донья Анхела и сестра Луиса после похорон сразу уехали в Гранаду. Старый дом Лас-Касасов опустел.

В сопровождении слуг Мануэля и Хасинте, с двумя запасными лошадьми, Бартоломе и Алонсо в ясное осеннее утро выехали из Севильи.

При выезде из ворот города они остановили лошадей. В розовой дымке рассвета лежала перед ними Севилья.

— Видишь, Алонсо, башня Хиральды возвышается точно маяк над городом. Ее история — история самой Испании. Низ Хиральды сложен из римских и вестготских каменных плит, а верх — мавританский минарет с христианскими колоколами.

— Более, чем Хиральда, меня поражает кафедральный собор. Когда я вхожу в него, я чувствую себя песчинкой в океане. Мне кажется, в нем могут поместиться еще пять храмов.

— Наш севильский собор самый большой на свете, больше знаменитого миланского собора в Италии.

— Когда мы вернемся обратно в Севилью, Бартоломе, мы новыми глазами посмотрим и на собор, и на Алькасар, и на Хиральду!

— И вспомним старинную андалузскую поговорку:

Quien viò a Sevilla, No viò a maravilla![40] —

А теперь вперед, в Кордову!

Маленькие селения, окруженные виноградниками, апельсиновыми и оливковыми рощами, сменили густые дубовые леса. После лесов пошли заросли вечнозеленых кустарников — маквиса, гариги.

К вечеру показалась Кордова. Она была окружена зубчатыми мавританскими стенами. Посередине города медленно и величаво протекал широкий Гвадалквивир, по берегам которого в предместьях росла пышная зелень маквиса. Невысокие холмы были покрыты рощами олив и виноградниками.

Кордова более других городов Андалузии сохранила мавританский облик. Низкие белые дома без окон и балконов. Кое-где из-за белой стены подымалась зелень пальмы или платана. Иногда через открытые двери домов можно было увидеть традиционный небольшой патио, с его тонкими колоннами, фонтаном и цветами.

На узких извилистых улицах города зелени совершенно не было. Пыль тучей вилась за всадниками.

— Мы заедем переночевать в венту «Сьерра-Морена». Там чисто и довольно хорошо кормят. С утра посмотрим мечеть, а к вечеру выедем в Толедо! — решил Бартоломе.

…Бартоломе и Алонсо подходили к знаменитой мечети. Эмир Абдеррахман I в 785 году начал ее постройку. Около трех столетий тому назад мечеть была превращена в христианский храм. Снаружи бывшая мечеть почти ничем не отличалась от окружавших ее домов. Невысокие белые стены местами были украшены арками. Вход в мечеть — через патио, обсаженный апельсиновыми деревьями, с фонтанами прозрачной воды, служившей ранее для омовения мусульман перед молитвой.

В храме было тихо и пусто. Утренняя месса уже кончилась. Кордовская мечеть на редкость проста и строга: огромный прямоугольный зал с уходящими вдаль колоннами, их более тысячи…

Алонсо застыл, пораженный величественным зрелищем окутанного полумраком леса колонн.

— Когда твои глаза привыкнут к полутьме, — тихо сказал Бартоломе, — ты увидишь, что колонны собраны со всех концов света. Здесь яшма — с родных Пиренейских гор, малахит — с берегов Африки, мрамор — из далекой Греции…

— Эти белые, желтые и зеленые колонны словно растут из земли, как деревья, — прошептал Алонсо, — а своды их переплетаются между собой, как ветви.

Подковообразные арки, венчавшие колонны, были сложены из белого и красного кирпича. Фризы и карнизы покрыты причудливым арабским и византийским орнаментом. Узкие ниши выложены мозаикой.

— Посмотри, Алонсо, на нишу в глубине храма. Это бывший михраб — «часовня созерцания». Она обращена на восток, в ту сторону, где находится Мекка.

Михраб, весь из белого мрамора, с небольшими колоннами, украшен цветной мозаикой, на стенах выложены золотыми буквами изречения корана.

— В михрабе слишком нарядно, Бартоломе. Это, по-моему, может лишь отвлечь человека от молитвы.

— Но тогда можно молиться не только в храме. По твоей философии, дикие горы, пустынный берег моря или густой лес еще более подходят для молитвы.

— Прежде чем я стал христианином, — задумчиво сказал Алонсо, — я поклонялся другим богам. У нас не было храмов, обряды и молитвы были несложны и просты. Наши добрые боги помогали нам бороться с темными силами природы, а злые — насылали разные бедствия. Но человек своим трудом помогал добрым богам и побеждал злых.

— Послушай, Алонсо, как говорит об этом Сенека. — И в тишине бывшего мусульманского храма прозвучали бессмертные слова римского философа, родившегося и жившего в Кордове много сотен лет назад: — «…труд воспитывает души благородных… К чему молитвы? Устрой себе сам свое счастье. И ты устроишь его, если поймешь, что хорошо то, с чем связана добродетель, и дурно то, с чем соединен порок. Природа сама снарядила тебя в дорогу. Она дала тебе все необходимое, чтобы стать равным богу, если ты только не растерял ее даров».

* * *

— Зачем мы выезжаем из Кордовы на ночь глядя, сеньор? — спросил старый Мануэль у Бартоломе. — Уж лучше бы еще переночевали в Кордове!

— Нет, Мануэль. Вечером не так жарко ехать, а кроме того, я хочу, чтобы сеньор Алонсо переночевал у дядюшки Гардуньи в «Скале влюбленных». Помнишь, как мы, более десяти лет назад, познакомились там с доном Мигелем?

— Эге, сеньор, — сказал улыбаясь Мануэль, — старый хорек давно уже покинул венту. Он вложил все свои сбережения в одну из каравелл, отправившихся в Индию, и нажился на этом. Теперь он важный сеньор, проживает в Малаге и владеет землями на Эспаньоле.

— Вот как! А кто же держит венту?

— Помните его мальчишку-слугу? Он женился на дочери богатого кордовского купца и купил венту у Гардуньи.

— Ну что же, остановимся у него. Он показался мне славным малым; хотел впустить бедного Мигеля вопреки запрещению своего хозяина!