Дьявол в Белом городе. История серийного маньяка Холмса

Вскоре доносившиеся с улицы звуки стали менее громкими; слышались в основном грохот поездов да цокот подков по мостовой и скрип колес припозднившегося экипажа. Белкнэпу не спалось. Он лежал, глядя в потолок, по которому пробегали световые волны от висящего за окном уличного фонаря. Так он пролежал несколько часов. «Через некоторое время, – вспоминал Белкнэп, – я услышал, как кто-то пробует открыть дверь моей комнаты, а потом до моего уха донесся звук ключа, вставляемого в замочную скважину».

Белкнэп подал голос, спросив, кто там за дверью. Наступила тишина. Затаив дыхание, он стал прислушиваться и услышал из коридора шум удалявшихся шагов. Он был уверен, что поначалу за дверью находились два человека, и сейчас один из них ушел. Он снова подал голос. На этот раз ему ответили, и Белкнэп узнал голос Патрика Квинланда, управляющего зданием.

Квинланд хотел войти к нему.

«Я отказался открывать ему дверь, – рассказывал Белкнэп. – Некоторое время он настаивал, пытался меня уговорить, а потом ушел».

Оставшуюся часть ночи Белкнэп провел без сна.

Вскоре он раскрыл мошенничество Холмса. Тот извинился, объясняя свой поступок крайней нуждой в деньгах, и его оправдания звучали настолько красноречиво и убедительно, что Белкнэп смягчился, хотя его недоверие к Холмсу сохранилось. И только впоследствии Белкнэп понял, почему Холмсу так сильно хотелось показать ему крышу своего строившегося здания. «Согласись я подняться на нее, – объяснял Белкнэп, – его мошенничество не было бы раскрыто, потому что раскрывать его было бы некому. Но на крышу я не полез, – сказал он и добавил: – Боюсь высоты».

* * *

По мере того как плотники и штукатуры достраивали здание, Холмс стал уделять внимание одной важной конструктивной особенности. Он рисовал многочисленные эскизы возможных конструкций, основанные на наблюдениях за работой подобных устройств, потом придумал такую конфигурацию, которая казалась ему работоспособной: большой ящик из огнеупорного кирпича прямоугольной формы глубиной примерно восемь футов, высотой и шириной около трех футов, установленный внутри второго ящика, сложенного из того же самого материала; между ящиками существовал воздушный зазор, в котором горело пламя масляных горелок. Внутренний ящик должен был служить чем-то типа продолговатой печи для обжига и сушки. Хотя он никогда до этого не строил печей для обжига и сушки, он был убежден, что такая конструкция позволит создавать температуру, способную превращать в пепел содержимое внутреннего ящика. Такая печь будет способна ликвидировать любые запахи, исходящие из внутреннего отделения, что было особенно важно.

Он наметил установить эту печь в подвальном этаже и нанял для выполнения этой работы каменщика по имени Джозеф И. Берклер. Холмс сказал каменщику, что намерен использовать эту печь для производства и изгиба листового стекла для компании «Уорнер. Производство гнутых изделий из стекла». Согласно инструкции Холмса, Берклер добавил в конструкцию некоторое число компонентов, сделанных из стали. Работал он быстро, и скоро печь была готова для первого опробования.

Холмс зажег горелку. С шипящим хлопком полыхнуло пламя. Волна теплого воздуха, вырвавшаяся из камеры, устремилась к дальней стене подвального этажа. Запах не полностью сгоревшего масла заполнил весь подвальный этаж.

Но опробование разочаровало Холмса. Во внутреннем контуре не создавалась такая температура, на которую он рассчитывал. Подрегулировав горелку, Холмс предпринял новую попытку, но результаты оказались практически такими же, что и в первом случае.

Порывшись в городском справочнике, он нашел адрес компании, занимающейся производством печей, и договорился о встрече со специалистом. Придя на нее, Холмс представился основателем кампании «Уорнер. Производство гнутых изделий из стекла». Если по какой-либо причине у руководства компании по производству печей возникла бы необходимость проверить, существует ли на самом деле «Уорнер. Производство гнутых изделий из стекла», все, что им надо будет для этого сделать, так это заглянуть в справочник Энглвуда, выпущенный в 1890 году, и найти в нем эту компанию, в качестве владельца которой был указан Холмс.

Управляющий компанией по производству печей – его фамилия так и не была опубликована – решил посмотреть на проблему на месте и встретиться с Холмсом в его здании. Его принял молодой симпатичный мужчина, с почти изысканными манерами, внушавший собеседнику уверенность в устойчивости и процветании своего бизнеса. У него были пронзительные голубые глаза. Проект его здания, расположенного на теневой стороне, был по уровню явно ниже проектов строений, поднимавшихся повсюду на Тридцать шестой улице, но само строение хорошо вписывалось в ландшафт района, переживающего период бурного роста. Для такого молодого человека владеть зданием размером с квартал уже само по себе было большим достижением.

Управляющий компанией последовал за Холмсом в его кабинет, расположенный на втором этаже, и здесь на приятном сквознячке, дувшем из угловых окон, изучил чертежи печи, придуманной Холмсом, который затем рассказал ему, что не смог обеспечить «необходимую температуру жара». Управляющий попросил показать ему печь.

«В этом нет необходимости», – ответил Холмс. Он не хотел причинять управляющему дополнительные хлопоты, Холмсу нужны были лишь его советы, за которые он заплатит согласованную заранее сумму.

Специалист по печам настаивал на том, что не может дать никаких рекомендаций без осмотра печи.

Холмс улыбнулся. Разумеется. Если специалист не возражает против того, чтобы потратить дополнительное время, он с радостью покажет ему печь.

Холмс провел гостя вниз по ступенькам на первый этаж, откуда по неосвещенному пролету лестницы они спустились в подвал.

Они оказались в большом помещении прямоугольной формы, тянувшемся по всей длине дома. Над ним проходили балки, а из пола торчали ряды опорных столбов. В полутемном пространстве виднелись баки, бочки, а также какие-то темные кучи, возможно, земли. Над длинным узким столом со стальной столешницей висела вереница незажженных ламп; у ближнего края стояли два потрепанных кожаных саквояжа. Подвал был похож на шахту, а пахло в нем, как в операционной.

Специалист осмотрел печь. Он обратил внимание на то, что ее внутренняя камера, футерованная огнеупорным кирпичом, спроектирована так, чтобы удерживать пламя внутри, не позволяя ему контактировать с наружным контуром. Кроме этого, он заметил два отверстия на верхней плоскости внутреннего ящика, что давало возможность газам перетекать из него в горящее вокруг пламя, в котором эти газы будут сгорать. Конструкция печи была весьма интересной и, похоже, работоспособной, хотя про себя он отметил, что форма и размеры печи не подходили для гибки стеклянных листов. Внутренний ящик был слишком мал, чтобы вместить широкий лист оконного стекла, а именно такие стекла и устанавливались сейчас в витринах магазинов по всему городу. В общем, он не заметил в конструкции печи ничего необычного, как не заметил никаких трудностей и в том, чтобы повысить ее рабочие характеристики.

Он вернулся с бригадой рабочих, которые установили более мощную горелку, которая обеспечивала температуру в печи до трехсот градусов по Фаренгейту. Холмс, казалось, был вполне доволен.

И только впоследствии этот специалист по печам все-таки догадался, что эта печь с ее необычной формой и необходимостью поддерживать высокую температуру идеально подходит для совершенно другой цели. «Фактически, – признал он, – общая компоновка этой печи не отличалась от компоновки печей, используемых в крематориях для сжигания тел умерших, а с учетом внесенных нами улучшений абсолютно никакого запаха не будет попадать из печи в атмосферу».

Но опять-таки, все это раскроется позже.

* * *

Холмс снова стал подолгу отсутствовать в Уилмете, однако он регулярно присылал деньги, чтобы Мирта и их дочь могли жить безбедно. Он даже застраховал жизнь дочери, поскольку дети, как известно, такие хрупкие и непрочные создания, что могут покинуть этот мир в мгновение ока.

Бизнес его был успешным. Компания по продаже лекарств по почте приносила ему на удивление большие доходы в форме наличных денег, и он уже начал подумывать о расширении ее деятельности за счет последних достижений медицины – метода лечения алкоголизма, разработанного врачом по имени Кили из Дуайта, штат Иллинойс. Аптека, расположенная в его новом здании, работала без сбоев и проблем, принося хорошую прибыль, хотя одна женщина, живущая по соседству, приметила, что Холмс вроде как испытывает трудности в удержании на рабочих местах молодых и, как правило, привлекательных женщин, которых он часто нанимает офисными служащими. Эти офисные служащие, как она видела, обладали общей и неприятной привычкой оставлять работу без уведомления, а подчас даже не утруждая себя тем, чтобы прихватить свои пожитки из занимаемых ими комнат второго этажа. В таком поведении девушек она видела тревожный симптом растущей тяги к тунеядству, свойственной молодым.

Работы по переустройству дома Холмса в отель продвигались медленно, с обычной чередой скандалов и последующих задержек. Холмс переложил заботы, связанные с поиском и последующей заменой рабочих, на трех своих помощников – Квинланда, Чеппела и Питзела, которые практически без труда находили новых людей после каждого запланированного оголения строительства. Тысячи рабочих, уволившихся с прежних мест работы, хлынули отовсюду в Чикаго, надеясь найти работу на строительстве выставки, но слишком многим рабочим пришла в голову эта мысль, и результатом стало появление огромной армии людей, готовых к работе – любой работе и за любую плату.

Внимание самого Холмса теперь было занято другими, более приятными делами. Судьба неожиданно ввела в его жизнь двух новых женщин. Одна из них, ростом почти шесть футов, обладала роскошным телом; другая, ее золовка, была милейшей молодой женщиной с черными волосами и прелестными черными глазами.

То, что высокая женщина приехала в сопровождении мужа и дочери, делало ситуацию намного более увлекательной.

Печальный ландшафт

Архитекторы восточных штатов выехали из Нью-Джерси в 16 часов 50 минут 8 января 1891 года в 6-м купе 5-го вагона поезда компании «Норт шор лимитед»; места в одном купе были заранее зарезервированы Хантом для того, чтобы они могли все время пути быть вместе. Олмстед приехал прошлой ночью из Бостона, чтобы ехать в Чикаго вместе с ними.

Путешествие было приятным: мощный комфортабельный поезд мчался по зимнему ландшафту, и в одном из его купе находились пять величайших деятелей архитектуры: они непринужденно болтали, шутили, выпивали, курили. Олмстед, пользуясь случаем, подробно описал Джексон-парк и всю историю взаимоотношений с многочисленными комитетами по разным вопросам выставки, которые на данный момент, похоже, обладали всей полнотой власти. Он уважительно относился к Бернэму за его искренность, прямоту и проявленные им качества руководителя, но в основном и, вне всякого сомнения, – за его знания и опыт в области архитектуры. Кроме этого, он много времени уделил изложению собственной точки зрения на ландшафт предстоящей выставки, в отношении которого у него также не было сомнений, при этом особенно подчеркивая свою уверенность в том, что Лесистый остров останется свободным от построек и сохранит свой изначальный вид.

Во время короткой остановки, за два часа до прибытия в Чикаго Маккин получил телеграмму о внезапной смерти своей матери, Сары Маккин, семидесяти восьми лет. Мать и сын были очень близкими друг другу людьми. Маккин покинул своих попутчиков и сел в поезд, идущий в обратном направлении.

Архитекторы прибыли в Чикаго поздним вечером в пятницу, 9 января, и на дилижансе доехали до отеля «Веллингтон», в котором Бернэм забронировал для них номера. Там к ним присоединился и Ван Брант, прибывший из Канзас-Сити. На следующее утро их ждали экипажи, которые повезли их в южную часть города в Джексон-парк. Рута с ними не было: он должен был в тот день вернуться из Атланты.

Поездка до парка заняла около часа. «Это был один из холодных зимних дней, – вспоминал Бернэм. – Небо заволокли тучи, а по озеру гуляли волны с гребешками пены».

Приехав в парк и выйдя из экипажей, архитекторы сразу оказались на морозном воздухе, в котором был отчетливо виден пар от их дыхания. Ветер поднимал в воздух тучи песчинок, коловших щеки, заставляя людей закрывать ладонями глаза. Они побрели, спотыкаясь о мерзлую землю. Хант, страдавший от подагры, морщился от боли и сыпал проклятиями; он, похоже, не верил тому, что слышал раньше. Олмстед с воспаленными деснами, измученный после бессонной ночи, хромал по причине давней травмы, полученной при аварии экипажа.

Они подошли к озеру, вода у берега была серой, но по мере удаления от него становилась все темнее и темнее, образовывая у линии горизонта черную ленту. Только морозный румянец на щеках мужчин и голубые глаза Бернэма и Олмстеда вносили хоть какое-то цветовое разнообразие в картину.

Олмстед наблюдал за реакцией архитекторов, время от времени встречаясь глазами то с тем, то с другим.

Архитекторы были потрясены… «Они пристально смотрели на окружающий ландшафт, – рассказывал Бернэм, – с чувством, близким к отчаянию».

Джексон-парк представлял собой квадратную милю заброшенной земли, по большей части лишенной древесной растительности, если не считать нескольких групп тесно стоящих друг к другу различного вида дубков – крупноплодного, болотного, красильного и шарлахового, – возвышающихся над спутанными низкорослыми и старыми зарослями дикой сливы и ивы. Доступная глазу часть этого земельного участка была по большей части занята песком, на котором кое-где виднелись кочки, покрытые водорослями или поросшие полевыми травами. Кто-то из писателей назвал этот парк «далеким и мерзким»; а его собрат – «песчаным обсевком заброшенной и пустынной земли». Ландшафт выглядел безобразным и отталкивающим, согласиться на него можно было лишь в том случае, если, кроме него, на земле ничего больше не было бы. Сам Олмстед так отозвался о Джексон-парке: «Если бы кто-то попытался найти самое непригодное место для парка в пределах городской черты, Джексон-парк был бы самой лучшей кандидатурой».

Фактически же этот земельный участок был даже хуже, чем казался на первый взгляд. Многие из росших на нем дубов погибли. Но в зимнее время тяжело отличить живое дерево от мертвого. Корневая система других дубов была сильно повреждена. Разведочное бурение показало, что земельный покров в парке состоит из верхнего слоя черной почвы глубиной примерно один фут, под которым находится слой песка глубиной два фута, а затем снова слой песка глубиной одиннадцать футов, но настолько сильно пропитанного водой, что, по словам Бернэма, «этот слой практически представлял собой плывун, в связи с чем это название употреблялось часто». Представители Чикаго знали, какие проблемы таит в себе такая почва; архитекторам, приехавшим из Нью-Йорка и привыкшим к твердым грунтам, эти проблемы не были знакомы.

Самым серьезным дефектом парка, по крайней мере на взгляд Олмстеда, принимавшего в расчет перспективу, было то, что береговая линия подвергалась более чем серьезным изменениям в течение года – в зависимости от изменения уровня воды в озере, который иногда достигал четырех футов. Такие колебания значительно усложнят озеленение берегов и намывных территорий. Если уровень воды в озере опустится, посетители выставки будут лицезреть непривлекательное оголившееся дно. Если уровень воды в озере поднимется слишком высоко, вода устремится на берег и погубит зеленые насаждения.

Архитекторы снова залезли в свои экипажи и по ухабистым парковым дорогам поехали к озеру со скоростью погребального кортежа и с таким настроением, будто и впрямь ехали на похороны. Бернэм писал: «Смешанное чувство подавленности и безнадежности буквально придавило тех, кто тогда впервые осознал масштабы и объемы работ по обсуждаемому предприятию и оценил неумолимо-суровые временные рамки выполнения работы… Через двадцать один месяц наступит день, в который, в соответствии с законом, принятым Конгрессом, должна состояться передача участка под строительство, и через короткий промежуток времени – двадцать семь с половиной месяцев – а именно 1 мая 1893 года, все строительные работы должны быть завершены, ландшафт приведен в окончательный вид, и выставочные экспонаты установлены».

Доехав до берега озера, архитекторы снова вылезли из экипажей. Пибоди из Бостона взошел на пирс. Повернувшись к Бернэму, он спросил: «Так вы хотите сказать, что намерены открыть здесь выставку в девяносто третьем году?»

«Да, – ответил Бернэм. – Мы намерены это сделать».

«Это невозможно», – сказал Пибоди.

Бернэм посмотрел на него. «Это уже решено», – ответил он.

Но даже он еще не осознал, да и не мог осознать того, что ему предстояло в будущем.

* * *

Рут вернулся в Чикаго как раз в то время, когда архитекторы были в Джексон-парке. В тот день ему исполнился сорок один год. Прямо с вокзала он пошел в «Рукери». «Он вошел в офис с веселым видом и шутками, – рассказывала Гарриет Монро, – и в тот же день получил заказ на строительство большого промышленного здания».

Но чертежник Пол Старрет, встретившийся с Рутом во второй половине дня в лифте, вспоминал, что Рут «выглядел больным». От его веселого настроения не осталось и следа. Он снова пожаловался на усталость.

* * *

Архитекторы вернулись из поездки обескураженными и в подавленном настроении. Они вновь собрались в библиотеке фирмы, где к ним присоединился внезапно оживший Рут. Он был вежливым, обходительным, много и беззлобно шутил. Бернэм был твердо уверен в том, что если кто-либо сможет повлиять на этих людей, заставить их отнестись к делу с желанием и даже со страстью, то этим человеком может быть только Рут. Рут пригласил всех приехавших в Чикаго архитекторов к себе на ужин и чаепитие на следующий день, в воскресенье, а затем поспешил домой, на Астор-плейс, чтобы увидеться, наконец, с детьми и женой Дорой, которая, по словам Гарриет Монро, лежала в постели «больная, почти умирающая» после недавнего выкидыша.

Рут рассказал Доре о своей хронической усталости и предложил нынешним летом обязательно исчезнуть из города, чтобы подольше отдохнуть. Последние месяцы были полны забот и волнений, приходилось много работать по ночам и часто выезжать на объекты. Он переутомился. Последняя поездка на юг никак не облегчила его душевное и телесное состояние. Он не мог дождаться 15 января, когда в конце недели архитекторы проведут заключительное совещание и разъедутся по домам.

«После 15-го, – сказал он жене, – я хоть немного освобожусь».

* * *

Архитекторы с востока и местные, чикагские, снова собрались этим вечером в университетском клубе на ужин, устроенный в их честь Комитетом по землеотводу и строительству выставки. Рут чувствовал себя слишком уставшим, чтобы присутствовать в клубе. Было ясно, что этот ужин должен помочь разжечь в душах архитекторов энтузиазм и показать гостям, что Чикаго намерен полностью выполнить все взятые на себя обязательства по устройству выставки. Это был первый из целого ряда последовавших за ним сказочно богатых и обильных банкетов, при взгляде на меню которых сразу же возникал вопрос, не хватит ли кого из руководящих деятелей города удар.

Стоило архитекторам появиться, как их сразу обступили репортеры. Архитекторы держались вежливо и доброжелательно, но были крайне немногословны.

Их посадили за большой стол в форме буквы Т, во главе которого сидел президент выставки, Лайман Гейдж, по правую руку от него сидел Хант, а по левую – Олмстед. Огромное число гвоздик и роз, розовых и красных, превратили столы в цветочные клумбы. Возле каждой тарелки лежали букетики. Все присутствующие были во фраках. За столом не было ни одной женщины.

Ровно в восемь часов вечера Гейдж взял Ханта и Олмстеда под руки и повел их из гостиной клуба в банкетный зал.

* * *

Устрицы.

Бокал или два бокала Монтраше.

Консоме из зеленой черепахи.

Амонтильядо [97].

Жареное филе сельди под соусом à la Maréchale.

Огурцы. Картофель à la Duchesse.

Вырезка à la Rossini.

Шато Лафит и Риннар Брют.

Донышки артишоков фаршированные.

Pommery Sec [98].

Шербет с коньяком и вишневым сиропом.

Сигареты.

Вальдшнеп на тосте.

Салат со спаржей.

Мороженое с кристаллизованным имбирем.

Сыры: пон-левек, рокфор. Кофе. Ликеры.

Мадера 1815 года.

Сигары.

* * *

Первым слово взял Гейдж. В своей торжественной речи он описал блестящее будущее предстоящей выставки и призвал великих людей, находящихся в банкетном зале, в первую очередь думать о выставке и в последнюю – о себе, утверждая, что только подчинение личных интересов общему делу обеспечит успех экспозиции. Его слова были встречены аплодисментами; лица присутствующих потеплели, а на некоторых появилось что-то вроде энтузиазма.

Следующим выступил Бернэм. Он описал свое собственное видение выставки и решимость Чикаго воплотить это в реальность. Он также призвал присутствующих к сплоченной работе в команде и к самопожертвованию. «Джентльмены, – сказал он, – 1893 год будет третьей знаменательной датой в истории нашей страны. Две предыдущие даты – 1776 [99] и 1861 [100] годы – это заслуга всех настоящих американцев, и сейчас я призываю вас послужить своей стране!»

На этот раз в банкетном зале как будто произошло извержение вулкана. «В тот вечер архитекторы уходили с банкета, словно солдаты единого воинского подразделения», – рассказывал Бернэм.

Однако объединение всех сил в боевые порядки было делом жителей Чикаго. На следующий день в доме Рута Гарриет Монро, встретив пришедших в гости архитекторов с востока, буквально отшатнулась от них. «Разговаривая с ними, я была поражена тем, насколько вялыми и апатичными они выглядели, – вспоминала она. – Вряд ли можно было рассчитывать на то, что постройка столь огромных и в то же время столь недорогих зданий вызовет восхищение: однообразно ровные площадки, выделенные под строительство в Чикаго, практически не позволяли использовать эффективные приемы группирования объектов; времени на подготовку и строительство было очень мало: эти и другие отрицательные моменты в основном и создавали у архитекторов ощущение того, что власть проявляет к выставке полное безразличие».

После чаепития Рут провожал гостей к их экипажам. Было темно и очень холодно. Вдоль Астор-плейс дул резкий ветер. Позже, вспоминая события, участники придавали большое значение тому факту, что Рут вышел на пронизывающий ночной холод в одном вечернем костюме, даже не набросив на плечи пальто.

Точка схода

После многих лет, потраченных на переезды из одного города в другой, на переходы с одной работы на другую, некий молодой ювелир по имени Ицилиус Коннер – он предпочитал, чтобы его звали Нед, – переехал в Чикаго со своей женой Джулией и их восьмилетней дочерью Перл и быстро понял, что Чикаго – это поистине город, где тебя на каждом шагу подстерегает удача. В начале 1891 года Нед уже работал управляющим ювелирного отдела, который располагался вдоль одной из стен в успешно работающей аптеке в южном районе города, на пересечении Тридцать шестой улицы и бульвара Уоллес. Впервые за всю взрослую жизнь Неда будущее сулило ему надежду на удачу.

Владелец этой аптеки, несмотря на свою молодость, был удачливым и предприимчивым человеком, истинным сыном века, и казалось, нацелился на еще больший успех, поскольку Всемирная Колумбова выставка должна была быть построена вблизи его дома, на расстоянии короткой поездки на омнибусе, в конце Тридцать шестой улицы. Ходили слухи, что прокладываемая сейчас дорога, которой даже придумали название «Аллея Л» (поскольку сооружаемая для нее эстакада будет иметь опоры в форме этой буквы, поставленной вверх ногами), протянется дальше на восток вдоль Тридцать шестой улицы до самого Джексон-парка и послужит еще одной транспортной магистралью для доставки будущих посетителей на выставку. Уже сейчас плотность движения на этой улице, казалось, достигла максимума, поскольку каждый день сотни горожан ездили на своих экипажах в парк, чтобы посмотреть на выбранное для выставки место. Но смотреть было пока практически не на что. Нед и Джулия считали парк безобразным, пустынным местом, где кроме куч песка и полувысохших дубов ничего не было, а вот Перл с увлечением пыталась ловить головастиков в лужах со стоячей водой. То, что на этой земле может возникнуть нечто удивительное, казалось невероятным, хотя Нед, как и большинство новых переселенцев в Чикаго, был готов признать, что этот город был совсем не похож на все места, где ему пришлось побывать прежде. Если какой-либо город и мог извлечь для себя выгоду за счет детально продуманного и широко распространяемого хвастовства, то таким городом был именно Чикаго. Новый работодатель Неда, доктор Г. Г. Холмс, казался превосходным воплощением того, что все называли «чикагским духом». Быть таким молодым и уже владеть зданием, протянувшимся на целый квартал, – подобное было невозможно ни в одном из мест, где Неду довелось жить прежде. А здесь это казалось совершенно обычным делом.

Семейство Коннеров проживало в квартире на втором этаже, рядом с квартирой, которую занимал сам доктор Холмс. Их квартира была не из самых лучших, но жить в ней было приятно и весело, к тому же в ней было тепло, а место работы находилось совсем рядом. Плюс к тому Холмс предложил Джулии работу в аптеке и обучал ее ведению приходно-расходных книг. Позже, когда восемнадцатилетняя сестра Неда, Гертруда, приехала в Чикаго, Холмс предложил работу и ей – в своей недавно созданной компании по продаже лекарств через почту. Имея три зарплаты, семейство вскоре смогло позволить себе перебраться в собственный дом, на одной из широких, покрытых щебенкой улиц Энглвуда. Они без труда смогли приобрести велосипеды и совершать поездки к театру Тиммермана [101], расположенному на их улице.

Однако одно обстоятельство доставляло Неду беспокойство. Холмс, как ему казалось, уделял слишком большое внимание Герти и Джулии. С одной стороны, это было естественно и, в общем-то, привычно для Неда, поскольку обе женщины были очень красивыми: Герти – стройная брюнетка, а Джулия – высокая и отлично сложенная. Неду было сразу ясно без каких-либо сомнений, что Холмс из тех мужчин, которые любят женщин и которым женщины платят взаимностью. Красивых молодых женщин, казалось, тянуло в аптеку. Когда Нед пытался помочь им, их взгляды сразу становились отсутствующими, а лица безразличными. Но стоило Холмсу появиться в аптеке, как они моментально преображались.

Нед, всегда бывший обычным неприметным мужчиной, сейчас стал как бы частью интерьера, кем-то вроде зрителя своей собственной жизни. Только его дочь, Перл, относилась к нему, как всегда, со вниманием. А Нед с тревогой наблюдал, как Холмс обхаживает Герти и Джулию, пуская в ход улыбки, подарки и преувеличенно елейное славословие – особенно в адрес Герти, – и с какой радостью женщины реагируют на это. Стоило Холмсу отойти от них, они сразу становились мрачными и унылыми и даже позволяли себе проявлять капризность и раздражительность в обращении с клиентами.

Еще в большее замешательство приводило Неда то, как к нему изменилось отношение клиентов. И дело было вовсе не в том, что они ему говорили, а в том, что он читал в их глазах, когда они смотрели на него – что-то вроде сочувствия и даже жалости.

* * *

Однажды вечером Холмс попросил Неда оказать ему услугу. Он привел его в подвал и подвел к большому хранилищу, затем вошел внутрь, попросил Неда закрыть дверь и слушать его крики. «Я закрыл дверь и приложил ухо к щели, – вспоминал Нед, – но смог услышать лишь слабый и неотчетливый звук». Нед открыл дверь, и Холмс вышел из хранилища. Теперь Холмс попросил Неда войти внутрь и постараться кричать изо всех сил, так чтобы он сам смог оценить, какой силы звук будет проходить через дверную щель. Нед сделал то, о чем просил Холмс, но как только тот открыл дверь, пулей выскочил наружу. «Такого рода дела – это не по мне», – сказал он.

Зачем кому-то может понадобиться звуконепроницаемое хранилище – такой вопрос тогда не пришел ему в голову.

* * *

А вот у полиции были волнения другого вида – письма от родителей, визиты детективов, нанятых родителями, – но и то, и другое было мелкими эпизодами, тонувшими в хаосе, царившем в этом ведомстве. Пропажа людей, казалось, была в Чикаго чем-то вроде повседневного развлечения. Во всех частях города пропадало слишком много людей, что не позволяло проводить тщательное расследование, к тому же было задействовано слишком много сил, что мешало выявлять серийных преступников. Патрульные полицейские, многие из которых едва ли могли хоть на что-то годиться, назначались главами административных отделов. В штате было всего несколько детективов, а их возможности и квалификация были минимальными. А это подчас не позволяло им видеть даже то, что лежало на поверхности. Обычные исчезновения – польских девушек, мальчишек со скотопрогонных дворов, рабочих-итальянцев, чернокожих женщин – практически не привлекали внимания полиции. Только исчезновение богатых людей вызывало усиленную реакцию, но и здесь детективы могли мало что сделать помимо того, что посылать телеграммы в другие города да периодически посещать морги для сбора ежедневных данных о неидентифицированных трупах мужчин, женщин и детей. Сложившаяся ситуация, когда половина городских детективов была занята поиском пропавших людей, вынудила начальника центрального разыскного отдела объявить, что он рассматривает вопрос создания отдельной службы под названием «Отдел таинственных исчезновений».

Женщины и мужчины пропадали примерно в равных пропорциях. Фанни Мур, молодая девушка, приехавшая из Мемфиса [102], не вернулась в пансион, в котором она остановилась, и больше никто никогда ее не видел. Дж. У. Хайлиман однажды вышел с работы, сел в пригородный поезд и пропал; как писала «Трибюн», «пропал, словно его поглотила земля». Жители были уверены, что женщин насилуют, мужчин грабят, а их трупы бросают в воду реки Чикаго или в аллеях, вливающихся в Халстед-стрит [103] и в плотно укатанный участок Кларк-стрит [104] между перекрестками с улицами Полк-стрит и Тейлор-стрит, более известный офицерам-ветеранам как Шайенн. Обнаруженные тела отвозились в морг; если они оставались невостребованными, их следующим пристанищем становился анатомический амфитеатр в медицинском колледже на Раш-стрит или больница округа Кук, а уже оттуда трупы направлялись в лабораторию сочленения для выполнения тонких операций, связанных с освобождением костей и черепов от мышечных и соединительных тканей, их промыванием и отбеливанием. После этого следовала сборка скелетов для последующего использования врачами, демонстраций в анатомических музеях, а также частных коллекциях авторов научно-популярных книг. Волосы продавались на парики, одежду передавали в богадельни.

Это напоминало безотходное производстве на скотобойнях «Юнион»: в Чикаго ничего не шло в отходы.

Один