Дьявол в Белом городе. История серийного маньяка Холмса

Сам Питзел тоже достиг определенной известности – благодаря Холмсу. «Питзел был его орудием, – сказал окружной прокурор, – и его созданием».

* * *

Возведение дома Холмса шло с вынужденными перерывами – замирало в начале каждой зимы после прекращения, пользуясь терминологией рабочих, «строительного сезона», хотя Холмс читал, что архитекторы в Петле применяют такие технологии, которые позволяют вести строительные работы круглый год. Как ни странно, но впоследствии большое значение придавалось тому факту, что Холмс возводил свое здание как раз в тот период, когда за тысячи миль от него Джек-Потрошитель начал совершать убийства.

Первое убийство Джек совершил 31 августа 1888 года, последнее в ночь на 9 ноября 1888 года, когда встретился с проституткой по имени Мэри Келли, а потом проводил ее обратно в квартиру. Он, действуя ножом так же размашисто, как Ван Гог кистью, полоснул ее по горлу, почти отделив голову от спинного хребта. В течение нескольких последовавших часов он, скрывшись за стенами ее квартиры, отрезал ей груди и положил их на стол вместе с отрезанным носом. Он пропорол ее вдоль тела от горла до лобка, содрал кожу с бедер, вырезал внутренние органы и вывалил их кучей промеж ее ног. Отрезал ей одну руку, которую затем всунул в распоротый живот. А Келли была в это время на третьем месяце беременности.

Внезапно убийства прекратились, как будто то, что убийца сотворил с Мэри Келли, полностью удовлетворило все его желания и позывы. Пять подтвержденных жертв, всего пять, – и Джек-Потрошитель навсегда стал олицетворенным воплощением зла.

Все жители Чикаго, умеющие читать, жадно впитывали в себя эти сообщения из-за границы, но никто не воспринимал их с таким интересом, как доктор Г. Г. Холмс.

29 июня 1889 года, когда здание Холмса было наполовину построено, Энглвуд вошел в состав Чикаго, и вскоре был создан новый полицейский округ второго разряда – Десятый, а также и отделение полиции, расположившееся на пересечении Шестьдесят третьей улицы и бульвара Уэнтуорт, в семи кварталах от аптеки Холмса. Вскоре группы патрульных полицейских под командованием капитана Хорэса Элиота приступили к регулярному патрулированию; проходя мимо аптеки, патрульные, повинуясь укоренившейся привычке, останавливались, чтобы поболтать с молодым и представительным хозяином. Иногда офицеры смотрели на строительство нового здания с другой стороны улицы. В Энглвуде к тому времени уже было возведено значительное количество зданий, в которых обосновались важные организации и учреждения, например, «Ассоциация молодых христиан» [80]; педагогическое училище округа Кук, в котором готовили учителей для местных школ; близким к завершению было строительство красивого здания оперного театра Тиммермана на пересечении Шестьдесят третьей улицы и бульвара Стюарт. Но в поселке все еще было множество незастроенных участков, и строительство здания длиной с квартал стало предметом обсуждения.

Для завершения затеянного Холмсом строительства потребовался еще год с обычной приостановкой работ на зиму. Однако к маю 1890 года постройка была в основном завершена. На втором этаже здания располагалось шесть коридоров, тридцать пять комнат и пятьдесят одна дверь. На третьем этаже было три дюжины комнат. На первом этаже здания разместилось пять магазинов розничной торговли; самым лучшим из них был большой соблазнительный магазин, к тому же расположенный в шаговой доступности для жителей домов, находившихся в зоне перекрестка Шестьдесят третьей улицы и бульвара Уоллес.

Спустя месяц после переезда в новое здание Холмс продал аптеку и заверил нового владельца, что серьезная конкуренция ему не грозит.

К досаде покупателя, Холмс почти сразу же открыл аптечный отдел в своем новом магазине, расположенном практически напротив его прежней аптеки.

Холмс расположил на первом этаже еще несколько заведений, включая парикмахерскую и ресторан. Городские справочные книги указывали, что по этому адресу также находились приемная врача по имени Генри Д. Манн (возможно, это тоже было вымышленным именем Холмса) и центральный офис компании «Уорнер. Производство гнутых изделий из стекла», которую Холмс открыл для видимости – чтобы вскоре начать новый бизнес, а именно изготовление больших листов стекла и придание им требуемой формы, поскольку эти изделия пользовались все возрастающим спросом.

Холмс обставил свои магазины мебелью и различными вспомогательными устройствами, причем все это он приобрел в кредит. Не имея ни малейшего желания выплачивать по кредиту, он был уверен, что сможет избежать судебного преследования благодаря хитрости и шарму. Когда пришли кредиторы и потребовали встречи с хозяином здания, Холмс с угодливой готовностью направил их к вымышленному Х. С. Кэмпбеллу.

«Он был самым обаятельным человеком из всех, кого я когда-либо знал», – вспоминал К. И. Дэвис, которого Холмс нанял на должность заведующего отделом драгоценностей. По словам Дэвиса, «взбешенные кредиторы подбегали к нему, осыпая его всеми обидными именами, какие можно было придумать, а он, улыбаясь, говорил с ними, угощая их сигарами и выпивкой, а потом провожал их на выход, как самых лучших друзей. Я никогда не видел его злым. Вы не могли бы поссориться с ним, даже если бы очень сильно постарались».

Дэвис упомянул и о здании: «Если бы все судебные приказы о праве удержания собственности [81], наложенные на это здание, наклеить на эти три стены, квартал выглядел бы как громадная реклама цирка. Но я никогда не слышал о том, чтобы хоть что-то из его собственности было отчуждено. Холмс говорил мне, что у него был юрист, которому он платил за то, чтобы тот ограждал его от неприятностей, но мне всегда казалось, что все делалось благодаря любезности, оригинальности и мошенничеству того парня, который вытаскивал его из подобных затруднений. Однажды он купил для своего ресторана кое-что из мебели, и, когда вечером все было расставлено по местам, пришел продавец этой мебели, чтобы получить по счету либо забрать свой товар. Холмс выставил выпивку, уговорил его остаться на ужин, угостил его сигарой и, рассмешив веселой шуткой, выпроводил его, обещав на следующей неделе зайти к нему и расплатиться. Через тридцать минут после того, как продавец мебели уехал, у дверей ресторана появился фургон, в который погрузили всю купленную мебель, в результате чего продавец так никогда и не получил за нее ни цента. Ну а Холмс не попал в тюрьму. Он был единственным человеком в Соединенных Штатах, который делал то, что хотел».

У Холмса были деньги на то, чтобы платить по долгам. Дэвис считает, что он заработал на аптеке и других своих коммерческих делах не менее 200 тысяч долларов, причем изрядная часть этой суммы попала к нему в карман мошенническим путем. Холмс, к примеру, пытался продать инвесторам машину, которая якобы превращает воду в природный газ, для чего тайно подключил демонстрационный образец своего изобретения к городской газовой магистрали.

Он всегда выглядел очаровательным и сердечным, но случались моменты, когда даже обаяние не могло успокоить его деловых партнеров. Торговец лекарствами по имени Эриксон вспоминал, как Холмс покупал у него на складе хлороформ – сильнодействующее, но непредсказуемое по своим побочным эффектам анестезирующее средство, которое стало применяться со времен Гражданской войны. «Иногда я продавал ему это лекарство по девять или десять раз в неделю – и каждый раз в огромных количествах. Я несколько раз спрашивал, как он его использует, но так и не получил вразумительного ответа. В конце концов я отказался продавать ему это лекарство до тех пор, пока он не расскажет мне все. Для большей убедительности я притворился, что меня тревожит, использует ли он его так, как положено».

Холмс ответил Эриксону, что использует хлороформ для научных экспериментов. Позже, когда Холмс снова пришел за хлороформом, Эриксон поинтересовался, как продвигаются его эксперименты.

Холмс посмотрел на него отсутствующим взглядом и сказал, что не проводил никаких экспериментов.

«Я так и не мог выяснить, чем он занимался», – сказал Эриксон.

* * *

Женщина по фамилии Страуверс по случаю взялась выстирать вещи Холмса. Однажды он предложил заплатить ей 6 тысяч долларов, если она застрахует свою жизнь на 10 тысяч долларов и укажет его получателем страховой премии. Когда она спросила его, чего ради он так поступает, он объяснил, что после ее смерти его прибыль составит 4 тысячи долларов, а пока она не умрет, сможет потратить данные им 6 тысяч долларов по своему усмотрению.

Для миссис Страуверс это было несказанным счастьем, и ей надо было лишь подписать несколько документов. Холмс заверил ее, что все совершенно законно.

Она была здоровой и надеялась прожить долгую жизнь. Она уже почти готова была принять предложение Холмса, когда тот вкрадчивым голосом сказал ей: «Не надо меня бояться».

Его слова повергли миссис Страуверс в ужас.

* * *

В ноябре 1890 года Холмс, как и все жители Чикаго, узнал, что совет директоров Всемирной Колумбовой выставки принял в конце концов решение, где будет строиться выставка. К своей великой радости, он прочел, что основной площадкой должен стать Джексон-парк, расположенный чуть восточнее его здания, в тупике Тридцать шестой улицы, упирающейся в берег озера; выставки также разместятся в центральной части Чикаго, в Вашингтон-парке и вдоль всего бульвара Мидуэй.

Холмс хорошо знал эти парки благодаря частым прогулкам на велосипеде. Подобно большинству американцев он стал буквально фанатом велосипеда. В Америке наступила эпоха «безопасного» велосипеда с одинаковыми по диаметру колесами и приводом, осуществляемым цепной передачей. Однако, в отличие от большинства американцев, Холмс нашел способ нажиться и на этом. Он покупал велосипеды в кредит, а затем перепродавал их, не выплачивая даже первоначального взноса. Сам он ездил на «Поупе» [82].

Решение Выставочной компании буквально захлестнуло волной жадности всю южную часть Чикаго. Рекламное объявление в «Трибюн» предлагало купить шестикомнатный дом на перекрестке Сорок первой улицы и бульвара Эллис – примерно в миле от Джексон-парка – и уверяло, что новый хозяин за время выставки сможет без труда получить от сдачи внаем четырех из шести комнат почти по тысяче долларов в месяц (около 30 тысяч по нынешнему курсу). Здание Холмса и земля и так могли бы стать удачным началом, учитывая непрерывный рост Энглвуда, но теперь его собственность, казалось, превратилась в золотоносный пласт.

У него возникла идея, как разработать этот пласт, а заодно и удовлетворить другие свои нужды. Он дал новое объявление, что ищет строительных рабочих, и снова призвал на помощь своих верных помощников Чеппела, Квинланда и Питзела.

Паломничество

Вечером в понедельник 15 декабря 1890 года, день, памятный в Чикаго из-за непомерно высокой температуры, а всем остальным тем, что в этот день выстрел насмерть поразил Сидящего Быка [83], Дэниел Бернэм сел в поезд, идущий в Нью-Йорк, где, как ему было известно, должна была состояться наиболее важная встреча затянувшейся выставочной одиссеи.

Он вошел в ярко-зеленый вагон, изготовленный в компании «Джордж Пульманс Пэлэс», в котором стояла тишина, обеспечиваемая тяжелым плотным гобеленом, покрывающим стены. Зазвонил колокол (и продолжал ритмично звонить), пока поезд поднимался по уклону, ведущему к центру города со скоростью двадцать миль в час, несмотря на то, что вагоны канатной дороги, повозки, экипажи, да и пешеходы находились на расстоянии вытянутой руки. Каждый проходящий по улице останавливался, чтобы посмотреть, как поезд проходит установленные на переездах шлагбаумы, оставляя позади клочья белого пара и черного дыма, которые, переплетаясь и смешиваясь, напоминали хвост енота. Поезд, стуча колесами, прошел мимо скотопрогонных дворов, вонь от которых в этот необычно жаркий день чувствовалась вдвое сильнее обычного, и мимо громадных куч каменного угля, верхушки которых были покрыты тающим снегом, перемешанным с сажей. Бернэм высоко ценил красоту, но мили бесконечно мелькали одна за другой, а за окном он видел лишь уголь, ржавое железо и дым в разных сочетаниях – и ничего больше до тех пор, пока поезд не въехал в прерию, где все казалось совсем другим, а главное, спокойным. За окном стемнело, и в сумерках виднелись только пятна старого снега.

Решение руководства выставки об участке расположения выставки вызвало прилив энтузиазма, но также и беспокойство, поскольку вдруг все запланированное стало более ощутимым и реальным, а истинные размеры мероприятия – пугающими, приводя в растерянность. Совет директоров немедленно заказал приблизительный план выставки и потребовал представить его в течение двадцати четырех часов. Под руководством Бернэма и Олмстеда Джон Рут нарисовал эскиз на листе коричневой бумаги размером в сорок квадратных футов, который курьеры доставили в комитет. У листа были неровные, зазубренные края, что было не случайно – американцы хотели подчеркнуть тот факт, что архитекторы Парижской выставки имели возможность провести целый год в раздумьях, составлении планов и эскизов, прежде чем дошли до той точки, в которой только теперь оказались американские архитекторы. На чертеже был представлен план берега озера размером в одну квадратную милю, превращенный с помощью землечерпалки в великолепные лагуны и каналы. Разумеется, архитекторы знали, что выставка будет состоять из сотен зданий – каждому штату будет предоставлено по отдельному зданию для размещения своих экспонатов, кроме этого, будет представлено большое число отдельных территорий и отраслей промышленности – но на показанном комитету эскизе были обозначены лишь наиболее важные сооружения, среди которых выделялись пять участков под строительство огромных дворцов, вокруг центральной Главной площади – Суда Чести. Они также предусмотрели место для постройки башни, замыкающей одну из сторон главного павильона, хотя еще никому не было известно, кто будет строить эту башню и как она будет выглядеть. Было известно лишь одно: эта башня по всем статьям должна превосходить Эйфелеву башню. Совет директоров и Национальная комиссия (федеральный инспектор выставки) одобрили этот план с несвойственной им быстротой.

Наблюдателям со стороны строительство выставки столь грандиозного размера казалось невыполнимой задачей. То, что земельные площади, выделенные под выставку, были обширными, и то, что возведенные на них здания будут колоссальных размеров, каждый житель Чикаго воспринимал как должное; их озадачивало лишь то, как кто-то может рассчитывать, что ему удастся построить самые большие на американской земле сооружения – намного бо́льшие, чем построенный Роублингом [84] Бруклинский мост, – за столь короткое время. Однако Бернэм понимал, что размеры выставки – это всего лишь часть задачи. Основные крупные элементы, изображенные на плане, скрывали за собой миллиарды мелких препятствий, о которых ни публика, ни большинство руководителей выставки не имели понятия. Для перевозки стальных конструкций, камня, кирпича и лесоматериалов к каждому возводимому объекту Бернэм должен будет построить железную дорогу внутри отведенного под выставку участка. Он должен будет руководить поставкой материалов, в том числе и продовольствия, товаров, почты и всех выставочных экспонатов, которые будут доставляться наземным транспортом и трансконтинентальными судоходными компаниями, главной из которых является «Адамс Экспресс компани». Ему потребуются силы полиции и пожарная служба, больница и служба «Скорой помощи». А еще лошади, тысячи лошадей – что, к примеру, делать с тоннами навоза, который будет ежедневно появляться на стройплощадке?

План на коричневой бумаге был моментально одобрен советом директоров, и Бернэм обратился к руководству с просьбой построить «как можно быстрее дешевые деревянные жилища в Джексон-парке для меня и моих сотрудников», квартиры, в которых ему и рабочим предстоит постоянно жить в течение следующих трех лет. Первое жилище, построенное для него, моментально стали называть «хибарой», хотя в ней были широкий камин и винный погреб, содержимое которого Бернэм подобрал сам. Обладая редким для той эпохи даром предвидения, Бернэм понимал, что самые мелкие детали и станут тем фоном, глядя на который люди будут оценивать выставку. Под его бдительный взгляд попала даже официальная печать выставки. «Вы и представить себе не можете, насколько значимым может оказаться дизайн официальной печати выставки, – писал он 8 декабря 1890 года в письме Джорджу Р. Дэвису, генеральному директору выставки, отвечающему за политические вопросы, связанные с ее строительством и функционированием. – Скрепленные ею документы получат очень широкое распространение во многих странах, а следовательно, эта печать попадет в перечень тех тривиальных вещей, по которым люди будут судить о художественных стандартах нашей выставки».

Но все эти детали казались мелкими и малозначимыми в сравнении с единственной и наиболее важной задачей, стоявшей во главе составленного Бернэмом перечня: выбором архитекторов для проектирования основных зданий выставки.

Он и Джон Рут уже давно приняли решение, что общий проект выставки они выполнят сами, и теперь руководство города и выставки ревностно следило за тем, чтобы так оно и было. Гарриет Монро, невестка Рута, вспоминала, как Рут однажды вечером пришел домой «буквально не в себе» – из-за того, что кто-то из архитекторов, которого он раньше считал своим другом, «встретившись в клубе с Бернэмом, демонстративно отказался с ним общаться». Рута это буквально взбесило. «Наверняка он думает, что мы намерены поступить с ним по-свински, прибрав к рукам всю работу!» Он решил, что для сохранения своей репутации ведущего архитектора – в этой роли он будет обязан следить за работой других архитекторов, проектирующих объекты выставки, – сам он не должен будет проектировать ни одного здания.

Бернэм уже окончательно определился с тем, кого решил нанять на работу, но был не вполне уверен в том, насколько единодушно будет воспринят его выбор архитекторами, работающими подчас в совершенно противоположных стилях. Он намеревался пригласить лучших архитекторов Америки – причем не только за их талант, но также и за то, что их неожиданное объединение в единый архитекторский коллектив разом перечеркнет распространенное в восточной части страны убеждение, что целью Чикаго является всего лишь постройка национальной выставки.

В декабре месяце, еще не имея официального поручения, Бернэм, никого об этом не информируя, пишет приглашения пяти архитекторам – «с чувством полной уверенности, что свою точку зрения я смогу отстоять». И практически сразу после этого Комитет по землеотводу и строительству наделяет его полномочиями пригласить пятерых человек для включения в штат работников по устройству выставки. Излишне говорить, что эти пятеро были величайшими архитекторами из всех, кого произвела на свет Америка, но трое из этой пятерки были из земли «нечистых созданий»: Джордж В. Пост [85], Чарльз Макким [86] и Ричард Хант [87], наиболее выдающиеся архитекторы страны. Двое других из этой пятерки были Роберт Пибоди [88] из Бостона и Генри Ван Брант из Канзас-Сити.

Бернэм не пригласил никого из местных, чикагских архитекторов, несмотря на то, что город гордился своими пионерами в архитектуре, такими как Салливан, Адлер, Джинни, Беман, Кобб и другие. Непонятно почему и вопреки своему дару предвидения Бернэм не учел того, что в Чикаго могут истолковать его выбор как предательство.

* * *

Сейчас Бернэма, сидящего в купе пульмановского вагона, волновало то, что лишь один из кандидатов, а именно Ван Брант из Канзас-Сити, ответил ему (и даже с некоторым энтузиазмом). Что же до остальных, то они выразили всего лишь прохладно-безразличное согласие встретиться с Бернэмом, когда он прибудет в Нью-Йорк.

Бернэм, готовясь к этой поездке, попросил Олмстеда поехать с ним, рассчитывая на то, что в Нью-Йорке репутация этого ландшафтного дизайнера поможет ему, придав предложениям бо́льшую весомость, но Олмстед не смог отлучиться из дому. И вот теперь Бернэм ясно видел перед собой перспективу встретиться в одиночку с этими легендарными архитекторами – один из них, Хант, слыл к тому же человеком легендарной несдержанности и вспыльчивости.

Почему они проявили такое безразличие? И как они отнесутся к его попыткам убедить их? А если они откажутся и об их отказе станет известно широкой публике, что тогда?

Ландшафт за окном немного успокоил его. Когда поезд мчался через Индиану, он догнал холодный фронт. Температура резко понизилась. Сильные порывы ветра обрушились на вагоны, а какие-то невидимые ледяные хлысты, казалось, подстегивали поезд, прорывавшийся сквозь ночь.

* * *

Но было и кое-что, чего Бернэм не знал. Вскоре после получения его письма архитекторы восточных областей страны – Хант, Пост, Пибоди и Макким – собрались на встречу в офисе компании «Макким, Мид энд Уайт» для того, чтобы решить, будет ли выставка чем-то большим, чем просто выставка раскормленного скота. Во время этой встречи Хант – архитектор, которого Бернэму хотелось нанять больше всего, – объявил о своем намерении не участвовать. Джордж Пост убедил его, по крайней мере, выслушать то, что собирается сказать Бернэм, потому что если Хант уйдет, то и остальные почувствуют необходимость последовать его примеру – так велико было влияние Ханта.

Макким открыл встречу расплывчатыми рассуждениями о выставке и ее перспективах. Хант резко прервал его: «Макким, да бросьте вы ваши чертовы преамбулы. Давайте ближе к фактам!»

* * *

В Нью-Йорке всю неделю дул сильный, резкий ветер. Навигация по покрытому льдом Гудзонову проливу прервалась в тот год раньше, чем когда-либо, начиная с 1880 года. Утром в четверг, завтракая в своем отеле, Бернэм с тяжелым сердцем прочел в газете о том, что лопнул один из частных банков в Чикаго, «С. А. Кин энд Компани». Это был еще один знак надвигающейся паники.

* * *

Бернэм встретился с восточными архитекторами за обедом вечером в понедельник 22 декабря в клубе «Игроки» [89]. Их щеки раскраснелись от холода. Они обменялись рукопожатиями: Макким, Пост и Пибоди, приехавший на эту встречу из Бостона. И вот они собрались за одним столом, выдающиеся деятели области, которую Гете и Шеллинг [90] называли «застывшей музыкой». Все были здоровы, все были на пике своей карьеры, но все получили шрамы, на которые не скупилась жизнь XIX столетия – в прошлом у них были бесчисленные разбитые автодрезины, лихорадки и преждевременные смерти возлюбленных. Черные костюмы, жестко накрахмаленные воротники белых рубашек. У всех были усы: у кого черные, у кого седые. Пост был здоровяком – самым большим мужчиной в комнате. Нахмурившийся Хант – самым свирепым; в списке его заказчиков значились богатейшие американские семьи. Каждый второй особняк в Ньюпорте, на Род-Айленде и вдоль Пятой авеню в Нью-Йорке, казалось, был спроектирован им, но, кроме этого, он построил и основание статуи Свободы и считался основателем Американского института архитектуры. И в прошлом у них всех было кое-что общее. Хант, Макким и Пибоди учились в «L’Ecole des Beaux Arts» [91] в Париже; Ван Брант и Пост учились у Ханта; наставником Пибоди был Ван Брант. Сидя за обеденным столом с этими людьми, Бернэм с его неудачными попытками поступить в Гарвард и Йель, притом что у него не было формального образования в области архитектуры, чувствовал себя как заблудившийся странник, которого кто-то по доброте пригласил в свой дом отпраздновать День благодарения.

Они встретили Бернэма сердечно. Бернэм описал им свое видение выставки – она представлялась ему более объемной и более грандиозной, чем Парижская. Он не преминул упомянуть и тот весомый для него факт, что Олмстед дал согласие участвовать в проекте. Сейчас Олмстед и Хант напряженно работали над проектом дома Джорджа Вашингтона Вандербильта [92] в Балтиморе, недалеко от Ашвилла, в штате Северная Каролина, а до этого они вместе построили семейную усыпальницу Вандербильтов. Но Хант был настроен скептически и выражал свои сомнения без всякого стеснения. С какой стати он и остальные, здесь присутствующие, должны нарушать свои вплотную заполненные планы работ и браться за строительство каких-то временных сооружений где-то в провинциальной дыре, к тому же их влияние на конечный результат этой работы будет крайне незначительным?

Их скептицизм буквально поверг Бернэма в состояние шока. Он привык к подчас безрассудной и необдуманной энергии, свойственной обществу в Чикаго. Как жаль, что рядом с ним сейчас не было ни Олмстеда, ни Рута: Олмстед был бы отличным противовесом Ханту; Рут, как собеседник, отличался остроумием, к тому же всем присутствующим архитекторам была известна его роль как ученого секретаря Американского института архитектуры. В общем, ситуация сложилась так, что Бернэму надлежало проявить себя человеком, облеченным максимальной властью и возможностями. «По собственному мнению, как и по мнению большинства, он всегда считал себя правым, – писала Гарриет Монро, – и, будучи твердо уверенным в своей правоте, он так умело использовал силу того, чем обладал в конкретный момент, что всегда доводил до завершения все значительные дела». Но в тот вечер ему было явно не по себе, он чувствовал себя мальчиком из церковного хора, оказавшимся среди кардиналов.

Он утверждал, что Чикагская выставка, в отличие от любой другой, состоявшейся прежде, будет в первую очередь произведением архитектуры. А это заставит нацию понять, что сила архитектуры состоит в том, чтобы создавать красоту из камня и стали. Планы Олмстеда, даже если рассматривать только их, придадут выставке уникальность за счет лагун, каналов и огромных газонов, упирающихся в сине-голубую гладь озера Мичиган. Что касается площади, на которой будут выставлены экспонаты, сказал он, то у Чикагской выставки она будет на одну треть больше той, что французы выделили в Париже. И это отнюдь не мечта, добавил он. Чикаго принял окончательное решение воплотить план выставки в жизнь, что придаст городу статус второго самого крупного города Америки. На это, добавил он, у Чикаго деньги есть.

Вопросы, которые предстоит тут решить архитектору, таят в себе не столько теоретические сложности, сколько практические. Какого рода постройки он хотел бы видеть, какой архитектурный стиль он считает наиболее предпочтительным? Не остался в стороне и вопрос об Эйфелевой башне. Что, равное ей, может предложить Чикаго? На этот счет у Бернэма не было плана, было лишь стремление каким-то образом превзойти Эйфеля. Говоря по секрету, он был разочарован тем, что американские инженеры еще не выступили с какой-либо новой, но подкрепленной техническими расчетами идеей, как превзойти достижение Эйфеля.

Архитекторов тревожило то, что всякий, кто решит принять участие в работе над выставкой, сразу же окажется в тисках многочисленных комитетов. Бернэм гарантировал архитекторам абсолютную творческую независимость. Им хотелось во всех подробностях узнать, как оценил Олмстед участки земли, выбранные для выставки; в особенности их интересовало его мнение о центральном участке, который называли Лесистый остров. Проявляемая ими упорная настойчивость подтолкнула Бернэма к тому, чтобы немедленно дать Олмстеду телеграмму и снова попросить его приехать, но Олмстед вновь ответил отказом.

В течение вечера неоднократно и упорно возникал один и тот же вопрос: хватит ли времени?

Бернэм заверил их, что оставшегося времени достаточного и что на этот счет у него нет иллюзий. Но работа должна быть начата немедленно.

Он верил, что сумел их одолеть. Когда вечер подходил к концу, он спросил, готовы ли они принять участие в создании выставки?

Ответом было молчание.

* * *

На следующее утро Бернэм уехал из Нью-Йорка на поезде компании «Норт шор лимитед». Весь день за окнами его поезда мелькали пейзажи, засыпанные снегом, словно снежный буран выкрасил в белое всю страну, от Атлантического побережья до Миннесоты. Шторм разрушил дома, поломал деревья и убил одного человека в Барбертоне, в штате Огайо, но поезда компании «Норт шор лимитед» шли строго по расписанию.

Сидя в поезде, Бернэм написал письмо Олмстеду, в котором откровенно и без предвзятостей поделился впечатлениями о встрече с архитекторами. «Они все согласны с предложением взять на себя ответственность за художественные аспекты основных зданий… Общая компоновка выставки, кажется, получила откровенное одобрение сначала мистера Ханта, а потом и остальных, но они очень хотели узнать ваше видение ландшафта, и в особенности острова. Поэтому-то я и послал вам телеграмму с просьбой поскорее приехать. Они очень сильно расстроились, так же, впрочем, как и я, когда выяснилось, что встретиться с вами не представится возможным. Все эти джентльмены должны вновь собраться здесь 10-го числа следующего месяца, и они решительно настаивают, так же как и я, чтобы вы лично приняли участие в этой встрече. Я думаю, что мистер Хант особенно заинтересован узнать ваше мнение по всей проблеме в целом».

Но в действительности тот вечер закончился несколько иначе. Во время последней тяжелой паузы в клубе «Игроки» было только слышно, как архитекторы потягивают коньяк и выпускают клубы дыма. То, что предложил Бернэм, было заманчивым – против этого архитекторы не возражали, и никто из них не сомневался, что представитель Чикаго не кривит душой, описывая фантастически красивые места вокруг будущих лагун и дворцов; но существующая реальность – дело несколько иное. Решить вопрос может только знакомство с реально существующей ситуацией, для чего необходимо совершить длительную поездку, а после этого еще и принять в расчет бессчетное количество других трудностей, связанных с тем, что строительство комплекса будет проходить вдали от дома. Пибоди, однако, согласился участвовать в строительстве выставки, но Хант и другие согласия не выразили. «Они сказали, – как позже рассказывал Бернэм, – что им надо подумать».

Они все-таки согласились приехать 10 января на встречу в Чикаго, чтобы еще раз обсудить положение дел и осмотреть выделенные участки земли.

Никто из архитекторов никогда не бывал в Джексон-парке. Бернэм знал, в каком запущенном виде пребывал парк, и нечего было рассчитывать на то, что в таком виде он сможет покорить чье-либо сердце. На этот раз присутствие Олмстеда было более чем необходимо. В скором времени и Рут тоже должен быть вовлечен в дело обработки архитекторов, которые хотя и уважали его, но весьма осторожно оценивали его возможности исполнять роль контролирующего архитектора. Так что ехать в Нью-Йорк ему было необходимо.

Из окна вагона небо бледно-свинцового цвета выглядело чистым. Несмотря на то что пульмановские вагоны были оборудованы тамбурами, тонкая, как пудра, ледяная изморозь оседала между вагонами и придавала поезду Бернэма такой вид, будто он прибыл оттуда, где царит настоящая зима. Вдоль железнодорожного полотна лежали поваленные ветром деревья.

* * *

Прибывшего в Чикаго Дэниела Бернэма встретил холодный и даже озлобленный прием городских архитекторов и членов совета директоров выставки, с негодованием воспринявших его отъезд из города – да еще в Нью-Йорк, в это забытое богом место – для того, чтобы переманить архитекторов для создания выставки. Негодование вызвало также и презрительное отношение к таким городским архитектурным знаменитостям, как Адлер, Салливан и Джинни. Салливан увидел в этом подтверждение того, что Бернэм не верит, что в Чикаго достаточно архитектурных талантов для самостоятельного устройства выставки. «Бернэм верил в то, что, возможно, окажет добрую услугу своей стране, поручив все работы исключительно архитекторам восточных штатов, – писал Салливан, – единолично уверовав в их непревзойденный уровень». Председателем Комитета по землеотводу и строительству был Эдвард Т. Джефферей. «На совещании в комитете Джефферей с необычайной деликатностью и тактом, – вспоминал Салливан, – убедил Дэниела, пришедшего на суд [93], включить западных архитекторов в свой список исполнителей».

Недолго посовещавшись, Рут и Бернэм выбрали пять чикагских фирм для участия в строительстве выставки и среди них «Адлер энд Салливан». На следующий день Бернэм побывал с визитами во всех этих фирмах. Четыре из них, позабыв о ранее уязвленных чувствах, сразу же приняли приглашения. И только «Адлер энд Салливан» отказались. Адлер встретил Бернэма в кислом настроении. «Я думаю, что он, Адлер, рассчитывал оказаться в том положении, в котором сейчас был я, – сказал Бернэм. – Он был явно раздосадован и практически на все отвечал «не знаю».

В конечном счете Адлер все же принял приглашение Бернэма.

* * *

На этот раз ехать в Нью-Йорк предстояло Руту. Целью поездки было участие в совещании директоров Американского института архитектуры; после совещания он должен был поехать на поезде в Атланту, чтобы проинспектировать строительство одного из зданий, которое вела их фирма. Во второй половине новогоднего дня 1891 года Рут находился в своем кабинете в «Рукери». Незадолго до его ухода один из сотрудников, проходя мимо кабинета, зашел к нему повидаться. «Он пожаловался на усталость, – вспоминал этот сотрудник, – и высказал желание уйти с поста ученого секретаря института. Это меня встревожило, ведь раньше никто никогда не слышал от него жалобы на то, что работы слишком много. Его тогдашнее состояние объяснялось повышенной физической усталостью, и хотя еще до ухода домой он стал веселым и бодрым, каким бывал всегда, такая внезапная усталость должна была вызвать обеспокоенность, особенно в свете последующих событий».

* * *

В Нью-Йорке Рут дал архитекторам многократные и твердые заверения, что никоим образом не будет вмешиваться в их проекты. Несмотря на весь его шарм («Чикаго интер оушн» однажды назвала его «вторым Чонси Митчеллом Депью по части послеобеденного юмора и острословия»), ему не удалось заразить архитекторов своим энтузиазмом, и он уехал из Нью-Йорка в Атланту с чувством такой же обеспокоенности, с которой уезжал из Нью-Йорка Бернэм за две недели до того. Поездка на юг не прибавила ему бодрости и не улучшила настроения. Гарриет Монро видела его по возвращении в Чикаго. Вид у него был угнетенный, сказала она, «своим видом и поведением мужчины с востока, по его мнению, проявили явное равнодушие и полное неверие в то, что какие-либо совместные дела с бизнесменами западных штатов могли бы развязать руки искусству на тот манер, который он описывал и который обещал архитекторам. Эта мечта была слишком экстравагантной, чтобы быть реализованной, а они проявляли исключительное упорство, когда дело касалось внешнего вмешательства, препятствий и затруднений в процессе реализации проектов; иными словами, они были практически уверены, что вмешательства, большие и мелкие, будут неизбежны».

Рут был усталым и унылым. Он сказал Монро, что просто не смог заинтересовать этих людей. «Он чувствовал, что это была самая большая возможность, когда-либо предоставленная человеку его профессии в этой стране, а он не смог заставить их оценить ее», – сказала она. «Архитекторы все-таки решили приехать в Чикаго на январскую встречу, – сказал он ей, – но обещали это без какого-либо намека на энтузиазм; выставка так и не проникла в их сердца».

* * *

5 января 1891 года Комитет по землеотводу и строительству уполномочил Бернэма предложить жалованье всем десяти архитекторам и выплатить каждому по 10 тысяч долларов (что составляет 300 тысяч долларов по сегодняшнему курсу). Это была очень щедрая плата, притом что Бернэм обязывал их всего лишь предоставить рабочие чертежи и совершить несколько поездок в Чикаго. Бернэм и Рут будут наблюдать за ходом строительства и решать мелкие непринципиальные вопросы, которые постоянно преследуют архитекторов. Никакого вмешательства в их творчество не будет.

Архитекторы с востока дали предварительное согласие, но озабоченность их явно не уменьшилась.

К тому же никто из них так еще и не видел Джексон-парка.

Отель для выставки

Холмсом овладела новая идея – превратить построенное здание в отель для приехавших посмотреть Всемирную Колумбову выставку. Конечно, его отель не будет столь роскошным, как «Палмер хаус» или «Ришелье» – это будет достаточно комфортабельное и достаточно недорогое жилье, способное удовлетворить гостей определенного уровня и на которое можно получить страховой полис от пожара. После закрытия выставки он намеревался поджечь здание, чтобы получить страховку – для него это будет подарком судьбы, – а также уничтожить все излишние «материалы», которые могут остаться в тайниках, хотя, в строгом соответствии со своими правилами, он примет все возможные меры, чтобы в здании к тому времени не оставалось бы ничего, что могло бы послужить уликой или инкриминирующим фактом. Но дело в том, что заранее всего не предвидеть. В самый решительный момент очень легко допустить какую-либо ошибку и забыть о какой-либо мелочи, обнаружив которую толковый детектив сможет, в конечном счете, отправить его на виселицу. Но обладала ли чикагская полиция талантами, позволяющими раскрывать дела подобным образом? Национальное детективное агентство Пинкертона [94] было в этом смысле наиболее опасной структурой, но его сотрудники в последнее время, казалось, основную свою энергию расходовали на борьбу с забастовщиками на угольных разрезах и сталелитейных заводах по всей стране.

И на этот раз Холмс, не прибегая к услугам сторонних архитекторов, начал в начале 1891 года проводить необходимое обновление здания, и вскоре плотники уже вовсю трудились на втором и третьем этажах. И снова ранее придуманный Холмсом метод разделения заданий и последующего увольнения рабочих оправдал себя. Естественно, в полицию не обратился ни один из обманутых Холмсом работников. Патрульные полицейские из нового участка, созданного в Чикаго на Вентворт-стрит, каждый день проходили мимо здания Холмса. Полицейские, не испытывавшие каких-либо подозрений, относились к хозяину дружественно и даже покровительственно. Холмс знал каждого патрульного по имени. Чашка кофе, бесплатная еда в ресторане, отличная черная сигара – полисмены ценили подобные проявления дружеского отношения и щедрости.

Холмс, однако, начинал чувствовать растущее давление кредиторов, особенно дилеров, продавших ему мебель и велосипеды. У него еще не иссяк шарм, помогавший морочить им головы и выражать соболезнование по поводу того, что им никак не удается установить местонахождение Х. С. Кэмпбелла, эксклюзивного хранителя документов, оформленных при покупке, но Холмс понимал, что терпение кредиторов скоро лопнет, и даже сейчас испытывал немалое удивление от того, что они не применяют к нему более жестких средств воздействия, поскольку дело зашло уже довольно далеко. Его методы были слишком новыми, его квалификация была на высшем уровне; люди вокруг него были так наивны, будто они впервые в жизни столкнулись с надувательством. На каждого бизнесмена, который сейчас отказывался продавать ему товары, находилось больше дюжины таких, которые готовы были лебезить перед ним и принимать его расписки, скрепленные подписью Х. С. Кэмпбелла или гарантированные активами компании «Уорнер. Производство гнутых изделий из стекла». Когда на него «наезжали» и он чувствовал, что этот конкретный кредитор готов использовать предусмотренные законодательством действия, вплоть до применения насилия, Холмс оплачивал его счета наличными, используя деньги, добытые путем других подобных афер, таких как сдача внаем комнат и магазинов, продажа лекарств, и самого последнего предприятия – компании по заказу и поставке лекарств по почте. Копируя быстро растущую в центральном Чикаго империю Аарона Монтгомери [95], Холмс начал продавать поддельные лекарства, которые, по его уверениям, излечивали алкоголизм и облысение.

Он никогда не проходил мимо новых финансовых возможностей, а сейчас проявлял в этом деле особое внимание, потому что знал, насколько бы ни уменьшил он стоимость работ, платить все равно придется, по крайней мере, за перестройку здания. Когда двоюродный дедушка Мирты, Джонатан Белкнэп из Биг-Фут-Прерии, штат Иллинойс, приехал с визитом в Уилмет, это дело, казалось, должно было решиться само собой. Белкнэп не был богачом, но он был состоятельным человеком.

Холмс начал чаще появляться в доме в Уилметте. Он покупал игрушки для Люси, драгоценности для Мирты и ее матери. Во время своих посещений он наполнял дом любовью.

* * *

Белкнэп никогда до этого не встречался с Холмсом, но знал о его неудачном браке с Миртой и уже приготовился к тому, чтобы невзлюбить этого молодого врача. При первой встрече Холмс произвел на него впечатление слишком спокойного и мягкого, но вместе с тем и слишком уверенного в себе человека, особенно если принимать в расчет его юный возраст. Вместе с тем его поразило, насколько сильно Мирта казалась увлеченной им, когда Холмс был рядом, и насколько ее мать, племянница Белкнэпа по жене, в буквальном смысле расцветала в присутствии Холмса. После нескольких встреч с Холмсом Белкнэп начал понимать, почему Мирта так сильно влюблена в этого человека. Он был симпатичным, ухоженным, хорошо одетым и говорил красивыми фразами. Взгляд его голубых глаз был чистым. При разговоре он слушал Белкнэпа с таким вниманием, которое невольно вызывало тревогу – как будто Белкнэп был самым обворожительным человеком в мире, а не просто старым дядюшкой из Биг-Фут-Прерии, приехавшим навестить родню.

Но Белкнэп все-таки не любил Холмса, хотя его в буквальном смысле обезоружили та прямота и искренность, с которыми Холмс попросил его подписать простой вексель на 2500 долларов, чтобы помочь заплатить за новый дом в Уилмете для него и Мирты, – и Белкнэп согласился. Холмс тепло его поблагодарил. Новый дом, вдали от родителей Мирты, возможно, как раз и был тем необходимым дополнением, что требовалось этой супружеской паре для того, чтобы покончить, наконец, с раздельной жизнью. Холмс обещал вернуть деньги сразу же, как только позволит финансовая ситуация в его бизнесе.

Вернувшись в Энглвуд, он немедленно подделал подпись Белкнэпа на втором векселе на такую же сумму, намереваясь использовать эти внезапно свалившиеся на него деньги на перестройку своего отеля.

Во время своего следующего посещения Уилмета Холмс пригласил Белкнэпа приехать в Энглвуд посмотреть его отель и только что выбранные участки под строительство Всемирной Колумбовой выставки.

Хотя Белкнэп немало прочитал о Всемирной выставке, он не имел желания осматривать места ее размещения, к тому же его не прельщала идея провести целый день в обществе Холмса. Пусть Холмс и был очаровательным и обходительным человеком, что-то в нем Белкнэпа настораживало. Но что именно, он понять не мог. Конечно, в последующие несколько десятилетий психиатры и их ученики почувствуют, что общество настойчиво требует от них описать с предельно возможной точностью, каким необычным свойством обладали люди, подобные Холмсу; это свойство делало их в глазах других людей участливыми и обворожительными и в то же время словно передавало смутное чувство, что какого-то важного элемента человечности недостает. Поначалу психиатры описывали это состояние как «моральное помешательство», а тех, кто проявлял это расстройство, как «моральных идиотов». Позднее они ввели термин «психопат», который использовался и в обычной прессе вплоть до 1885 года. «Пэлл Мэлл газетт» Уильяма Стида [96] назвала ее «новой болезнью», охарактеризовав следующим образом: «Ничто не свято для психопатов, кроме их собственной персоны и их собственных интересов». Спустя полвека доктор Харви Клекли в своем новаторском научном труде «Маска безумия» описал классического психопата как «искусно сконструированный рефлекторный механизм, который способен в совершенстве имитировать человеческую личность… Его имитация нормального во всех отношениях человека бывает настолько совершенной, что никто из специалистов, инспектирующих его в клинических условиях, не может выразить ни в научных, ни в обыденных терминах, почему или за счет чего он не является реальной личностью». Люди, проявляющие подобную форму ненормальности, станут на психиатрическом жаргоне именоваться «психопатами Клекли».

Когда Белкнэп ответил отказом на предложение Холмса, тот словно обмяк от обиды и разочарования. Поездка была необходимой, просто необходимой для Холмса, хотя бы лишь для того, чтобы поддержать его чувство собственной гордости и показать Белкнэпу, что он и вправду является состоятельным человеком и что вексель, выданный ему Белкнэпом, является самым надежным и безопасным вложением денег. Мирта тоже выглядела подавленной.

Белкнэп уступил. Во время поездки на поезде в Энглвуд Холмс рассказывал ему о том, что они видели за окном: о городских небоскребах, о реке Чикаго, о скотопрогонных дворах; Белкнэп с трудом переносил распространяемое ими зловоние, а Холмс, казалось, его вовсе не замечал. На вокзале в Энглвуде они вышли из поезда.

Движение в городе было оживленным. С интервалами в несколько минут прибывали и убывали поезда. Конные экипажи с пассажирами двигались на восток и на запад по Тридцать шестой улице, прокладывая дорогу среди многочисленных колясок и подвод. Везде, куда бы ни посмотрел Белкнэп, он видел строящиеся дома. Масштабы должны были еще более увеличиться, а темпы повыситься, поскольку предприниматели готовились к ожидаемому наплыву посетителей выставки. Холмс посвятил его в свои планы. Он провел его по своей аптеке с мраморными прилавками и стеклянными емкостями, которые были наполнены растворами удивительных цветов, а потом повел гостя на второй этаж, где познакомил с управляющим зданием Патриком Квинландом. Холмс провел Белкнэпа по всем многочисленным коридорам здания, описывая, как все будет выглядеть, когда откроется отель. Сама планировка здания показалась Белкнэпу странной, а многочисленные переходы, ведущие неизвестно куда, производили гнетущее впечатление.

Холмс спросил Белкнэпа, не хотел бы он подняться на крышу и с нее посмотреть стройку, дела на которой шли полным ходом. Белкнэп отказался, притворно сославшись на то, что в его возрасте уже нелегко взбираться наверх, преодолевая столько ступенек.

Холмс уговаривал его, соблазняя тем, что с крыши ему откроются потрясающие виды Энглвуда и что, возможно, он даже увидит расположенный на востоке Джексон-парк, где скоро начнется возведение ярмарочных построек. Белкнэп снова отверг его предложение, на этот раз более решительно.

Тогда Холмс подошел к осуществлению задуманного им с другой стороны. Он предложил Белкнэпу переночевать в его здании. Поначалу Белкнэп отклонил и это предложение, но, чувствуя неловкость из-за того, что он и так уже обошелся с Холмсом невежливо, отклонив его предложение подняться на крышу, согласился.

Наступило время отхода ко сну, и Холмс отвел Белкнэпа в одну из комнат второго этажа. Вокруг газовых фонарей, установленных в произвольном порядке в разных местах коридора, подрагивали сферы зыбкого света. Остальное лежало во тьме. Комната, уже обставленная мебелью, выглядела достаточно комфортабельной; окно выходило на улицу, на которой, несмотря на поздний час, царило оживление. Насколько мог судить Белкнэп, он и Холмс были сейчас единственными обитателями здания. «Перед тем как лечь в постель, – рассказывал Белкнэп, – я самым тщательным образом закрыл дверь».