Бартоломе де Лас-Касас защитник индейцев

Ночь в ущелье Сьерры-Морены

Пусть гордецы из золотого кубка пьют;

Как сладко зачерпывать рукою из ключа;

На жестком ложе сон куда спокойней…

Сенека

После Кордовы дорога шла еще некоторое время по плодородной равнине. Потом зелень исчезла. Изредка на бурой почве попадались низкие, искривленные ветром деревья. Вдали вставала лиловая громада Сьерры-Морены. Через ее скалы, унылые и дикие, нависшие одна над другой, пролегала дорога. Чем ближе подступали горы, тем темнее становилось вокруг.

— Не доедем до венты, сеньор, ночь близится, — обеспокоенно сказал Мануэль.

— Ну и не надо! — беззаботно ответил Бартоломе. — Должен же Алонсо испытать, что такое горные дороги Сьерры-Морены, да еще ночью! Ночь тепла, небо в звездах, скоро покажется луна!

Мануэль тихонько сказал Хасинте:

— Слава богу, молодой сеньор впервые после смерти отца шутит. Горе понемногу отпускает его.

— Ты прав, Бартоломе, — с интересом оглядывая суровое ущелье, в которое они въехали, проговорил Алонсо. — Я слышал от Леона, что здешние венты похожи скорее на разбойничьи притоны.

— Да, наш бедный Мигель стал жертвой в одной из таких вент.

— Мне и об этом рассказывал Леон. Но я думаю, что теперь притонов уже нет?

— Не к ночи будет сказано, сеньоры, — и старый Мануэль перекрестился, — но святой Себастьян сохранит и помилует нас от разбойников!

— Мы — четверо вооруженных мужчин! Нам ли бояться каких-то разбойников! — и с этими словами Бартоломе вместе с Алонсо поскакали вперед, пока позволяла дорога.

— Скажу тебе откровенно, — усмехнулся Бартоломе, придерживая Гермеса, так как тропа снова стала узкой, — каждый раз, когда я в юности проезжал по горным перевалам Сьерры-Морены, я только и мечтал о стычке с разбойниками!

— Но нам, кажется, действительно не придется ночевать в «Скале влюбленных», — добавил Бартоломе, — Мануэль был прав. Мы сбились с дороги. Интересно, куда приведет нас эта козья тропа?

Всадники спешились и повели лошадей на поводу. Извилистая тропинка вела вверх. Звезды на темном небе светились, как угольки, выпавшие из брасеро, а луна была похожа на зрелый огромный апельсин. И отвесные черные скалы в лунном свете не казались мрачными.

Козья тропа привела наконец путников к небольшой площадке. Под нависшей скалой была пещера. Около входа стояли пастуший посох и кожаный бурдюк с водой. Значит, тут кто-то жил…

— Эй, кто тут есть? — подошел к пещере Мануэль. — Отзовись, хозяин!

Шкура, закрывавшая вход, зашевелилась, и показался человек. При свете луны было видно, что он немолод и сумрачен лицом. На плечи его были накинуты овечьи шкуры.

— Что надо вам, сеньоры? — спросил он.

— Мы заблудились, — ответил Бартоломе, — ты позволишь провести здесь остаток ночи?

— Как я могу позволить или не позволить? — возразил тот. — Я козопас, и земля не моя, а божья. Располагайтесь где хотите. А если вы замерзли, идите в пещеру, — и с этими словами козопас откинул шкуру, закрывавшую вход.

Привязав лошадей к острому выступу в скале, путники вошли в пещеру, так как становилось холодно. Там было темно.

— Мануэль, зажги-ка свечу! — попросил Бартоломе. — Иначе мы рискуем что-нибудь поломать здесь невзначай в темноте.

Мануэль достал из дорожного мешка свечу, высек огонь, и пещера осветилась желтым пламенем.

Путники увидели, что в пещере было чисто. На стенах висели пучки сухих трав.

Каменное ложе покрывали овечьи шкуры. На большом плоском камне, заменявшем стол, стоял глиняный кувшин, лежал начатый круг твердого, как известь, овечьего сыра и несколько головок чеснока и лука.

— Садитесь, сеньоры, — сказал козопас. — Не знаю вашего званья, но готов угостить вас, чем сам богат.

— От твоего угощения не откажемся, ибо голодны как волки! — ответил Бартоломе. — А мы не обидим тебя?

— Вода в кувшине из ручья, — сказал хозяин, и его лицо осветилось доброй улыбкой, — а сыр доставляют мои козы. Есть кусок лепешки, которую мне принесли дети из деревни в Инхосе…

— Так мы недалеко от Инхосы? — удивился Бартоломе. — Я слышал, что вокруг нее на много лиг нет селений и деревень?

— Да, сеньор, это забытый всеми край. Мы живем бедно, вот нас и забыли. Земля наша камениста и сурова, и трудно на ней жить.

— Но ты, однако, не уходишь отсюда? — спросил Алонсо.

— Это моя родина, сеньор! Разве может человек покинуть край, где он и его деды родились и жили?

— Но ведь люди ищут лучшего, — возразил Бартоломе. — Так же и ты мог поискать.

— Эх, сеньор, — усмехнулся козопас, — лучшего… А где мне будет лучше, чем здесь? Я укрыт от дождей и холода, у меня свежая вода из ручья, сыр и хлеб. В праздник я могу положить в свой котелок кусок мяса. А женщины из деревни никогда не пожалеют для старого Хуана пол-асумбры оливкового масла. Чего же мне еще надо? Чистое небо над головой, теплая шкура на плечах и никакой тревоги на сердце!

— Да ты философ, Хуан, — улыбнулся Бартоломе. — Не правда ли, Алонсо?

— Вы удивляетесь моей жизни, ваша милость? — проговорил Хуан. — Мой дед и отец были солдатами и сложили свои головы за сеньоров и короля. А что получили они взамен? Земли или замки? Нет… Земли, за которые дрался мой дед с маврами, получил король, а замки — его рыцари.

— А твой отец?

— Отец мой, — помрачнел Хуан, — отец был солдатом германдады и погиб в Каталонии за короля. Сражался против своих же братьев крестьян. Я сломал тогда мой меч, закопал его в землю и ушел в горы. Вот уже шестнадцать лет, как я живу здесь.

— И у тебя не осталось родных и близких, бедный Хуан? — спросил Алонсо.

— Мать моя умерла от горя и слез, а сестра… сестра была красавица, и ее увезли в город. Больше у меня никого нет — вот только овцы, козы и собака.

— А где же сейчас твоя собака?

— Она стережет стадо, сеньор. Разве вы не знаете, что собака — первый помощник козопаса? Я могу спокойно спать, а мой Амиго не спит и сторожит. А днем он поспит. Вот так мы с ним и живем!

— Мы не даем тебе спать, — сказал Бартоломе. — Прости нас.

— Ничего, сеньоры, — добродушно ответил Хуан. — Я посплю днем, а Амиго еще посторожит. Мне редко приходится поговорить, да еще с сеньорами.

— А куда же ты ходишь молиться, Хуан? — спросил Алонсо.

— Молиться, сеньор? Вот, — и Хуан показал на грубо раскрашенное распятие, висевшее над его каменным ложем. — А потом… бог всегда здесь со мной. Зачем же мне ходить в храм? А грехов у меня нет. Я никого не обижаю, никому не завидую. Наш приходский каноник сначала гневался, что я не хожу к исповеди. А потом побывал здесь и сказал: «Сын мой, когда я уйду на покой, то приготовь в твоей пещере местечко и для меня».

Около пещеры раздался лай.

— Занимается заря, сеньоры! Мой Амиго всегда будит меня с первыми лучами солнца, — и пастух откинул шкуру у входа в пещеру.

Вбежал черный лохматый пес и стал ласкаться к хозяину. Тот дал ему кусок лепешки и налил воды в миску. Бартоломе и Алонсо вышли из пещеры. Мануэль и Хасинте еще спали на мягких овчинах, которые дал им Хуан.

Свежий утренний ветер разорвал пелену облаков. На востоке показалась золотисто-розовая полоса. Вставало солнце. Небо становилось ярче и синее. В глубоких трещинах скал еще лежали клочья утреннего тумана, но и они постепенно таяли.

— Хуан — истый потомок древних кельт-иберов, отличавшихся суровым нравом и свободолюбием! — сказал Бартоломе. — В битвах с врагами наши предки предпочитали умереть, чем сдаваться в постыдный плен. По свидетельству римлян, иберы прославили себя также своими благородными чертами — великодушием и преданностью. Данная ими клятва держалась до конца. Древнеримский историк Валерий Максим ввел даже понятие «fides celt-uberica» — «кельт-иберская верность».

— Когда ты узнаешь моих братьев араваков, то увидишь, что между твоими предками и араваками много общего.

— Я и сейчас это вижу. Ведь мы с тобой не только крестные братья, но и братья по духу!

Из пещеры вышли слуги и Хуан.

— Надо ехать, сеньоры, — сказал Мануэль, глядя на небо. — Сегодня будет жарко.

— Мой добрый друг, мы уезжаем. Благодарим тебя за приют и ужин, — с этими словами Бартоломе вынул из кошелька два золотых песо.

— Зачем мне золото, сеньор? — удивился Хуан. — Я не возьму его.

— Ну, как же так? Ты сможешь купить себе что-нибудь в деревне из еды и одежды.

Хуан усмехнулся:

— Одежда… А разве меня плохо согревают мои овчины? Я сыт своей едой. Что же мне покупать за ваше золото?

Бартоломе не знал, что ответить ему.

— Вот свечу оставьте мне, сеньор, за это скажу спасибо! У меня где-то есть фонарь, и я вставлю свечу в него. Зимой он мне пригодится.

— Мануэль! — позвал Бартоломе. — Отдай Хуану все наши свечи. Мы купим в Сьюдад-Реале другие.

Мануэль принес козопасу целую пачку свечей.

— Получай, приятель! — весело сказал он. — Жги на здоровье!

— Благодарю вас, сеньоры. Теперь зимние вечера не будут казаться мне такими длинными!

— Ну прощай, Хуан! Будь счастлив в своих горах.

— Прощайте и вы, сеньоры. Будьте и вы счастливы.

Тропинка вывела всадников на дорогу. Вскоре показалась вента «Скала влюбленных».

— Мне не хочется заезжать в венту, Алонсо, а тебе?

— Поедем дальше!

— Мануэль, закусите в венте и возьмите для нас немного еды, — попросил Бартоломе, и молодые люди медленно поехали вперед.

— Когда-нибудь, — сказал Бартоломе, — мудрые правители проложат через Сьерру-Морену хорошие дороги, перекинут через ущелья и пропасти крепкие мосты, и вместо пещер и разбойничьих вент, вместо заброшенных в горной глуши бедных деревушек здесь раскинутся веселые и красивые селения с возделанными полями и садами. А в горах откроются рудники, и человеческие руки извлекут сокровища из кладовых природы.

— Ты мечтатель, Бартоломе! Ваши короли и их советники, по-моему, больше заняты войнами и погоней за золотом.

— Не все таковы, Алонсо! Есть и всегда будут в Испании люди, для которых благо их родины — на первом месте.

— Хорошо, если бы было так. Помнишь, я рассказывал тебе о маисе? Он кормит нас, из его стеблей мы строим хижины. Разве маис не мог бы кормить ваших крестьян, живущих так бедно, так голодно, как пастух Хуан? А знаешь ли ты, что испанцы прошли мимо этого истинного золота в погоне за тем, от которого отказался сегодня Хуан? Привезенные зерна маиса выращены как садовые украшения.

— Ну, что ты! Где же?

— Я сам видел в саду твоего дяди дона Пеньялоса. Но вместо того, чтобы сеять маис и получать богатые урожаи, Хуан и его братья дрожат над горстью муки для своей убогой лепешки. А у нас нет нищих и голодных. У нас вся земля — общая, и обрабатываем мы ее сообща. Когда наступает время посева, все: женщины и мужчины, дети и старики, касики и простые земледельцы — все выходят на поля. Мы, мужчины, разрыхляем землю и делаем ямки, а женщины бросают туда зерна маиса. Чтобы лучше был урожай, мы кладем в каждую ямку вместе с зерном две-три сырые рыбы, ведь рыба — хорошее удобрение. У нас есть даже закон: держать всех собак на привязи во время посева. Когда я был мальчиком, я так жалел привязывать верного моего друга Манго. Я уходил, а он долго скулил мне вслед. И я кричал ему: «Не грусти, Манго! Я скоро вернусь!»

Алонсо замолчал. Ему вспомнилось детство…

— Ну, а потом? — спросил Бартоломе.

— Потом мы много труда затрачиваем на окучивание, уничтожение сорняков, охрану полей от птиц и зверей. Но мы всегда снимаем богатый урожай. Наши селения имеют много зерна для больных, немощных стариков, на случай засухи или войны.

— Войны? Вы такие мирные люди, живете словно в земном раю, с кем же вы воюете?

— И у нас есть враги. Они иногда тревожат нас набегами. Это воинственное племя карибов. Они живут охотой, рыбной ловлей и грабежом земледельцев-араваков. На своих быстроходных пирогах карибы обрушиваются на наши мирные селения, грабят, жгут хижины, а иногда даже уводят женщин.

— Более не станут тревожить вас карибы! Мы, испанцы, отныне ваши верные друзья и не дадим никому в обиду!

Толедо

Как на земле дела чудны:

К усобицам зовут и бьют тревогу

Колокола, назначенные богу!

Петрарка

Бартоломе и Алонсо долго находились под впечатлением ночи, проведенной в пещере козопаса.

В маленьком городке Сьюдад-Реаль они сделали короткую остановку, для того чтобы освежиться и отдохнуть.

Теперь их дорога лежала через Ла-Манчу. Бурая равнина, где нет ни одного холма, ни единого дерева. Выжженная пустынная земля без куста и травинки. Изредка в долинах рек Гвадианы и Хигуэло попадались селения. Там росли оливковые рощицы и скудные виноградники. Но это были лишь оазисы в пустыне. И снова прежняя бесплодная равнина…

— Какие безотрадные места! — воскликнул Алонсо. — Даже в суровых ущельях Сьерры-Морены, мне кажется, больше жизни, чем здесь.

— Тут и пенья птицы не услышишь, сеньор! — сказал Мануэль. — А уж люди в Ла-Манче…

— Что же можно сказать о них? — спросил Бартоломе.

— Воры и разбойники! Самый ненадежный народ живет в Ла-Манче, сеньор.

— Самый бедный и нищий в Испании, — печально проговорил Алонсо. — Что родит им эта бесплодная земля? Чем кормит? Кругом лишь глина и песок.

— Жители Ла-Манчи говорят, что у них девять месяцев зима, а три месяца — ад.

— Они правы, Мануэль! Зима здесь на редкость долгая и холодная. Весной — сырые туманы, а лето такое сухое и знойное, что земля трескается от жары. Только и можно дышать сейчас, в короткие дни осени!

— А уж с нашей Андалузией, — вдруг проговорил обычно молчаливый Хасинте, — ни в какое сравнение не идет! У нас рай земной, по четыре урожая в год собираем, а тут настоящий, прости господи, ад! В Ла-Манче иной год едят хлеб из желудей.