«Дракон» идет на выручку

Блестящая же игла оказалась просто подземной баржей, — такие штуки тащат следом за кораблем по проложенному им ходу.

Савостьянов подошел к тупому торцу «дракона» и решительно протянул руку.

— По инструкции... — мрачно начал Дорохов.

— Какие тут инструкции, — возразил Савостьянов. — А молотком бить экраны — это по инструкции? Я поведу «дракон». Я — инструкция.

— Я пойду с вами, — твердо сказал Дорохов.

На бледном лице Лансере промелькнула быстрая неуловимая гримаса. Мне показалось, что он предпочел бы, чтобы Дорохов остался.

В задней стенке металлической чурки, которую называли «драконом», подземным крейсером высшего класса, открылось овальное отверстие, и Савостьянов, чуть нагнув голову, шагнул внутрь. Я сделал шаг к «дракону», но Дорохов остановил нас с Лансере движением руки.

— Пусть хоть опробует, — сказал он.

Он отвел нас в сторону. Я стал с любопытством ожидать, как Савостьянов будет разворачивать свою тумбу. Камера, в которой мы находились, выглядела совершенно глухой — никаких ворот, вообще отверстия, кроме выхода из пешеходного коридора, через который мы сюда проникли.

Савостьянов, не разворачивая «дракона», направил его прямо в стену. В задней части машины вдруг открылись десятки отверстий, и оттуда забили тугие струи воздуха. По команде Дорохова мы быстро застегнули шлемы наших комбинезонов. В потолке подземного зала отошли в сторону огромные задвижки, и мощные вентиляторы погнали выхлопы прочь. «Тумба» поползла к стене и, когда подошла к ней на расстояние полметра, из тупого носа брызнул пронзительный свет. Я быстро опустил темные стекла внутри шлема. Три ярких луча бегали по кольцу, вырезав в стене ровный круг. Затем выскочило еще несколько огненных ножей, они принялись кромсать надрезанный круг на куски. Окаленные комья породы падали на пол, а «тумба» наползала на них своим вогнутым конусом и поглощала, словно гигантский морской червь хватал крошки корма. Вот она уже вошла в стену и стала углубляться. Из отверстия позади непрерывным потоком вылетала мелкая щебенка. Породу дробили чем-то внутри машины.

Машина уже исчезла в проделанном ею отверстии и отмеряла первые метры в теле планеты, а Дорохов все шагал взад и вперед в углу зала. Лансере спокойно ждал. Из тоннеля струей била щебенка. Скоро ее насыпалась целая гора.

— Уберут транспортерами, — бросил Дорохов. — Но мы ждать не будем.

Шум машины прекратился.

— Пошли, — скомандовал Дорохов, и мы двинулись к тоннелю. Своды, оплавленные и гладкие, словно литые, сверкали в свете наших фонарей. Внизу лежали груды неубранной щебенки.

Дорохов согнул ноги в коленях и вприсядку, смешно, но уверенно, двинулся по коридору. Я согнулся в три погибели, хотя в такой предосторожности не было необходимости. Лансере шел почти в полный рост, но спотыкался на каждом шагу, из чего я заключил, что он тут такой же новичок, как и я.

Короткий тоннель замыкался глухой стенкой. Я как-то не сразу сообразил, что это задний торец «дракона». Дорохов держал в руках инструмент, похожий на совковую лопату. Он принялся разгребать и отбрасывать щебенку, чтобы открыть доступ к двери. Массивная стенка разошлась тяжелыми сегментами, и в отверстии показалась голова Савостьянова.

— Протокол составлять не будем, — сказал он. — Но испытание проведено.

Дорохов ничего не ответил. Он хотел отшвырнуть лопату, но передумал и, сжимая черенок в могучей руке, полез в дыру. Затем он помог войти мне и Лансере.

Тяжелые сегменты захлопнулись, и я стал осматриваться. Внутри оказалось совсем не так тесно, как я себе представлял. Оболочка «дракона» укреплялась толстыми кольцами, которые образовывали что-то вроде ребер. Салон, или камера, — не знаю, как назвать отсек, где мы находились, — свободно вмещал шесть небольших, но удобных кресел. Впереди, на плоской стене, виднелся большой экран, — так что все вместе мне напомнило на какой-то миг миниатюрный кинозал. По краям экрана располагались многочисленные приборы. Задняя часть камеры сообщалась довольно узким тамбуром с входной дверью, через которую мы вошли. Двигатели, источник энергии, дробящие породу устройства и все прочее скрывалось где-то в передней части «дракона» и по бокам тамбура.

— Занять места! — скомандовал Савостьянов.

Усаживаясь в кресло, я потрогал рукой пышную обивку.

Дорохов усмехнулся.

— Вы думаете, плыть под землей — то же самое, что ехать по шоссе?

Замигали лампочки на доске приборов. Меня обхватили мягкие, но сильные руки, и настойчиво вдавили в сиденье. С этого момента, что бы я ни делал и как бы ни пытался повернуться в кресле, механические руки все время старательно поддерживали меня, словно годовалого ребенка.

Дорохов уселся впереди, рядом с Савостьяновым, и принялся осматривать и проверять все приборы подряд. Он вызвал поверхность по крайней мере он так назвал ее, хотя эта «поверхность» находилась под трехкилометровой толщей льда — и принялся инструктировать свою службу.

— Локация по схеме ноль-восемь. Дублируем кабелем, — слышал я. — Породу сваливать в котлованы три и четыре. Акустикам дежурство, как при тревоге.

Он перечислял множество всяких вещей и когда дошел наконец до бульона с пирожками, я понял, что мое существование находится в надежных руках.

Лансере при слове «бульон» скорбно усмехнулся. Этот тихий и кроткий человек представлялся мне одной из первых подземных загадок.

Савостьянов терпеливо ждал, пока Дорохов выговорится. Когда он наконец умолк, Савостьянов взглянул на него вопросительно.

— Не могу, — сказал тот как-то смущенно. Его грубоватое лицо боксера наморщилось, и мне показалось, что сейчас он заплачет. — Я с тобой — что же ещё?

Савостьянов не стал настаивать. Он решительно нажал короткий рычаг, выходящий из вертикальной щели под экраном. Тотчас же что-то зашелестело, словно тысячи чертей принялись нашептывать нам в уши. Этот шорох, который я вскоре перестал замечать, оставался постоянным звуковым фоном во время последовавшей удивительной поездки, словно напоминая, что мы вторглись в подземное царство. Позже я узнал, что то был приглушенный звук от сокрушаемой породы.

Я сидел во втором ряду — бок о бок с Лансере. Тот держался так, словно он и вправду решил провести вечерок у экрана телевизора.

Но смотреть, в сущности, оказалось нечего. Для Савостьянова и Дорохова полосатый слоеный пирог в разрезе, вероятно, представлялся важным и значительным, но мне, сколько я ни глядел на него, мчаться к центру Земли не хотелось, вопреки предсказаниям начальника рудника.

Вообще после того, как я осмотрелся и несколько освоился с «драконом», мне стало скучно. Сидеть и глядеть на экран, на котором в нудной неторопливости тянутся то горизонтальные, то косые линии с зигзагами, ничего не говорящими моей душе, — не такое уж вдохновляющее занятие. Стрелки и индикаторы, переползающие с деления на деление или мигающие условными огнями, меня, пассажира, тоже не могли увлечь. Короче говоря, мне недоставало впечатлений. Никогда бы не поверил, если бы не испытал сам, что путешествие под землей гораздо беднее ощущениями по сравнению с обыкновенной прогулкой на байдарке. В очерках и рассказах о странствиях в толще Земли все описывалось совсем иначе.

Савостьянов, не получив формального согласия начальника службы безопасности на рейс, вел корабль с независимым видом, словно так и надо.

Все тот же еле слышный шелест. «Дракон» то и дело вздрагивает всем корпусом, но толчки гасятся пружинящими подвесками и мягкими подушками сидений, так что испытываешь нечто вроде укачивания в люльке. Кто-то посвистывает носом. Уж не Лансере ли? Я тоже закрываю глаза.

Резкий толчок возвращает меня к действительности. Свист усиливается, и теперь я понимаю, что это не свист Лансере, а форсированно работают реактивные двигатели. Дракон выполняет сложный маневр. Он описывает кривую и вместо горизонтального положения принимает вертикальное. Я это ощущаю потому, что кресло, в котором сижу, медленно поворачивается (на самом деле оно висит как и прежде), а экран, стоящий перед глазами, уходит куда-то под ноги. Наконец он оказывается совсем внизу. Подо мной висят Савостьянов и Дорохов, а над моей головой тихо покачиваются два пустых креола. Я нахожусь как бы в колодце или вертикальной шахте. И вдруг открывается заслонка иллюминатора. Перед моими глазами, на расстоянии вытянутой руки, хорошо видимые в крупном окошке, проплывают стенки тоннеля, прокладываемого «драконом». Оплавленная поверхность не мешает различать слои пород, их цвет и даже посторонние вкрапления. Словно покрытые блестящим лаком, они кажутся отпечатанными в натуральную величину на обложке гигантского иллюстрированного журнала. Сначала я подумал, что передо мной телеэкран, но вскоре убедился в том, что действительно гляжу в иллюминатор.

Меня охватывает восторг.

Я поворачиваю голову и вижу восторженное выражение на лице Лансере. Ну, если и его пробрало, это что-нибудь да значит!

Савостьянов и Дорохов деловиты и тихо переговариваются. Им такие картины не в диковину.

Савостьянов показывает точку на экране. Дорохов трогает рубчатую рукоятку. На экране появляются черные паутинные нити, образующие подобие прицела. Мерцающая точка занимает сейчас место как раз на пересечении нитей. Мы падаем прямо на голову Богачеву. Вернее, догоняем его, потому что он уходит вниз.

«Если даже такая инертная натура, как Лансере, — думаю я, — и то поддалась, нетрудно представить, что могло случиться с Богачевым, человеком, надо полагать, обыкновенным, то есть достаточно впечатлительным. Один, самостоятельно управляя подземной лодкой, перерезав бездумно связь с внешним миром, он чертит траекторию прямо в пекло, словно мотылек, летящий в огонь».

Подрагивает корпус корабля, чуть покачиваются кресла-люльки, перед моими глазами проходят черные, розовые, красные слои пород — иногда густо-матовые, иногда сверкающие блестками, иногда в каких-то пятнах, как шкура леопарда. Я не силен в геологии и пока воспринимаю картину с чисто эстетической стороны.

Вдруг я представляю, как измельченная порода, которую оставляет позади себя «дракон», под действием тяжести движется вслед за нами, засыпает ход, пробиваемый кораблем, отрезает нам путь назад. Я ощущаю, как щебенка, подобно пригоршням земли, кидаемым в могилу, подваливает и подваливает, погребая наш металлический гроб. Вот уже, наверное, скоро километр, а мы идем все глубже, все основательнее хороним себя в недрах Земли. Мною овладевает неукротимое желание встать, пробраться к задней двери и стучать в нее кулаком, пока она не откроется.

Дорохов косит глазом на меня, крутящегося в кресле, борющегося с мягкими механическими руками, которые с настойчивостью санитара удерживают меня в сиденье, и усмехается. Должно быть, приступы подобного рода случаются с новичками.

Лансере висит спокойно, точно взвешивается на весах после ванны, и не выражает никакого намерения предпринимать какие-либо действия. «Если бы Богачев был такой»... — вспоминаю я. Да, тогда бы мы не мчались сейчас в глубины планеты!

Нечаянно я делаю открытие: рядом с большим экраном различаю красную стрелку глубиномера. Я смотрю на тонкую стрелку, уткнувшуюся в черную цифру, и обнаруживаю, что мы вовсе не находимся в глубинах планеты и вообще не мчимся. «Дракон» прошел всего десять метров по вертикали и не скоро одолеет одиннадцатый, судя по тому, как томительно медленно эта стрелка ползет. Однако другая стрелка — синяя — (она показывает скорость лодки Богачева) движется еще медленнее, почти стоит на месте, Так что «гонки» в разгаре.

Когда, спустя десять минут, я снова бросаю взгляд на глубиномер, то обнаруживаю, что мы прошли уже семнадцать метров. Неплохо! Но я тут же подсчитываю, что если даже мы разовьем скорость метр в минуту, нам потребуется 33 часа, чтобы пройти два километра.

— Когда мы догоним Богачева? — спрашиваю я Дорохова.

— На третьи или четвертые сутки, — отвечает он. — Если повезет.

Видя недоумение на моем лице, разъясняет:

— Богачев не стоит на месте. Скорость хода и лодки и «дракона» меняется. Многое зависит от его маршрута и от того, какие встретятся породы. И мы не все время будем идти по прямой.

Лансере выслушивает эти соображения совершенно спокойно.

— Чем больше, тем лучше, — говорит он.

— Вам нравятся путешествия под Землей? — спрашиваю я.

— Совсем нет. Моя стихия — воздух. Я исследую ветры.

— Как же вы очутились здесь?

— Меня срочно вызвали. Мы испытывали новую ветровую установку. Антарктида — отличный полигон ветров. Вдруг меня попросили спуститься к начальнику рудника, и вот я здесь.

— Вы не жалеете?

— Я рад, если смогу сделать что-нибудь для Богачева, но боюсь, что мое присутствие бесполезно.

Он покосился на Дорохова.

— А что, по-вашему, мы должны делать? — пробурчал Дорохов. Видимо, его многое раздражало в нашей импровизированной не по правилам экспедиции.

— Ничего, — ответил Лансере.

Савостьянов оторвался от изучения пульта с приборами и задрал голову.

— Что вы хотели этим сказать?

— То, что сказал. — Лансере проговорил это каким-то кротко-печальным тоном.

— Вы считаете, что не нужно спасать Богачева? — Дорохов изумленно уставился на Лансере.

— Его уже спасали и не один раз, — сказал Лансере.

— Разве Богачев не первый раз под землей? — повернулся Дорохов к Савостьянову. — Почему же его пустили снова? Раз уже случай был...

Савостьянов пожал плечами.

— Тот случай был не под землей, а в горах, — сказал Лансере. — И двенадцать лет назад. Первый случай.

— Но он же был тогда совсем мальчиком?

— Вот именно. Так к нему и отнеслись. И в этом заключалась ошибка.

— Вы что-нибудь понимаете? — спросил Дорохов меня и Савостьянова. У него действительно был вид человека, ничего не понимающего. — Я совершенно не могу уловить хода мысли... Почему, по-вашему, мы не должны спасать Богачева?

— Дайте человеку рассказать по порядку, — спокойно заметил Савостьянов. — Ведь для этого, собственно, Лансере с нами на борту. Он — школьный товарищ Богачева, друг детства.

Так вот в чем заключается «специальность» Лансере в данной поездке.

— У нас времени много, — согласился Дорохов. — Можем все выяснить обстоятельно.

— Разве ты не собираешься поворачивать обратно?

— Зачем?

— Ты же сам не дал согласия на рейс!

— Не дал, но это не значит, что я хочу, чтобы мы повернули обратно.

— Довольно сложная психология, — улыбнулся вдруг Лансере.

— При чем тут психология! Я — спасатель. Я спасаю людей. Сумма правил и ясность — вот наш девиз. И решительность.

— Вы спасаете людей, — мягко возразил Лансере. — Значит, вы должны знать людей. Если вы схватите Богачева за уши и вытащите на поверхность — вы его не спасете. Ему требуется совсем другая помощь.

— Что же, по-вашему, мы должны делать?

— Оставьте его в покое, — голос Лансере прозвучал устало. — Боюсь, я не сумею убедить вас, — добавил он. — Но нас здесь четверо. Давайте рассмотрим проблему в самой ее сути. А суть вовсе не в том, что Богачев повернул лодку к центру Земли. Это чистейшая случайность.

— Случайность? — не удержался Дорохов. — Вывел из строя экран — раз. Связь с поверхностью отключил — два. Снял ограничитель глубины — три. Ведь на его подземной лодке стоял ограничитель. Только поэтому его могли отпустить одного. Разрешение давалось на безопасное каботажное плавание в хорошо изученном районе. А он перешел в запретную зону и вдобавок повернул вглубь. Столько поступков и чтобы их сразу совершил один человек! — воскликнул Дорохов с искренним удивлением. — Этого не случалось за все семь лет, что я здесь работаю.

— Он совершил всего один поступок, — сказал Лансере. — И он должен был его совершить. Рано или поздно. Я все время ждал чего-то подобного...

— Что же вы не предупредили? — Дорохов так повернулся в кресле, что механические обхваты заскрипели, усаживая его снова на место. — Ничего бы не было.

— Был бы другой случай. Но раз это произошло здесь, под землей, — не будем мешать Богачеву.

— Придется, — сказал Савостьянов, — придется прослушать лекцию по психологии. Между прочим, — добавил он, глядя на экран, — Богачев перестал уходить в глубину.

— Случилось что-то с лодкой?

— Возможно. Он стоит на месте уже десять минут.

— Нельзя ли прибавить ходу? — Дорохов сделал порывистое движение.

— Правила безопасности не допускают. — Савостьянов говорил без тени иронии.

— Я сниму ограничитель. Своей рукой.

— Я мог бы сделать это и сам. Но раньше, чем через двенадцать часов, нет резона. Застрянем потом где-нибудь на полутора километрах.

— Хорошо, что есть правила безопасности, — сказал Лансере без всякой насмешки.

— Это технические условия.