«Дракон» идет на выручку

— Все равно. Богачеву повезло.

— Ну, рассказывайте про Богачева, — требовательно произнес Савостьянов. — Пора знать все о нем.

— Говорите! — воскликнул и Дорохов, с печальной иронией глядя на экран. — Чем-то должны мы отвлечься от этой цифры и от этой стрелки. Может быть, вы и правда снимете камень с моей души, и я спокойно буду смотреть, как глубинные породы превращают в лист подземную лодку!

— Нет, этот камень я не сниму с вашей души, — возразил Лансере.

4

Я с волнением следил за разговором, который принял такой неожиданный оборот. До того как я вышел из поезда на Ледяной станции (мне показалось, что это было год назад!), работа в Антарктиде представлялась мне гораздо яснее и проще. С самого начала сцены в кабинете Савостьянова я почувствовал какой-то скрытый поединок между Лансере и Дороховым. Мне казалось, что прав Дорохов. Богачева следовало как можно скорее догнать, а потом уже разбираться в деталях. Савостьянов, самый спокойный и уравновешенный из нас и самый опытный, придерживался, по-видимому, какой-то иной точки зрения. Зачем-то он взял на борт Лансере.

Лансере начал рассказ, а мы сидели и не спускали глаз со стрелки, стоящей на месте, и точки, спокойно светившей в центре экрана.

Рассказ оказался коротким. Двенадцать лет назад школьник Леонид Богачев струсил. Он взобрался по пожарной лестнице на восьмой этаж — всего-навсего — и... не мог спуститься. То ли боязнь высоты, то ли головокружение, то ли страх приковали его руки к металлическим поручням. Он стоял бледный и не мог сдвинуть даже ногу, поставленную на ступеньку. Так, закоченелого, его сняли, втащили на ближайший балкон. Он отошел не сразу.

Мальчишки, товарищи, шалуны, лазившие по лестнице вверх и вниз, как обезьяны, высмеяли Леонида.

Через два месяца, во время экскурсии в горах, Леонид забрался на скалу, на которую не отваживались влезать даже самые отчаянные из озорников. Он стоял бледный, скрестив руки, и смотрел вниз, словно полководец перед решающим сражением. Мальчишки замерли. Но тут группа туристов, очутившаяся по соседству, бросилась спасать Леонида. Скалолазы штурмовали вершину с трех сторон, отрезая Леониду все пути к спуску. Когда двое из них ворвались на узкую площадку, куда они загнали Леонида, он стоял, в отчаянии закрыв лицо руками.

— Мальчик, не бойся, — сказал первый, опустив руку ему на плечо. Второй уже разматывал веревку, подвешенную к поясу. На веревке его спустили вниз.

— С тех пор Богачев совершил еще три отчаянных, бесшабашных поступка, — сказал Лансере. — Каждый раз его спасали. Понимаете, он один раз должен был выйти победителем сам. Чтобы вернуть уважение к себе. Все двенадцать лет ему не удавалось сделать это.

— Так вот в чем причина его необыкновенной смелости, — задумчиво сказал Савостьянов. — Мне рекомендовали его как очень храброго человека. Я потому и отпустил его одного, что не сомневался в его самообладании. Но поведение его под землей показалось мне странным.

— И вы все-таки хотите его спасти?

Мы все уставились на точку, замершую посредине экрана. Может быть, Богачев задыхался сейчас из-за недостатка воздуха или с ним случилось другое несчастье.

— Мы не можем его не спасать, — мрачно сказал Дорохов. — А как мы будем жить, зная, что не сделали всего, чтобы выручить человека, и он погиб! Вы об этом подумали?

— Нет, — сказал Лансере. — Я об этом не думал, Я думал о Богачеве. О том, как ему нужно, чтобы его не спасали,

— Подземное плавание — не пожарная лестница на восьмой этаж, — пробурчал Дорохов,

— Значит, в следующий раз он сделает что-нибудь в сто раз опаснее. Просто разумнее и безопаснее для него самого — не трогать его сейчас!

— Следующий?.. — Савостьянов произнес одно только это слово. Все замолчали.

И тут я увидел, что синяя точка на экране движется. Она медленно приближалась к краю паутинного кружка, в центре которого до сих пор находилась.

Савостьянов и Дорохов быстро оглядели приборы.

— Включаю автоматику. Курс прямо на Богачева? — предложил Савостьянов. Дорохов кивнул.

— Все-таки? — спросил Лансере.

— Да, парню не повезло, — сказал Савостьянов. — Все не представлялось случая проверить себя. И как тут поможешь? Не устраивать же специальный спектакль, инсценировку. Если он узнает, что опасность была ненастоящая, это сразит его окончательно.

Лансере, внимательно слушавший, кивнул.

— И получается какое-то неуважение к человеку, — Савостьянов потер лоб. — Вот история! А ведь каждый из нас переживал когда-нибудь приключение, которое подняло его в своих глазах. Человеку это действительно необходимо. Помню, тоже еще мальчишкой, прошел как-то по бревну через овраг. Три раза сваливался. Ободрал коленки, разбил нос. Скользкое бревно крутилось под ногами, — на четвертом шагу я летел вниз. И мне очень остро представилось тогда, что если я не совладаю с этим бревном, то словно враг какой уже одолел меня. Прошел, оглянулся — и бревно показалось обыкновенной слегой, а овраг — просто глубокой канавой. Потом, конечно, здесь, на руднике, под землей, бывало гораздо серьезнее, но не будь того случая, кто знает...

— Вы имеете в виду историю с «Магмой-1»? — с уважением произнес Дорохов.

— Не только. А сколько историй случалось с вами!

— У меня все просто, — сказал Дорохов. — Я за себя не боюсь. Меня эти психологические тонкости не касаются. Я волнуюсь за людей, которых спасаю.

— Значит, ваше самолюбие в этом, — вмешался Лансере. — Как бы вы себя чувствовали, если бы не спасли человека, когда возможность была?

Дорохов помрачнел.

— Разнесчастным человеком на всю жизнь! — сказал Лансере. — Вот ваше наказание.

— И вы его готовите мне?

— Чем же?

— Тем, что рекомендуете не спасать Богачева.

— Да все дело в том, какой смысл вложить в слово «спасать».

— А вы, — Савостьянов явно хотел переменить разговор. — Вы, — он поглядел на Лансере, — испытывали нечто подобное?

— Да, — сказал Лансере, — но совсем в другом роде.

— А именно? — не утерпел я. Я столько молчал, что язык мой сам ввел меня в разговор. Меньше всего рассчитывал я, снаряжаясь в пожарную экспедицию, оказаться в гуще споров о целесообразности спешить на пожар. Правда, «дракон» во время наших разговоров делал свое дело: нацеленный на подземную лодку Богачева, он метр за метром сокращал расстояние до нее.

— Видите ли, — повернулся ко мне Лансере. Ему было удобнее разговаривать со мной, потому что мы висели в креслах рядом. А может быть, его заинтересовал новый собеседник, подавший вдруг голос. — Видите ли, риск, связанный с физической опасностью, — это вовсе не единственный случай серьезного испытания человека. Далеко не единственный. Вот, например, Дорохов: он бесстрашен, но не перенесет нарушения долга так, как он понимает его. Риск принятия ответственного решения — вот что я считаю мужеством. Савостьянов принял решение сесть в «дракон» и устроить подземную гонку на неиспытанной машине. Это не мальчишеское решение, не от непонимания. А Дорохов, заметьте, бесстрашный Дорохов заколебался...

— Потому что это вопреки всем инструкциям, — застонал Дорохов. — Это вверх ногами...

— А Савостьянов не знает, что ли, всех правил безопасности! Но он проявил двойное мужество. Не боязнь физической опасности. И не боязнь ответственности.

Лансере вдруг улыбнулся и добавил:

— А сейчас ему нужно проявить третье мужество.

— Какое? — спросил я.

— Принять решение о том, что делать с Богачевым. Ведь он не знал его историю, когда мы садились в «дракон».

Наступило молчание. Только шелест дробимых пород зазвучал вдруг, словно снаружи забарабанил тихий дождь.

— Да, — вздохнул Савостьянов. — А вы знали, что Богачев собирался лезть на скалу?

— Знал, — твердо ответил Лансере. — Он попросил меня перед этим передать записку.

— И вы зажмурили глаза. Как Богачев. Не захотели смотреть дальше.

— Если бы его тогда не сняли...

— И если бы он не свернул шеи... Что сказали бы вы товарищам тогда?

— То, что я тогда думал.

— Простите, но в ваших рассуждениях мне видится какая-то ограниченность. Жизнь сложнее. Что бы вы сами думали, спустя пять лет, об этой истории, если бы она закончилась трагически? И вообще всю остальную жизнь?

— Так далеко я действительно не думал.

— А я не могу не думать, — Савостьянов сказал это так, словно сожалел, что он не такой, как Лансере. — Ну что ж, — сказал он другим тоном, — а что расскажет о себе наш юный врач?

Я смутился.

— Тут приводили школьные истории, — пробормотал я.

— Послушаем слово зрелого мужа, — усмехнулся Дорохов. — Как раз нам не хватает.

Я смутился еще больше. Но, почувствовав, что мои спутники настроены ко мне, в общем, дружелюбно, я ободрился.

— Со мной вдруг приключилась нелепая вещь, — сказал я откровенно. — Я почувствовал к одному своему товарищу что-то вроде зависти. Он мне казался умнее, интереснее, красивее меня. Он покорял всех нас неистощимым дружелюбием. Такой, знаете, признанный «заводила». Я стал подражать ему в манере держаться: вскидывал подбородок, прежде чем сказать остроту; ходил, передвигая ноги плавно, словно в танце; смешно шевелил большим и указательным пальцами, когда на память не приходило нужное слово. Я восхищался им и страдал от сознания собственной бесталанности. Одно время я был глубоко убежден в своей бездарности, — это были тяжелейшие две недели в моей жизни. Проблема роста — так, кажется, это называется? Ну, так очень важно, как я убедился, чтобы именно в такой момент вам пришел на помощь друг. Он подошел ко мне и сказал: «Знаешь, я часто думаю о тебе, Если бы я обладал хотя бы десятой долей твоих способностей, насколько мне было бы легче жить. Ты по-настоящему впечатлительный и гораздо серьезнее и как-то глубже, чем я. У меня же, — он вздохнул, — пока задатки самодеятельного конферансье, не больше». Он, по-моему, говорил то, что думал. Но выбрал время не случайно: почувствовал, как мне тяжело. А я подумал: какое нужно иметь порой мужество, чтобы сказать правду. Самокритичное отношение — не уничижение, как это было у меня, и не восторг перед самим собой, что тоже случалось со мной раза два, — а правда о себе. — Вот что самое трудное и требует настоящего мужества. Я вырос в своих глазах с тех пор, как понял это. И стал по-настоящему уважать своего товарища — не за то внешнее, что восхищало меня прежде, а за внутреннюю силу. Ну, и мне приходилось... в общем... в некоторых случаях...

Я замялся, потому что не знал, нужно ли рассказывать о самих случаях, в общем-то, довольно мелких и рядовых, как мне показалось сейчас. Я боялся, что не сумею передать, почему ценю эти случаи.

Но меня поняли.

— Да, — в раздумье произнес Лансере, — испытания поджидают нас на каждом шагу. Какие — никогда не знаешь. Вот и сейчас такой случай.

Я с нетерпением ждал, что скажет Савостьянов. Сначала мне показалось, как я уже, говорил, что прав Дорохов и спорить не о чем. Когда же Лансере рассказал историю Богачева, я внутренне стал на сторону Лансере. Что мог ответить Савостьянов на неотразимую логику Лансере и его человеческую и очень смелую позицию?

Но вместо Савостьянова ответил Дорохов.

— У Богачева авария, — порывисто сказал он, указывая на синюю стрелку глубиномера. — Опять остановка. Он не перемещается и по горизонтали. — Дорохов ткнул пальцем еще в какой-то прибор. — У лодки неисправность. Он, может быть, и пытается сейчас связаться с поверхностью. Но — бесполезно! Мы должны спешить уже не рассуждая. Хватит разговоров!

Лансере взглянул на Савостьянова вопросительно.

— Под землей ни к чему такие длительные остановки, — подтвердил тот. — Тут ведь пейзажей нет.

— А если он заметил что-то в иллюминатор?

— И разглядывает это «что-то» полчаса? Он ведь не геолог-поисковик.

— Именно поэтому. Он мог прийти в удивление там, где для вас все ясно.

— Он движется! — воскликнул я.

Стрелка медленно пошла вниз.

— Выходит, я был прав, — сказал Лансере.

— Или ему удалось устранить неполадку, — возразил Дорохов.

— Какой вы делаете вывод? — обратился Лансере к Савостьянову.

— Снимаю ограничители скорости, — ответил тот. — Дорохов, помогите! Полный вперед...

— Если вы думаете, — начал Лансере, — догнать его, а потом сказать, что просто испытывали «дракон» и случайно очутились рядом, он в такую детскую сказку...

— Мы скажем ему правду, — сурово произнес Савостьянов. — Только правду. Перенести ее будет очень нелегко. Он не выдержал испытания.

— Как?

— Он прошел черту, до которой человек еще владеет собой. Он держался на этой грани полчаса с лишком. А потом не выдержал... Он всегда боялся высоты? А здесь, под землей, как ни странно, ощущение такое же. Кажется, что внизу бездна. Вам разве не кажется, что под нами пустота и мы падаем в нее?

— Нечто вроде, — неохотно подтвердил Лансере. — Но именно поэтому...

— Именно поэтому он и не выдержал. И вообще неизвестно, уцелел бы он на скале, когда приготовил и передал вам записку. Скорее всего, у него закружилась бы голова. И если бы его не спасли тогда скалолазы, нам действительно сейчас не пришлось бы идти за ним в глубину.

Ошеломленные, мы молчали. Даже Дорохов не ввернул слова.

— Вы хотели правды? — сказал Савостьянов. — Вот правда. В ваших рассуждениях был один допуск: все оканчивается благополучно. Но так получалось только потому, что Богачева все время спасали. Сужу по тому, что сейчас он не выдержал экзамена. Того самого экзамена, на который он шел. И главное испытание, которое предстоит Богачеву, — выдержать встречу с правдой.

— А вы убеждены... — начал Лансере.

— У меня графики движения всех, кто не выдержал соблазна бездны. Вот смотрите, — он потянул за какой-то бумажный хвост на пульте, и из щели податливо поползла длиннющая лента, разграфленная в мелкую клетку, — Все более или менее логичные линии доходят до рокового горизонта 2100. Почему мы и поставили ограничитель на двух тысячах. А дальше начинается метание. Видите: вправо, влево, даже вверх, а затем — снова вниз, головой к центру.

— А что делает Богачев сейчас?

— Мечется...

Перо прибора вычерчивало на бумажной ленте синие петли.

Мы смотрели, затаив дыхание.

Потом перо остановилось, словно в нерешительности. И пошло вертикально вниз.

— Да, — сказал Савостьянов. — Правду иногда перенести труднее всего,

Он опустил бумажную ленту, и она с тихим шорохом, закончившимся щелчком, юркнула в свою щель.

«Как змея, ужалившая Богачева», — подумал я. Но не рискнул высказать сравнение вслух.

— И сейчас ему нужен друг. Вот для чего вы едете с нами.