«Дракон» идет на выручку

Савостьянов повернулся в кресле и занялся приборами управления, видимо считая разговор законченным.

Лансере затих.

Дорохов сидел задумчивый. Теперь, когда все прояснилось и необходимость спешить на выручку Богачеву перестала быть дискуссионной, он начал больше думать о человеке, которого мы спасали. Богачев не как «нарушитель», не как «потерпевший бедствие», а как человек, во всей его сложности, предстал перед мысленным взором начальника спасательной службы.

У нас было время думать о Богачеве.

«Гонки» текли медленно, как в кошмарном сне.

5

Мы больше не говорили о нем. «Дракон» вонзался в недра земли, и мы установили свой быт в кабине. Савостьянов и Дорохов, сменяясь, вели корабль. Если бы рейс не был одновременно испытательным, им пришлось бы легче, а сейчас они хлопотали без устали. Особенно бурную деятельность развивал Дорохов. Он связывался с рудником, с разными пунктами на Земле и, кажется, только Луну оставил в покое. Наверное, за нами следили сотни, тысячи, может быть миллионы людей, и сознаюсь, мне доставляло удовольствие думать, в какой ответственной экспедиции я участвую. Я с уважением поглядывал на свою сумку доктора здоровья неотложной помощи, хотя в глубине души сознавал, что в данном случае нужен скорее психолог, чем врач моей специальности. Было томительно сидеть без дела, и я очень обрадовался, когда Савостьянов предложил мне сверять показания приборов, чтобы вовремя установить, не врет ли какой-нибудь из них.

Только на вторые сутки я сообразил, что Савостьянов придумал работу нарочно, чтобы чем-то занять меня. Добросовестно изучая приборную доску, я обнаружил маленький кружок с кучей тонких стрелок — что-то вроде подушки, в которую втыкают булавки, только под стеклом. Стрелки двигались без всякой видимой системы, иногда сцеплялись, иногда расходились, часто просто стояли на месте — вообще напоминали толпу у стадиона перед футбольным матчем (что-то мне в голову лезут дикие сравнения!). А широкая прозрачная стрелка равномерно кружилась, отсчитывая секунды, как некий призрак, времени. Я долго думал, что это за машинка, а потом сообразил — сюда, в этот приборный центр, сходятся показания всех остальных приборов, и если где-нибудь какие-либо стрелки вздумают действовать невпопад, этот контрольный центр немедленно закричит петушиным голосом, зазвонит в колокол тревожного боя, зажжет красную лампочку и станет дергать за колено командира корабля. Словом, многоигольчатая игрушка делала совершенно излишней мою работу.

Когда я поделился своей догадкой с Савостьяновым, он похвалил меня за наблюдательность. Потом сказал:

— Дублирование работы контрольного прибора — не лишнее в нашей экспедиции. Корабль не был подготовлен по всем правилам к старту. И то, что вы присматриваетесь к системе управления, тоже может пригодиться.

Он только намекнул на опасности, которые могут нас ожидать, но я находился в приподнятом настроении целый день. В самом деле, мы лезли к черту на рога и кто знает, что случится с каждым из нас,

В момент, когда я в особом упоении смотрел в иллюминатор, где сверкало что-то розовое с синими блестками, в окошке вдруг все успокоилось. Не сразу я понял, что «дракон» остановился.

— Стоянка десять минут, — весело объявил Савостьянов, протирая замшей прозрачные окна приборов. — Можно сойти с кресел. Прогулка.

Сам он соскочил с кресла на решетчатое ограждение экрана.

— Где же бульон с пирожками? — обернулся он к Дорохову,

— Сейчас будет, — ответил он. — Хотите прогуляться? — предложил он мне.

Я слез с кресла и стал карабкаться по ступенькам вертикальной шахты вслед за Дороховым.

Мы проникли в кормовой тамбур, который напоминал сейчас люк колодца, и после того, как завинтили дверь позади себя, Дорохов быстро раскрыл затворный механизм в днище «дракона». Я зажмурил глаза и втянул голову в плечи, ожидая, что сейчас на меня обрушатся тонны измельченной породы. Но ничего не обрушилось. Только какой-то камешек стукнул в плечо комбинезона и покатился вниз, позвякивая при ударах о стенки тамбура.

Я открыл глаза и поднял лицо. Передо мной простирался ровный гладкий тоннель, сверкающий в лучах прожектора, зажженного Дороховым. Метрах в двадцати выше нас виднелась кольцеобразная машина, многорукая, как паук. Она поглаживала своими руками стенки тоннеля, пришлепывала ладошками — в общем делала что-то вроде массажа.

— Оштукатуривает, — бросил Дорохов. — Или, лучше сказать, бетонирует. Тонкая, очень прочная оболочка. Но где же бульон?

— А где щебенка?

— Убирают транспортерами. Ага, вот он!

В кольцеобразном отверстии массажно-штукатурной машины показалось гладкое, полированное яйцо. Контейнер приблизился вплотную к нам, створки раскрылись, и Дорохов вынул два термоса.

— Испечены пять минут назад, — сказал он, передавая мне посудину с пирожками. — Что тут еще? Свежие сорочки...

Он занялся хозяйственными делами.

— Сколько же времени потребуется... — начал я.

— Аварийный подъем — полторы минуты. С этой глубины, разумеется.

Он махнул рукой, и яйцо помчалось вверх с нарастающей скоростью.

Мы вернулись в кабину.

— Ну, что ж, — сказал Савостьянов, отвинчивая крышку термоса, — советую не зевать. Хороши, пока горячи. Гордость спасательной службы! Некоторые, — добавил он, прожевывая кусок, — нарочно стараются попасть в беду, чтобы только отведать знаменитой снеди. Налейте-ка бульона!

Он протянул кружку.

Мы уписывали еду, стоя на решетчатом полу, перебрасываясь фразами, передавая друг другу действительно превосходные пирожки, — словно находились в придорожном кафе какого-нибудь заезженного туристского маршрута.

Я покосился на Савостьянова: не поднимал ли он просто мое настроение, намекая на неведомые подземные опасности?

Перерыв кончился, мы уселись в кресла, Савостьянов и Дорохов, успевшие в пять минут осмотреть таинственные внутренности «дракона», поднимая и опуская крышки люков, обменялись взглядами, и наш корабль пошел своим курсом. Все делалось быстро, слаженно, без потери лишней секунды.

Сидя в кресле, я раздумывал над увиденным и услышанным. Канал позади дракона позволит быстро вытащить нас в каком-нибудь контейнере, если корабль выйдет из строя. Второго «дракона» того типа, что наш, в природе еще нет, но наверху, конечно, приготовили запасной подземный ход, пусть и не такой совершенной конструкции: в случае аварии с нашим «конем» ту машину быстро спустят по подземному ходу, и она станет продолжать рейс к Богачеву. Я проникся глубоким уважением к Дорохову — это он все предусмотрел. Разумеется, горные породы могут смять тоннель даже с укрепленными стенками, но, в конце концов, не Дорохов же выбирал маршрут: он делает что может.

Теперь я догадался, о чем спорили Савостьянов и Дорохов сегодня утром. Оба они держали в руках разрез глубинных слоев, составленный на основе геофизической разведки, и тыкали в чертежи пальцами. Дорохов рисовал на схеме округлые линии, а Савостьянов упрямо и жестко чертил ногтем перпендикуляр. Тогда я не прислушивался особенно к разговору, и предмет разногласий остался для меня неясным. Сейчас я понял, что Дорохов предложил обойти какие-то ненадежные места, а Савостьянов не хотел терять время. Конечно, слабые и неплотные слои проходятся быстрее. Удлинять путь и врубаться в граниты Савостьянов, видимо, считал в создавшихся условиях непозволительным.

Я заметил, что наши водители слишком уж часто смотрят в подземные карты и как-то несогласно качают головами. По наивности полагал, что внутренности нашей планеты расписаны во всех деталях, как в хорошем анатомическом атласе. Вы отгибаете листок, изображающий верхний слой, а под ним видите раскрашенную картину следующего пласта и так далее — до самого ядра Земли. Но оказалось, что неведомое может находиться у самого твоего носа.

— Видите ли, — сказал Савостьянов, когда я задал ему свой первый детский вопрос, — мы знаем в точности, где расположены рудные залежи и в каком окружении они находятся. Здесь все картировано чуть не до сантиметра. Но многие области, особенно безрудные, не изучены столь досконально. Богачев же полез как раз в неисследованную зону. Она у нас стоит в плане изучения. И наш рейс в этом отношении можно считать исследовательским.

— А как вы изучаете подземные области?

— Самым лучшим способом, — улыбнулся Савостьянов, — следует считать вот такой выезд на место, как наш.

— Как? — удивился я. — А сейсмическая разведка. Разные геофизические способы. Бурение, наконец!

При слове «сейсмическая» Дорохов покачал головой.

— Вы собираетесь, — проворчал он, — устраивать взрывы под километрами льда? Встряхнуть ледяную шапку Антарктиды, чтобы посмотреть, что под черепом. Может быть, даже раскрошить ее всю, чтобы произвести глубинную съемку?

— Антарктида — своеобразный материк, — примирительно произнес Савостьянов. — Сейсмика здесь не применяется. Этот район земного шара вообще не знает землетрясений. Даже природных. Геофизические щупальца, конечно, многое нащупывают, но препятствия, которые они встречают, не всегда просто разгадать, сидя в лаборатории. И вообще методы дальней разведки помогают создать общую картину, но не определяют достаточно точно частности. Бурение, наоборот, дает точные данные, но они ограничены местом, где запущен щуп. Под землей вы либо определяете приборами общие очертания структур, либо видите своими глазами только то, что находится прямо перед ними, — он кивнул на иллюминатор, за которым медленно текло что-то белое, напоминающее струи молока. — Неизвестное начинается уже в нескольких сантиметрах от ваших глаз. Здесь нельзя оглядеться, как с холма или горы.

Как бы в подтверждение его слов Дорохов предостерегающе поднял руку.

Все замолчали. То, что мы услышали, взволновало даже Лансере, все еще погруженного в свои думы. Мы услышали собственное дыхание — и больше ничего. В этом и заключалось необычное. Тихий шелест, — звуковой фон, сопровождавший движение «дракона», — исчез.

Дальше события развивались очень быстро. Струи «молока» в окошке перед моим лицом вдруг потекли с нарастающей скоростью. Савостьянов издал что-то вроде проклятья и кинулся к рычагу управления.

За своей спиной я услышал странный вой, переходящий на все более высокие ноты. Корпус корабля закачался, и мы, как маятники, задвигались в своих креслах. Над моей головой что-то треснуло. Подняв глаза, я увидел, что пустые кресла описывают кривые и бьют в стены кабины. Вслед за тем я ощутил некую пустоту внутри себя, мгновенную потерю веса. Вой усилился до нестерпимого визга. Сильный удар прямо в нос корабля! Я чуть не слетел с кресла, меня удержали обхваты. Нос судна стал задираться кверху, кабина приняла почти горизонтальное положение с заметным креном на правый бок.

Затем все успокоилось. Дорохов оглянулся, как бы желая убедиться, целы ли мы с Лансере.

— Я пойду в разведку, — сказал он Савостьянову.

Ого, под Землей ходят в разведку просто так, пешком!

— Одному не ходить, — возразил Савостьянов.

— Пошли, — кивнул Дорохов мне и помог отстегнуть ремни.

Я последовал за начальником спасательной службы. Мы миновали тамбур. Дорохов распахнул дверь и вышел первым.

— Осторожнее! — крикнул он.

Я замер и увидел прямо перед собой глубокую щель. Прожектор, выдвинувшийся из углубления в кормовой части «дракона», выявил любопытную картину.

Мы находились почти в самом центре подземного зала, где успели произвести беспорядок. Сломанные сталагмитовые колонны валялись вокруг. В потолке зияла внушительная брешь.

Я направил в нее узкий пучок света. Он провалился в темноту, и только метрах в ста что-то засияло в луче.

— Оттуда мы и свалились, — мрачно сказал Дорохов.

Теперь я окончательно понял, что с нами случилось. Нас подстерег коварный подземный зверь, имя которому пустота. Савостьянов хотел сэкономить время и не сделал остановки, необходимой для предварительной разведки «местности». Когда нос корабля уже вошел в пустоту, Савостьянов попытался дать задний ход, но водители не смогли вогнать «дракон» обратно. Поболтавшись, он упал. Конечно, падение было смягчено. Скорее, оно напоминало приземление ракеты. Но избежать толчка не удалось.

Стоя у порога корабля, я попытался на глаз определить размер ловушки, в которой мы очутились. Получилось метров сто-сто двадцать в длину и с полсотни в высоту. Дорохов проворно лазил среди сталагмитов, обстукивая их молотком с длинной ручкой. Щель, что разверзлась у порога «дракона», он перепрыгнул, как будто это была канавка. Я помедлил и прыгнул тоже. Но я, видимо, слишком боялся и прыгнул неудачно. Одна нога сорвалась, и пришлось подтягиваться на руках, уперев другую ногу в какой-то выступ. Дорохов, на счастье, ничего не заметил. А я подумал, что мог разбить колено и оказаться первым человеком, которому потребовалась бы медицинская помощь. Хорошенькое начало для дежурного врача, выехавшего в первый раз на место происшествия.

Теперь я мог оглядеться уже по-настоящему. Попробуйте представить себе колонный зал, построенный для сказочных концертов. В одном конце сросшиеся сталактиты и сталагмиты образовали нечто похожее на большой орган. Колонны, расширяющиеся кверху и книзу, разбросаны в беспорядке, а в центре свисает огромная люстра. Она сверкает отраженным светом от нашего прожектора. Преобладающие тона в раскраске зала — желтые, розоватые, лиловые.

Я споткнулся о какой-то обломок сиреневого цвета. Что-то хрустнуло под каблуком. По спине у меня пробежал холодок восторга: ведь я первый человек, оставивший след в запертом на двадцать пять замков царстве природы! Один из первооткрывателей, прикасающихся к кладам, укрытым целым материком.

Не знаю, холодно или тепло было в пещере, сыро или сухо, — комбинезоны подземников снабжены устройством искусственного климата, как у всех, кто работает в Антарктиде. Мы вышли из «дракона» с пристегнутыми герметическими шлемами.

Может быть, здесь сохранились кости былых обитателей пещеры? Вдруг она имела когда-нибудь выход на поверхность? Ведь не всегда же Антарктида была покрыта ледяной шапкой.

Я подошел к Дорохову (он все еще не обращал на меня никакого внимания). Он смотрел на тройной циферблат крошечного прибора, который установил, как на столике, на срезе сталагмита. Лицо его выражало крайнюю степень озабоченности.

Наконец он оторвал взгляд от стрелок и увидел меня.

— Принесите бур, — сказал он. А сам пошел дальше, окидывая колонны взглядом лесника, выбирающего дерево нужной ему породы.

Я направился к «дракону». На этот раз совершенно свободно преодолел щель, которая и на самом деле оказалась совсем неширокой.

Люки «дракона», прикрывающие сложные машины, были распахнуты. Савостьянов шуровал в одном из люков, высовываясь по пояс. Лансере подавал ему инструменты. Савостьянов решил использовать остановку для осмотра и отлаживания «дракона».

На вопрос о буре он только двинул подбородком в сторону ярко-красного футляра с ручкой. Бур лежал, уже приготовленный, на полу.

Лансере бросил на меня вопросительный взгляд. Я пожал плечами и потащил бур к Дорохову.

Начальник спасательной службы вынул из футляра треногу и привинтил что-то вроде миниатюрной кинокамеры. Затем достал кассету с уложенным внутри тонким блестящим кабелем. Зарядив аппарат, он взялся за рукоятку, напоминающую румпель лодочного мотора, повернул камеру стволом к стене пещеры и нажал гашетку.

Из ствола вылетел маленький снаряд и вытянул за собой длинный сверкающий хвост. Снаряд легко пробил колонну, встретившуюся на пути, и вонзился в стену. Тонкий трос тянулся за ним, сверкая даже в полумраке и, как мне показалось, вибрируя.

Дорохов стоял, положив пальцы на маленький пульт. В окошке аппарата двигались светящиеся стрелки, а в центре, в кружке, выскакивали цифры, как на счетчике. Видимо, происходило что-то более сложное, чем простое механическое зондирование.

Минут пять напряженной тишины. Я поймал себя на том, что осторожно дышу. Вдруг цифры стали выскакивать еще быстрее. На лице Дорохова появилось выражение мрачного удовлетворения.

Он переключил аппарат, и трос потянул игрушку назад. На ладонь Дорохова легла гладко отполированная крупнокалиберная пуля с очень острым концом. Он вставил «пулю» снова в ствол.

Еще два «выстрела» в стены пещеры, затем Дорохов повернул камеру и запустил снаряд вниз. Я с особым интересом следил за этой частью операции. В конце концов главное — что нас ждет впереди, а не с флангов.

Минут через семь трос стал быстро сматываться. Пустота! Но Дорохов не останавливал аппарат. Пройдя полость, «пуля» вонзилась в пол нижнего этажа подземелья. Скоро цифры снова точно взбесились. Картина повторилась еще несколько раз. Словом, через час выяснилось, что мы находимся в каком-то лабиринте подземных пустот.

К этому времени я облазил всю пещеру и обнаружил, что из нее выходит несколько совсем узких ходов и щелей. Никаких костей пещерной гиены или пещерного медведя я не нашел.

Мы вернулись к «дракону». Лансере сидел на пороге, как на крылечке.

— Подышать воздухом, — сказал он. Шлем он отстегнул.

Я последовал его примеру.

В пещеру действительно поступал хороший воздух через тоннель, проложенный драконом. Вероятно, воздух гнали к нам сверху сотрудники службы Дорохова. Я почувствовал, что наш корабль тоже как бы огромная пуля, запущенная в земные недра; ее держат за противоположный конец троса там, на «поверхности». Но пуля застряла.

Мы провели совещание здесь же, у порога «дракона». Собственно, совещались Дорохов с Савостьяновым, а мы с Лансере главным образом слушали.

— Карст, — сказал Дорохов. — Надо было обходить. Теперь мы потеряем гораздо больше времени.

Савостьянов задумался, потом попросил У Дорохова все данные. Дорохов показал диаграмму, вычерченную аппаратом бура.

Чем больше Савостьянов смотрел на ленту и чем красочнее комментировал ее Дорохов, тем заметнее прояснялось лицо начальника экспедиции.

— А ниже? — спросил он.

— Снова карст, — ответил Дорохов. — Еще метров триста с прослойками.

— Отлично! — воскликнул Савостьянов, — Через пять минут отправляемся.

— Будем обходить? — спросил я.

— Нет. Сейчас это просто глупо. Пойдем прямо вниз.

— В карст?

Я выражался уже почти профессионально.

— Именно. Лучшего и не придумаешь. Мы наверстаем опоздание и даже выиграем время. Лошадка выдержит, — уверенно сказал он в ответ на вопросительный взгляд Дорохова. — Она крепче, чем мы думали. Теперь мы не свалимся нечаянно в какую-нибудь пещеру. У нас точнейшая карта. Редкий случай, когда под землей имеешь доскональную картину пути на несколько сот метров вперед. Не использовать такую благодатную обстановку — верх легкомыслия.

И мы отправились в «благодатный» путь. Правда, нам с Лансере предоставили еще одну возможность.