Помоги проекту - поделись книгой:
«Уместность»
Ничего… Сколько было энергии, сколько бравады, и вот теперь – ничего. Шел июль 1890 года, и прошло почти шесть месяцев с того дня, когда Конгресс США проголосовал за проведение Всемирной Колумбовой выставки в Чикаго, но сорок пять членов совета директоров выставки все еще так и не приняли решения о том, в каком месте города она должна быть построена. При голосовании в Конгрессе, когда ставкой на кону была гордость города, весь Чикаго, казалось, пел одним голосом. Его эмиссары похвалялись перед Конгрессом, что город выделит больший по размерам и более подходящий для устройства выставки участок земли – по сравнению с тем, что в состоянии предложить Нью-Йорк, Вашингтон или любой другой город страны. Однако теперь каждый район Чикаго настаивал на расположении выставки именно внутри его границ, и ожесточенные споры претендентов завели решение этого вопроса в глубокий тупик.
Комитет по вопросам отведения земли и строительства выставки, неофициально и не привлекая внимания публики, обратился к Бернэму с просьбой дать оценку участкам, предлагаемым для размещения выставки. С той же осторожностью и осмотрительностью комитет заверил Бернэма и Рута, что именно они, вне всяких сомнений, будут возглавлять архитектурное проектирование и строительство выставки. Для Бернэма каждая потерянная минута была подобна краже из и так уже предельно ужатого фонда времени, которым он располагал на устройство выставки. Окончательный закон о проведении выставки, подписанный президентом Бенджамином Гаррисоном, устанавливал 12 октября 1892 года Днем Посвящения [66] в честь знаменательного момента, произошедшего четыре столетия назад, когда Колумб впервые увидел Новый Свет. Формальное открытие, однако, откладывалось на период до 1 мая 1893 года для того, чтобы дать Чикаго больше времени на подготовку. Но даже и при таком раскладе Бернэм понимал, что бо́льшая часть выставки должна быть завершена ко Дню Посвящения, то есть к 12 октября. Значит, в его распоряжении оставалось всего двадцать шесть месяцев.
Один из друзей Бернэма, Джеймс Элсворт, состоявший в совете директоров, был настолько удручен и обеспокоен создавшейся ситуацией, что в середине июля во время своей деловой поездки в Мэн по собственной инициативе заехал в Бруклин, штат Массачусетс, в офис к Фредерику Лоу Олмстеду [67], чтобы попытаться убедить того приехать в Чикаго и оценить предлагаемые для строительства выставки земельные участки и, возможно, взять на себя проектирование выставочного ландшафта. Элсворт надеялся, что мнение Олмстеда – разработанный тем ландшафтный дизайн Центрального парка в Нью-Йорке обеспечил ему репутацию непревзойденного мастера – подтолкнет к принятию решения.
То, что именно Элсворт решился на такой шаг, имело определенное значение. Изначально он не был уверен даже в том, что Чикаго вообще следует претендовать на проведение Всемирной выставки. Он согласился войти в совет директоров исключительно из опасения, что устроители выставки ради того, чтобы удовлетворить непритязательные ожидания северо-восточной части страны, устроят «простую выставку в соответствии со смыслом, который несет в себе это слово». Он был уверен, что город в обязательном порядке должен защитить свою гражданскую честь организацией мероприятия, невиданного доселе в мировой истории, но эта цель, как он видел, ускользала из цепких рук Чикаго с каждым движением часовых стрелок.
Он предложил Олмстеду заплатить за консультации тысячу долларов (примерно тридцать тысяч долларов по сегодняшнему курсу). Это были его собственные деньги, и официальных полномочий на то, чтобы нанять Олмстеда на выполнение такой работы, у него не было, но эти два обстоятельства Элсворт Олмстеду не раскрыл.
Олмстед от предложения отказался. Архитектурным проектированием выставок он не занимался. Более того, он сомневался, что найдется кто-либо, кто за оставшееся время сможет честно выполнить такую работу. Для того чтобы разработать необходимые ландшафтные эффекты, требуются не месяцы, а годы, даже десятилетия. «Я всю свою жизнь обдумываю отдаленные во времени эффекты и всегда приношу им в жертву моментальные успехи и рукоплескания, – писал он. – При планировании Центрального парка мы решили не думать о результатах, которые могут быть реализованы раньше, чем через сорок лет».
Элсворт настаивал на том, что задуманное городом Чикаго было намного более грандиозным, чем даже Парижская выставка. Он изобразил Олмстеду картину города мечты, спроектированного выдающимися американскими архитекторами, который по своим размерам будет как минимум на треть больше, чем Парижская выставка. Элсворт заверил Олмстеда, что, согласившись помочь, он сделает так, что его имя будет упоминаться среди создателей одного из величайших художественных творений этого века.
Слегка смягчившись, Олмстед сказал, что должен подумать, и согласился снова встретиться с Элсвортом через два дня, когда тот вернется из Мэна.
Олмстед все-таки обдумал предложение и уже начал видеть в экспозиции представившуюся ему возможность достичь того, к чему он долго и упорно стремился, но результаты такого стремления ни разу его не удовлетворили. Его карьерный рост обеспечился за счет незначительных, но систематических и постоянных результатов; он отказался от бытующего в свое время убеждения о том, что ландшафтная архитектура является просто своего рода амбициозным садоводством, и стал убежденным приверженцем идеи, что это не что иное, как отдельное течение среди изящных искусств, полноправная сестра живописи, скульптуры и градостроительной архитектуры. Олмстед ценил растения, деревья и цветы, но не за их индивидуальные свойства, а скорее за цвета и формы, которые они придают палитре. Обычные клумбы раздражали его. Розы переставали быть розами: они становились «вкраплениями белого и красного, видоизменяющими массы зелени». Его раздражало, что только некоторые люди, кажется, способны понять эффекты, которые он создавал так долго и с таким трудом. «Я проектирую и вижу перед собой тщательно и без спешки созданную аллею; чувствую ее мягкий, деликатный, задумчивый характер; форму рельефа, скрывающую диссонирующие элементы, и, наконец, дополняю проект подходящей растительностью». Слишком часто, однако, он, «возвращаясь на это место через год, находил все, сделанное им, в совершенно непригодном состоянии». А почему? А вот почему: «Моя жена буквально влюблена в розы»; «мне подарили несколько крупных норвежских елей»; «я испытываю слабость к белоствольным березам – такое дерево росло во дворе дома у моего отца, когда я был ребенком».
То же самое происходило и с важными городскими заказчиками. Он и Калверт Вокс [68] строили и совершенствовали Центральный парк с 1858-го по 1876 год, но впоследствии Олмстеду постоянно приходилось защищать парк от попыток предпринять с его ландшафтами что-то необдуманное, используя методы, которые он считал равносильными вандализму. Однако такое имело место не только в Центральном парке. Казалось, каждый парк подвергался подобному жестокому обращению.
«Предположим, – писал он архитектору Генри Ван Бранту [69], – что вы получили заказ построить большое здание настоящего оперного театра; и вот, когда строительные работы были почти завершены, а ваша схема внутренней отделки полностью разработана, вы получаете сообщение, что это здание будет использоваться по воскресеньям как баптистский табернакл [70] и что необходимо выделить место для установки громадного органа, а также для кафедры проповедника и купели. Затем, по прошествии некоторого времени, вы получите указание, что все построенное вами должно быть переоборудовано и меблировано таким образом, чтобы в некоторых его частях было можно разместить зал судебных заседаний, тюрьму, концертный зал, отель, каток на льду, хирургические клиники, цирк, выставку собак, зал для тренировок, бальный зал, железнодорожный вокзал и бойницу для стрельбы ядрами. Такое, – продолжал он, – практически всегда происходит с общественными парками. Прошу прощения, если я ошеломил или расстроил вас: для меня это причина, постоянно вызывающая злобу».
Олмстед был уверен, что ландшафтной архитектуре необходимы более широкие перспективы, которые, в свою очередь, должны привести к большей убедительности и правдивости. Он понимал, что выставка может этому способствовать, если этому мероприятию будет уделяться такое повышенное внимание, о котором говорил Элсворт. Он должен был оценить и свои выгоды, сопоставив их с предложенной ему оплатой. Его фирма на тот момент была загружена работой настолько плотно, что, как он писал, «мы все постоянно пребываем под давлением, будоражащим наши нервы, и окутаны облаками беспокойства». К тому же сам Олмстед становился все более подверженным различным заболеваниям. Ему было уже шестьдесят восемь лет, и он сильно хромал из-за несчастного случая, произошедшего несколько десятков лет назад с его экипажем; в результате левая нога Олмстеда стала на дюйм короче правой. Его мучили долгие приступы депрессии. У него были больные зубы, его мучили хроническая бессонница и невралгия лицевого нерва. Какой-то беспричинный громкий гул, возникавший время от времени у него в ушах, создавал трудности при разговоре с людьми. Но он все еще был переполнен творческими идеями, все еще постоянно пребывал в движении, хотя вечерняя поездка на поезде неизменно валила его с ног. Даже по ночам, лежа в постели, он часто не мог заснуть от ужасной зубной боли.
Однако же предвидение Элсворта оказалось верным. Олмстед обсудил все со своими сыновьями и с только что принятым на работу в его фирму Генри Сарджентом Кодмэном – «Гарри», – исключительно талантливым ландшафтным архитектором, почти сразу ставшим для Олмстеда надежным советчиком и почти партнером.
Когда Элсворт вернулся, Олмстед сказал ему, что изменил свое решение и примет участие в проекте.
Вернувшись в Чикаго, Элсворт поручил официальному руководству нанять Олмстеда на работу с подчинением напрямую Бернэму.
В одном из писем к Олмстеду Элсворт писал: «Моя позиция может быть сформулирована следующим образом: в деле, которым мы занимаемся, на карту поставлена репутация Америки, а также и репутация Чикаго. Как любой американский гражданин, вы в одинаковой степени должны учитывать оба этих фактора, содействуя успеху этого великого и невиданного доселе предприятия, а из разговоров с вами я знаю, что при разработке таких проектов, как этот, вы сразу берете всю ситуацию под контроль и не сужаете пределы своего участия».
Несомненно, именно это и подтвердилось, когда в последующих переговорах, предшествовавших заключению контракта, Олмстед – вести переговоры было поручено Кодмэну – оценил работу своей фирмы в размере 22 500 долларов (что составляет около 675 000 по сегодняшнему курсу) и получил их.
В среду, 6 августа 1890 года, спустя три недели после визита Элсворта в Бруклин, компания, занимавшаяся подготовкой выставки, телеграфировала Олмстеду: «Когда вы сможете прибыть сюда?»
Олмстед и Кодмэн приехали через три дня, утром в субботу, когда весь город буквально гудел от только что полученных окончательных результатов переписи, подтвердивших выдвинутую ранее версию, согласно которой Чикаго является вторым по численности населения городом Америки; правда, согласно данным окончательного подсчета, Чикаго обошел Филадельфию всего лишь на 52 324 человека. Эта радостная новость воспринималась как своего рода утешение в тяжелое летнее время. Ранее изнурительная жара буквально довела жителей до звероподобного состояния, убив семнадцать человек (в том числе и мужчину по имени Христос), и практически выставила жителей города лгунами и хвастунами перед Конгрессом, которые ранее утверждали, что летний сезон в их городе на редкость приятный – «прохладный и восхитительный», как описывала «Трибюн», «летом вы словно оказываетесь на курорте». Как раз перед тем, как город накрыла волна этого изнуряющего зноя, один начинающий молодой британский писатель опубликовал скандальное эссе о Чикаго. «Я видел этот город, – написал Редъярд Киплинг, – но больше не желаю видеть его. Там живут одни дикари».
Бернэма поразила молодость Кодмэна – на вид ему было около тридцати. Кодмэн должен был обладать несомненными выдающимися способностями, чтобы в столь молодом возрасте завоевать полное доверие одного из величайших американских ландшафтных дизайнеров. Взгляд его глаз цвета вулканического стекла был настолько пронзительным, что, казалось, способен прожигать отверстия в стали. Что касается Олмстеда, то Бернэма поразила хрупкость остова его тела, который, как казалось на первый взгляд, не в состоянии был удерживать столь массивный череп. Его голова, практически полностью облысевшая, окаймленная снизу спутанной белой бородой, походила на рождественский шар из слоновой кости, лежащий на слое мягкой стружки. Олмстед выглядел усталым из-за своих нескончаемых поездок, но взгляд его больших глаз оставался теплым и проницательным. Он хотел приступить к работе немедленно. А Бернэм наконец-то увидел человека, который понимает истинную цену каждой потерянной минуты.
Бернэму, конечно же, было известно о достижениях Олмстеда: Центральный парк на Манхэттене, Проспект-парк в Бруклине, площадки вокруг Корнельского и Йельского университетов, десятки других выполненных им проектов. Он знал и то, что до того, как заняться ландшафтной архитектурой, Олмстед был писателем и издателем, который многократно путешествовал по предвоенному Югу, изучая культуру и повседневную жизнь в условиях рабства. Олмстед прославился своими блистательными способностями исследователя, а также неутолимым интересом к этой работе, а кроме этого, и откровенной прямотой, которую со стойкой уверенностью выражал в присутствии людей, у которых не укладывалось в голове, что он стремится создавать не цветочные клумбы и декоративные сады, а создает то, что является продолжением пейзажа или ландшафта, виды, полные скрытых таинств, теней и полосок земли, разрисованных солнечным светом.
Олмстед со своей стороны знал, что Бернэм был ведущей силой в деле высотного строительства. Как говорили, Бернэм был деловым гением своей фирмы, Рут – художником. И именно в Бернэме Олмстед сразу почувствовал родственную душу. Бернэм был решительным, прямым, иногда даже резким, но в то же время сердечным; во время разговора он не спускал с собеседника пристального взгляда голубых глаз, который, по мнению Олмстеда, придавал словам Бернэма большую убедительность. Олмстед и Кодмэн, обсуждая ситуацию в Чикаго, согласились, что Бернэм – это тот человек, с которым они смогут работать.
Объезд города начался практически сразу, но его результаты едва ли можно было считать объективными. Бернэм и Рут не скрывали, что им особенно нравится один участок: Джексон-парк, расположенный на южной стороне Чикаго, к востоку от Энглвуда, на берегу озера. Как ни странно, Олмстеду был знаком этот участок земли. Двадцать лет назад по заказу членов городской комиссии по строительству Южного парка в Чикаго Олмстед изучил и Джексон-парк, и расположенный к западу от него Вашингтонский парк, а также и соединяющий их широкий бульвар, названный Мидуэй. В планах, разработанных им для комиссии, он предвидел преобразование участка, на котором впоследствии был разбит Джексон-парк, из песчаной пустыни с прудами стоячей воды в парк, не похожий ни на один из существующих в стране парков; в этом парке главными должны были стать вода и путешествия на лодках, а для этого необходимы были каналы, лагуны и затененные бухточки. Олмстед завершил работу над этими планами незадолго до Великого пожара 1871 года. В горячке восстановления и перестройки города властям Чикаго было не до реализации того, что сформировалось в сознании Олмстеда. Этот парк вошел в состав Чикаго во время присоединения прилегающих территорий в 1889 году, но тем не менее Олмстед видел, как мало изменилось это знакомое ему место. Он знал об изъянах этого места, о его
К тому же он знал, что Джексон-парк имеет нечто такое, чего не имеет больше ни один в мире город: расстилающуюся голубую плоскость озера Мичиган, а это может стать самым привлекательным и подходящим задним планом для выставки, планом, от которого любой человек пришел бы в восторг.
Во вторник 12 августа, всего через четыре дня после того, как он и Кодмэн прибыли в Чикаго, Олмстед представил совету директоров выставки свой отчет, который, вопреки его желанию, почти сразу получил всеобщую огласку. Олмстед составлял свой отчет в расчете на профессионалов, которые без возражений согласятся с тем, что Джексон-парк является приемлемым местом для устройства выставки, а поэтому основное внимание сосредоточил на описании предстоящих работ и последовательности их выполнения. Он был до крайности удивлен, узнав, что его доклад используется противниками его идеи строительства выставки в Джексон-парке, настаивающими на расположении ее в другом районе города.
Совет директоров обратился к нему с просьбой составить второй доклад. Олмстед представил его в понедельник, 18 августа, через четыре дня после подачи первого. Бернэм с великой радостью увидел, что в нем Олмстед представил на рассмотрение совета директоров именно то, что они рассчитывали от него получить.
Олмстед не был стилистом в литературном смысле. Предложения, в которых он излагал ключевые мысли, проглядывали в тексте, словно пятна утреннего солнечного света сквозь щели в заборе. Но его проза открывала перед читателем всю глубину и остроту его представлений о преобразовании окружающего ландшафта для того, чтобы произвести необходимое воздействие на сознание посетителей.
В начале доклада он изложил ряд принципиальных моментов и высказал несколько критических замечаний.
Прежде чем спорить о выборе места, писал он, группировки, придерживающиеся различных мнений по этому вопросу, должны признать, что для успеха выставки в первую очередь необходима совместная работа всех, участвующих в проекте, независимо от того, какое место для устройства выставки выберет совет директоров. «Необходимо – и это наша общая задача – изменить представление некоторых наших сограждан, согласно которому планируемая выставка – это всего лишь Чикагская выставка. Нет. Это Всемирная выставка, и Чикаго должен предстать перед всем миром в качестве избранного страной демонстратора стандартов, принятых в Соединенных Штатах Америки. Все, что может позволить себе Чикаго, – всего лишь выбрать самое лучшее место для размещения выставки, не принимая при этом в расчет особых интересов той или иной части города».
Каждый элемент ландшафта выставки, писал он, должен обладать одним «главным параметром, а именно уместностью:
Многие из предлагаемых мест устройства выставки выглядели более обустроенными по сравнению с другими. Еще больше можно было получить за счет присоединения к территории выставки участков с естественными ландшафтами, более красивыми, «чем большинство дорогостоящих и искусственно создаваемых ландшафтных украшений в форме декоративных садовых насаждений, террас, фонтанов и статуй – то есть тем, что должна придумать голова ландшафтного дизайнера и создать в натуре руки рабочих». Многие группировки, бившиеся за место размещения выставки, казалось, не замечали, что в Чикаго был «всего лишь один естественный объект неоспоримо местного характера, который мог бы придать проекту бо́льшую грандиозность, красоту или интерес. Таким объектом было озеро».
Озеро было красивым – цвет и плотность воды постоянно менялись, – но также оно являлось, на что указывал Олмстед, новинкой, способной придать проекту бо́льшую масштабность. Многие посетители выставки из центра страны, «прибыв сюда впервые в жизни, увидят необъятное водное пространство, уходящее за горизонт, впервые увидят корабль под парусом, а не пароход водоизмещением вполовину меньше тех, что они ежечасно видят входящими в гавань Чикаго и выходящими из нее; они впервые увидят на воде отражение света и облаков, наплывающих из-за горизонта – все то, чем можно любоваться почти каждый летний день, выйдя в городе на берег озера».
В следующем разделе отчета Олмстед рассмотрел четыре выделенных участка, которые могли бы рассматриваться в качестве кандидатов на устройство выставки: участок берега озера, расположенный выше Петли; два участка, расположенных во внутренней части города – одним из них был Герфилд-парк на западной оконечности Чикаго, и, разумеется, Джексон-парк.
Хотя сам Олмстед и отдавал предпочтение участку, расположенному в самой северной части города, он настаивал на том, что Джексон-парк может быть использован и «само пребывание в нем будет приятным, а этот фактор до настоящего времени вообще не учитывался при выборе места Всемирной выставки».
Олмстед не рассматривал всерьез участки, лежащие в глубине городской территории – из-за их ровного, монотонно плоского рельефа, а также из-за слишком большой удаленности от озера. Подвергая критике Герфилд-парк, он не преминул вновь выразить свою обеспокоенность тем, что в Чикаго никак не поддается решению вопрос о выборе места проведения выставки, что все более и более тревожит его, особенно если вспомнить беззастенчивую похвальбу руководителей города, когда они лоббировали в Конгрессе свой город.
«Вспоминая те горячие заверения на виду у всей страны по поводу обилия и привлекательности мест проведения выставки, которые мог предложить Чикаго; вспоминая те преимущества, которыми располагала Филадельфийская выставка столетия [71] и которые находились в непосредственной близости от места ее проведения; вспоминая те преимущества аналогичного характера, которыми могла бы располагать Всемирная выставка, будь местом ее проведения красивейшая Рок-Крик-велли в Вашингтоне, где Служба национальных парков совсем недавно создала Рок-Крик-парк; вспоминая, какие превосходные виды открывались из парка «Пэлисейдс» [72] вверх по течению реки Гудзон, с одной стороны, и красивыми берегами пролива Лонг-Айленд-Саунд [73], с другой, – это место предложил для организации выставки Нью-Йорк, – вспоминая все это, мы не можем не испытывать страха от того, что, выбрав место проведения выставки в глубине города, где полностью отсутствуют какие-либо элементы природного ландшафта, мы тем самым вызовем разочарование всей страны, а это, в свою очередь, даст повод для бесчисленных и отнюдь не ироничных упреков в адрес Чикаго по поводу данных прошлой зимой Конгрессу заверений о бесчисленном количестве
Выделения в тексте сделаны рукой самого Олмстеда.
Бернэм надеялся, что второй отчет будет способствовать тому, что решение в конце концов примут. Задержка буквально сводила его с ума, ведь время, отведенное на принятие решения, давным-давно истекло. Совет директоров, похоже, не понимал, что Чикаго рискует стать не только общенациональным, но и мировым посмешищем.
Недели шли за неделями.
В конце октября 1890 года вопрос выбора места все еще оставался нерешенным. Бернэм и Рут были заняты выполнением заказов, число которых постоянно росло. Они уже начали возведение по новейшей строительной технологии двух самых высоких чикагских небоскребов: Храма Союза христианских женщин – сторонниц сухого закона и здания Масонского братства высотой в двадцать один этаж, – самого высокого здания в мире. Фундаменты обоих зданий были практически готовы, и со дня на день должна была начаться закладка краеугольных камней. Учитывая архитектурную и строительную новизну, а также значимость возводимых зданий для города, закладка краеугольных камней превратилась в важную, даже несколько экстравагантную церемонию.
Сторонницы трезвости отмечали важное событие в жизни своего Союза на углу улиц Ласалль и Монро, рядом с десятитонным валуном черного нью-гемпширского гранита площадью семь квадратных футов и толщиной три фута. Здесь Бернэм и Рут присоединились к другим высокопоставленным лицам, среди которых была и миссис Франсез И. Уиллард, президент Союза, и Картер Генри Гаррисон, бывший мэр, у которого за плечами было уже четыре срока пребывания на этой должности и который вновь готовился к переизбранию. Когда Гаррисон появился в своей обычной черной шляпе с опущенными полями, как всегда набив карман сигарами, толпа встретила его приветственными криками. Особенно громко кричали ирландцы и члены профсоюзов, считавшие Гаррисона другом городских низов. Присутствие Бернэма, Рута и Гаррисона возле Камня сторонников трезвости было, мягко говоря, не вполне оправданным и даже вызывало иронию. Будучи мэром, Гаррисон постоянно держал в своем кабинете в мэрии пару коробок отличного «Бурбона». Высшие городские слои, состоявшие в основном из высоконравственных протестантов, видели в нем некое подобие городского сатира, терпимость которого к проституции, азартным играм и алкоголю способствовали тому, что городские районы, где процветали эти пороки – самой дурной славой пользовался Леви [74] (вотчина печально известного держателя питейного салона и грабителя Микки Финна), – достигли нового, более высокого уровня разврата и безнравственности. Рут имел репутацию бонвивана, про которого Луис Салливан однажды сказал, что это «светский человек, состоящий из плоти, причем по всей вероятности дьявольской». А Бернэм в дополнение к тому, что отслеживал кругосветное путешествие своей «Мадеры», каждый год разливал по бутылкам четыреста кварт [75] менее изысканных напитков, присылаемых ему одним из друзей, а также лично отбирал вина для винного погреба Союза Лиги.
Бернэм церемонно передал серебряный мастерок миссис Т. Б. Керз, президенту Ассоциации строительства храмов, счастливая улыбка которой позволяла предположить, что она либо не знает ничего об этих чудовищных привычках, либо желает в столь торжественный момент позабыть о них. Она зачерпнула немного известкового раствора, предварительно замешанного для выполнения этой церемонии, затем, сняв с тыльной стороны мастерка лишний раствор, нанесла его на нужное место на виду у многочисленных свидетелей. «Она пригладила раствор так, как отец иногда поглаживает рукой курчавую голову сына». После этого миссис Керз передала мастерок строгой миссис Уиллард, «которая взаимодействовала с раствором более сердечно и даже посадила несколько пятен на свое платье».
По словам кого-то из свидетелей, Рут, склонившись к своим приятелям, вполголоса предложил им закончить все поскорее и пойти пить коктейли.
А совсем рядом, в помещении распределительного склада «Чикаго интер оушн», уважаемой и широко читаемой газеты, молодой ирландский иммигрант – и верный сторонник Картера Гаррисона – завершал свой рабочий день. Его звали Патрик Юджин Джозеф Прендергаст. Он управлял группой шумных и бестолковых мальчишек-рассыльных, которых он ненавидел и которые платили ему тем же, что можно было без труда понять по их язвительным замечаниям и розыгрышам. Скажи этим мальчишкам, что Прендергаст сумеет однажды предсказать судьбу Всемирной Колумбовой выставки, они бы весело рассмеялись в ответ – ведь они считали Прендергаста самым жалким и несчастным человеком, какого только можно вообразить.
Ему было двадцать два года, и родился он в Ирландии в 1868 году, а в 1871-м его семья иммигрировала в Соединенные Штаты и в августе того же года перебралась в Чикаго, успев увидеть во всех подробностях Великий пожар. Он, по словам своей матери, всегда был «стеснительным и робким ребенком». Образование он получил в Чикагском институте «Де Ла Саль» [76]. Брат-адъютор, один из его учителей, говорил: «Во время учебы в школе он, оправдывая слова матери, был поистине замечательным ребенком: он был очень тихим и не принимал участия в играх других учеников в дневное время. Он обычно стоял где-нибудь поодаль. Судя по внешности этого ребенка, я склонен был думать, что с ним не все в порядке – мне казалось, что он нездоров». Папаша Прендергаст подыскал сыну работу – доставлять телеграммы в компанию «Вестерн Юнион», на которой мальчик продержался полтора года. Когда Прендергасту исполнилось тринадцать, его отец умер и мальчик лишился своего единственного друга. На время он, казалось, совсем выпал из жизни и из этого состояния выходил медленно. Он начал читать книги по законодательству и политическим наукам, стал посещать встречи клуба Единого налога [77], в котором увлекся идеями Генри Джорджа, в частности идеей, что частные землевладельцы должны платить налог – по существу земельную ренту, – что соответствовало бы основополагающему и верному принципу, гласящему, что земля принадлежит всем. На этих встречах Прендергаст заставлял себя принимать участие во всех беседах и обсуждениях, и однажды его даже вывели из зала. Матери он казался уже другим человеком: хорошо начитанным, живым, увлекающимся. Она говорила: «Неожиданно он проснулся, и у него заработала голова».
Фактически же его безумие только усилилось. В свободное от работы время он писал почтовые открытки, писал их десятками, сотнями, посылая их наиболее влиятельным людям города, высказывая в них мнение, что по своему статусу он является равным им. Он писал своему обожаемому Гаррисону и другим высокопоставленным политикам, включая и самого губернатора штата Иллинойс. Возможно даже, что и Бернэм, учитывая его новое, более выдающееся положение, получил от него почтовую открытку.
То, что Прендергаст был беспокойным молодым человеком, не вызывало сомнений, но то, что он может стать опасным, казалось невероятным. Любому, кто встречался с ним, он представлялся еще одной несчастной душой, сокрушенной и раздавленной нестихающим грохотом и мерзостью, царившими в Чикаго. Но Прендергаст имел большие надежды на будущее, которые он в основном связывал с одним-единственным человеком – Картером Генри Гаррисоном.
Он полностью и с готовностью посвятил себя кампании по выборам Гаррисона в мэры (хотя Гаррисон об этом даже и не подозревал), десятками посылая почтовые открытки и рассказывая всем, кто хотел его слушать, что Гаррисон – настоящий друг ирландцев и всех трудящихся, а значит, именно он и является самым подходящим кандидатом на эту должность.
Он верил, что когда Гаррисон, наконец, переизберется на свой пятый двухгодичный срок – было бы идеально, случись это в наступающих апрельских выборах 1891 года, – и пробудь он на этой должности до следующего переизбрания, в 1893 году, он вознаградил бы Прендергаста тем, что дал бы ему работу. Именно так и действовали чикагские политики. У него не было сомнений в том, что Гаррисон пройдет в мэры и спасет его, Прендергаста, от утренних морозов и злобных мальчишек-рассыльных: ведь сейчас, кроме этого, в его жизни не было ничего.
Среди наиболее прогрессивно мыслящих психиатров такой вид необоснованной убежденности был известен как галлюцинация, или заблуждение, связанное с недавно описанным умственным расстройством, названным «паранойей». К счастью, такие галлюцинации по большей части были не опасными для окружающих.
25 октября 1890 года место под строительство выставки все еще не было выбрано, и тут из Европы пришла тревожная новость, первый намек на то, что собираются силы, способные принести выставке больше вреда, чем волокита совета директоров. «Чикаго трибюн» сообщала, что растущие волнения на мировых биржах усилили озабоченность в Лондоне тем, что в ближайшем будущем возможна не только рецессия, но и всеобщая паника. Эти опасения немедленно начали лихорадить Уолл-стрит. Акции железнодорожных компаний пошли вниз, а стоимость акций компании «Вестерн Юнион» сразу подешевели на пять процентов.
В следующую субботу новости, подтверждающие обвалы на мировых биржах, пришли и по подводному кабелю, соединяющему Британию с Америкой.
В Чикаго еще до прихода этой новости брокеры провели немало времени, обсуждая странные погодные явления того утра. Какое-то необычное «грязно-мутное облачное покрывало» нависло над городом. Брокеры шутили, что этот унылый сумрак может быть предвестником приближающегося «Судного дня».
После прибытия первых телеграмм из Лондона шутки кончились. «Беринг бразерс энд компани», одна из мощных лондонских инвестиционных структур, оказалась на грани закрытия. «Эта новость, – сообщал корреспондент «Трибюн», – была просто невероятной». Банк Англии [78] совместно с синдикатом финансистов старались как можно быстрее собрать необходимые денежные средства для оказания помощи «Беринг бразерс энд компани» в выполнении ее финансовых обязательств. «Последовавшая за этим стремительная распродажа акций была чем-то ужасающим; в течение часа на бирже царила самая настоящая паника».
Бернэму, как и совету директоров выставки, эта волна финансовых потрясений показалась угрожающей. Если она и вправду означала начало истинной и всеобьемлющей финансовой паники, то момент для этого был самым неподходящим. Для того чтобы Чикаго мог выполнить свои хвастливые обещания превзойти Парижскую выставку и по масштабам, и по числу посетителей, город должен был взвалить на себя гораздо более тяжкое финансовое бремя, чем французы, и принять куда больший поток гостей – пока рекордсменом считалась Парижская выставка, привлекшая большее число людей, чем какое-либо другое событие мирного характера в человеческой истории. При самой благоприятной ситуации выигрыш первенства по числу посетителей выглядел как решаемая задача; при самой неблагоприятной ситуации это было вообще невозможно, в особенности учитывая, что Чикаго расположен внутри континента, а поэтому большинству посетителей выставки потребуется купить билеты на ночные поезда. Железнодорожные же компании заранее и твердо дали понять, что не намерены устанавливать какие-либо скидки на билеты в Чикаго на время проведения выставки.
В Европе и Соединенных Штатах появлялись корпорации, объявлявшие о своей неплатежеспособности, но их истинные намерения оставались на тот момент непонятными – если рассматривать это ретроспективно, то эти действия были правильными.
30 октября, в самый разгар нараставшей финансовой нестабильности, совет директоров выставки назначил Бернэма начальником строительства с зарплатой, равной 360 тысячам долларов по нынешнему курсу; Бернэм, в свою очередь, назначил Рута главным архитектором и Олмстеда главным ландшафтным дизайнером.
С этого момента Бернэм формально имел возможность начать строительство выставки, однако он все еще не располагал участком земли, на котором выставка должна была разместиться.
«Не надо бояться»
По мере того как увеличивалось число жителей Энглвуда, у Холмса росли объемы продаж тонизирующих средств и лосьонов. К концу 1886 года аптека работала спокойно, ровно и прибыльно. Его мысли в этот период снова обратились к женщине по имени Мирта З. Белкнэп, с которой он познакомился во время своих кратковременных наездов в Миннеаполис. Это была молодая блондинка с голубыми глазами и пышным телом, но больше красоты Холмса возбуждала окружающая ее аура ранимости и устремленности. Она сразу заняла господствующее положение в его мыслях – ее образ, ее чувственность не выходили у него из головы. Он приезжал в Миннеаполис якобы по делам и ничуть не сомневался в том, что добьется своего. Его веселило, что женщины как представительницы человеческой расы были все такими беззащитными, а также и то, что они верили, будто нормы поведения, которые внушали им в их спокойных и безопасных маленьких городках, таких как Алва, Клинтон и Перси, окажутся столь же действенными, когда они покинут свои пыльные, пропахшие керосином гостиные и начнут самостоятельную жизнь.
Но город быстро приучал их к настоящей жизни. Лучше всего было перехватывать их в самом начале восхождения к высотам свободы, по пути из маленьких городков, когда они, по сути дела, были безымянными, потерянными и их присутствие еще не было нигде зарегистрировано. Каждый день он видел, как они выходят из поездов, из вагонов канатной дороги, из двухколесных экипажей и при этом сосредоточенно всматриваются в листки бумаги, на которых наверняка был записан адрес места, куда им надо попасть. Хозяйки городских публичных домов отлично знали это и, как говорили, выходили встречать прибывающие поезда, неся с собой обещания теплоты и дружбы, откладывая важные детали на потом. Холмс обожал Чикаго, обожал в особенности за дым и грохот, которые безвозвратно обволакивали женщину, не оставляя ни малейшего намека на то, что она вообще когда-то существовала, лишь иногда оставляя в воздухе тоненькую струйку аромата ее духов, быстро растворяющегося в антрацитовом дыму и зловонных запахах гнилья и навоза.
Мирте Холмс казался пришельцем из другого мира, более возбуждающего, чем ее собственный. Она жила с родителями и работала конторщицей в музыкальном магазинчике. Миннеаполис был маленьким, сонным городком, в котором обосновалось множество шведских и норвежских фермеров с фигурами, похожими на кукурузные початки. Холмс был симпатичным, располагающим к себе и, по всей видимости, состоятельным человеком, а главное, он жил в Чикаго, самом страшном и притягивающем к себе городе. Уже при первой встрече он произвел на нее впечатление; взгляд его голубых глаз вселил в ее сердце надежду. Когда в тот первый день он вышел из магазина, а она смотрела, как пыль обильно оседает на то место, по которому только что ступали его ноги, собственная тусклая и однообразная жизнь показалась ей невыносимой. Время-то идет. Так дальше жить нельзя.
Когда от него пришло первое письмо, в котором он с почтением просил позволения ухаживать за ней, она почувствовала себя так, словно с нее вдруг слетело грубое, колючее одеяло. Он, приезжая в Миннеаполис по прошествии нескольких недель, рассказывал о Чикаго. Он описывал небоскребы и рассказывал, что такие дома с каждым годом становятся все более и более высокими. Он рассказывал ей веселые, но пугающие истории про то, что происходит на скотопрогонных дворах, как свиньи заходят по Мосту вздохов на подъемную платформу, где их задние ноги опутывают цепями, после чего свиньи, визжа, уносятся по висящему в воздухе настилу вниз в забойный цех – этот кровавый центр бойни. Рассказывал он ей и романтические истории: про то, как Поттер Палмер был так сильно влюблен в свою жену, Берту, что в виде свадебного подарка преподнес ей роскошный отель.
Существовали определенные правила ухаживания; хотя они были и неписаными, но каждая молодая женщина тогда знала их и сразу чувствовала, когда ухажер позволял себе их нарушать. Холмс нарушил все правила, нарушил решительно и без всякого стеснения, дав Мирте понять, что в Чикаго правила ухаживания совсем иные. Поначалу ее это напугало, но она быстро осознала, что возбуждение и чувство риска ей нравятся. Когда Холмс предложил ей стать его женой, она немедленно согласилась. Они поженились 28 января 1887 года.
Холмс не стал посвящать Мирту в то, что у него на тот момент уже была жена, Клара Лаверинг, по мужу миссис Герман Вебстер Маджетт. Через две недели после бракосочетания с Мартой он обратился в Верховный суд округа Кук штата Иллинойс с заявлением о разводе с Кларой Лаверинг. С его стороны это был отнюдь не добросердечный жест, целью которого было бы обеспечение незапятнанного прошлого обоим бывшим супругам. Он обвинил Лаверинг в супружеской неверности, что было серьезным обвинением. Однако затем он не предпринимал никаких действий по своему заявлению, и суд в конце концов закрыл дело по причине «отказа истца от возбуждения дела».
В Чикаго Мирта поняла, что истории Холмса о городе лишь в малой степени передавали его шик и опасную энергетику. Город походил на котлован, наполненный жаром раскаленного железа: повсюду поезда; постоянно звучат резкие, раздражающие звуки, но ведь они-то и напоминали ей о том, что наконец-то началась настоящая жизнь. В Миннеаполисе были вечная тишина и постоянные приставания со стороны неуклюжих мужчин, чьи пальцы походили на картофелины – они искали кого-либо, кто мог бы разделить с ними душевные страдания. То, что Холмс жил в Энглвуде, а не в самом Чикаго, поначалу ее разочаровало, однако и здесь она постоянно пребывала в состоянии душевной встряски, какой практически никогда не испытывала, живя дома. Они с Холмсом обосновались в квартире на втором этаже, где раньше жила миссис Холтон. Весной 1888 года Мирта забеременела.
Поначалу она помогала Холмсу в аптеке. Ей нравилось работать вместе с мужем, и она часто наблюдала, как он обслуживает покупателей. Ей доставляло удовольствие ловить спокойный взгляд его голубых глаз, а когда в процессе обычных в аптеке действий они случайно касались друг друга телами, она буквально млела от удовольствия. Ее восхищал тот шарм, который он проявлял, вручая каждому клиенту его покупку, и то, как он постепенно расположил к себе пожилых клиентов, все еще не забывших миссис Холтон. Она улыбалась (по крайней мере, сначала), наблюдая бесконечный строй входящих в аптеку молодых женщин, каждая из которых настоятельно требовала, чтобы ее проконсультировал именно сам доктор Холмс.
Мирта подметила, что под внешней теплотой и очаровывающей внешностью ее мужа скрывается бурлящий поток честолюбия и тщеславия. То, что он аптекарь, было для него чем-то вроде внешней оболочки. Ему больше подходил выбранный им для себя идеал: человек, сделавший себя сам, который благодаря усердной работе и постоянному самосовершенствованию преодолевает одну ступеньку за другой на пути в верхние слои общества. «Тщеславие было подлинной напастью в жизни моего мужа, – говорила впоследствии Мирта. – Он хотел достичь такого положения, которое обеспечило бы ему уважение и почет. Он хотел стать богатым».
При этом она утверждала, что амбициозность никогда не оказывала отрицательного влияния на его характер и никогда не отвлекала от роли супруга, а впоследствии и отца. У Холмса, клятвенно заверяла она, было доброе сердце. Он обожал детей и животных. «Он был прямо-таки неравнодушен к домашним животным: в доме постоянно жили собака или кошка, и он постоянно держал лошадь. Он мог часами играть с ними, обучать их различным трюкам, шумно и весело забавляться со своими питомцами». Он никогда не пил, не курил и не играл в азартные игры; всегда был очень нежным, и его невозможно было разозлить. «Я не думаю, что для семейной жизни можно было бы подобрать кого-либо лучше моего мужа, – говорила Мирта. – Я никогда не слышала от него дурного слова ни в свой адрес, ни в адрес моей мамы или нашей маленькой дочурки. Он никогда не бывал ни разгоряченным, ни раздраженным. Он всегда выглядел счастливым и беззаботным».
Однако с самого начала в их семейных отношениях чувствовалась некоторая напряженность. Холмс не проявлял враждебности к супруге; негатив исходил от Мирты, которой быстро надоели все эти молодые клиентки и то, как Холмс улыбался им, прикасался к ним и гипнотизировал своими голубыми глазами. Сначала она считала, что так он стимулирует клиенток на покупки, затем это стало портить ей настроение, а под конец она почувствовала ревность и обеспокоенность.
Ее растущий собственнический инстинкт не вызывал у Холмса чувства злобы. Скорее он считал изменения в ее поведении помехой, препятствующей его бизнесу – подобно тому, как капитан морского судна воспринимает айсберг как что-то, за чем нужно наблюдать и избегать столкновения. Наши дела идут настолько успешно, говорил он Мирте, что нам необходим помощник, который вел бы учетные книги. И она все больше и больше времени проводила в кабинете наверху, ведя переписку и оформляя счета аптечных складов. Она делилась своими невзгодами в письмах к родителям, а они летом 1888 года перебрались в Уилмет [79], штат Иллинойс, где поселились в отличном двухэтажном домике на Джон-стрит напротив церкви. Одинокая, печальная и беременная Мирта переехала к ним и там родила дочь, Люси.
Внезапно Холмс начал вести себя как верный супруг. Родители Мирты поначалу относились к нему холодно, но он сумел изменить их отношение к себе, выразив со слезами на глазах свое сожаление и продемонстрировав восхищение женой и ребенком, благодаря чему и добился успеха. «Такое поведение, – говорила Мирта, – подействовало как масло, вылитое на разбушевавшуюся воду, как часто говорила ему мать. Он был таким добрым, таким нежным и задумчивым, что мы забыли наши заботы и волнения».
Он попросил их простить его за длительные отлучки из дома в Уилмете. Слишком много дел накопилось в Чикаго. Судя по тому, как он был одет, и по количеству денег, которые оставил Мирте, он производил впечатление человека на взлете, а это, в свою очередь, имело большое значение для того, чтобы родители Мирты успокоились. Они, а с ними и Мирта, начали вести жизнь, временными вехами которой стали все более редкие визиты доктора Холмса, но когда он все-таки появлялся, он приносил с собой теплое отношение, подарки и практически не выпускал из рук маленькую Люси.
«Говорят, что дети куда лучше разбираются в людях, чем взрослые, – говорила Мирта, – а я никогда не видела ни одного ребенка, который не пошел бы к мистеру Холмсу и не остался бы охотно на его руках. Дети охотнее шли к нему, чем ко мне. А он был буквально без ума от детей. Часто, когда мы путешествовали и в нашем вагоне была семья с ребенком, он говорил «пойди и спроси, не дадут ли они нам на некоторое время своего ребенка», и, когда я приносила ему ребенка, он, забывая обо всем на свете, играл с ним, играл до тех пор, пока мать не звала ребенка к себе или пока я не замечала, что она собирается его позвать. Он часто забирал плачущих детей у матерей, и дети почти сразу либо засыпали, либо играли и были так счастливы, как могут быть счастливы только младенцы».
Энглвуд находился на подъеме, и Холмс видел в этом свой удачный шанс. Буквально сразу после того, как он завладел аптекой Холтонов, Холмс начал проявлять интерес к пустующему участку земли на противоположной стороне улицы. Наведя справки, он выяснил, что интересующий его участок находился в собственности у одной женщины, живущей в Нью-Йорке. Летом 1888 года он купил этот участок, предварительно решив зарегистрировать сделку на вымышленное имя «Х. С. Кэмпбелл». Вскоре после этого Холмс начал делать краткие записи и набрасывать эскизы здания, которое он планировал воздвигнуть на этом участке. Он не консультировался с архитекторами, хотя офис одного очень квалифицированного архитектора-шотландца по имени А. А. Фрейзер располагался в том же здании, где размещалась аптека Холтонов. Нанять архитектора означало бы раскрыть истинное предназначение этого строения, а оно внезапно и совершенно неожиданно родилось в его воображении.
Четкий архитектурный облик этого здания и его назначение возникли в его голове мгновенно, подобно копии чертежа, вытащенной из копировального аппарата. На первом этаже Холмс хотел разместить магазины розничной торговли, которые приносили бы ему доход, позволяющий нанимать на работу сколько угодно женщин; квартиры разместятся на втором и третьем этажах. Его личная квартира и большой офис займут угол второго этажа, выходящий окнами на пересечение Шестьдесят третьей улицы и бульвара Уоллес. Это были основные направления его плана. А самое большое удовольствие он находил в подробном обдумывании его деталей. Он рисовал эскиз деревянного покатого желоба, который из расположенного на втором этаже потайного места дойдет до подвального этажа. Он предполагал смазывать поверхность желоба тавотом. Он мысленно видел рядом со своим кабинетом комнату с камерой, железные стены которой будут воздухонепроницаемыми и вдобавок покрытыми слоем асбеста. Газовая горелка, закрепленная на одной стене, будет управляться из его чулана, так же как и другие газовые горелки, установленные во всех квартирах здания. В доме будет большой подвал с тайными камерами и расположенным под цокольным этажом помещением для хранения особо чувствительных материалов.
Чем больше Холмс обдумывал и прорисовывал, тем больше детализировалась конструкция здания и тем больше она удовлетворяла всем его намерениям и желаниям. Но пока дальше раздумий и мечтаний дело не шло. Он едва ли мог представить себе удовольствия, которыми будут заполнены все его дни, когда здание будет построено и женщины, настоящие женщины из плоти и крови, будут в нем ходить. Как всегда, подобные мысли возвышали его в собственных глазах.
Как он понимал, постройка такого здания будет непростой задачей. Он разработал стратегию, которая, как он полагал, не только отведет подозрения, но еще и сократит расходы на строительство.
Холмс поместил в газете объявления с приглашением плотников и подсобных рабочих. Вскоре рабочие с телегами начали рытье котлована. В окончательном виде выборка под фундамент напоминала гигантских размеров могилу, из которой и вправду тянуло могильным холодом, но это было кстати, поскольку так рабочие легче переносили изнурительную жару, которая все усиливалась. У строителей возникли проблемы с грунтом. Верхний слой почвы глубиной в несколько футов они сняли без труда, но расположенный под ним слой песка был влажным, из-за чего возникла необходимость укрепить досками боковые стенки котлована. Но вода все равно сочилась по стенам. Позднее в отчете чикагского строительного инспектора можно будет прочитать: «Отмечается неравномерная осадка фундамента; в отдельных местах она достигает четырех дюймов на участке в 20 футов». Каменщики выложили фундамент и возводили наружные стены; плотники в это время устанавливали внутренний каркас. По всей улице разносился визг ручных пил.
Холмс вел себя как требовательный заказчик. Когда рабочие пришли к нему за зарплатой, он, отругав их за скверную работу, отказался платить, хотя работу они выполнили хорошо. Они ушли ни с чем – или он сам их уволил. Он нанял вместо прежних рабочих других и обошелся с ними точно таким же образом. Строительство хотя и продвигалось медленно, однако затраты на него составляли лишь малую часть его настоящей стоимости. Большая текучесть рабочей силы обеспечивала еще и дополнительное преимущество: все особенности и секреты здания были известны минимальному числу людей. Какого-то рабочего нанимали на выполнение какой-то определенной работы – например, для того, чтобы установить газовые сопла внутри подвала, имеющего отдельный вход, – при этом задание, полученное рабочим, было строго конкретным и выглядело вполне рациональным или в худшем случае несколько необычным.
Но даже при этом каменщик по имени Джордж Баумен вспоминал работу у Холмса с содроганием. «Я не понимаю, что за человек Холмс, – говорил Баумен. – Я не проработал у него и двух дней, когда он вдруг, проходя мимо меня, спросил, не кажется ли мне работа слишком тяжелой, имея в виду укладку кирпичей. Он спросил, не прочь ли я заработать деньги более легким трудом, и я ответил, что, конечно же, не прочь. Через несколько дней он снова подошел ко мне и, показывая пальцем вниз на подвальный этаж, сказал: «Ты видишь там внизу мужчину? Так вот, это мой зять, и он меня не любит, так же как я не люблю его. Ну, ты, работая здесь, можешь без труда сбросить кирпич на голову этому парню, а я за это заплачу тебе пятьдесят долларов».
Это предложение вызывало особый испуг тем, как Холмс делал его: «Примерно в той же манере, в какой обращаются к приятелю с какой-то пустячной просьбой», – объяснил Баумен.
Хотел ли Холмс, чтобы Баумен действительно убил этого человека, неизвестно. Холмс для начала убедил бы этого «зятя» застраховать свою жизнь, а получателем страховой премии оформить Холмса. А возможно и такое: Холмс просто испытывал Баумена, чтобы выяснить, насколько полезным он может оказаться в будущем. Как бы то ни было, это был тест, который Баумен не прошел. «Я был настолько перепуган его словами, что не знал, как ему ответить, – вспоминал Баумен, – но не стал бросать кирпич и скоро ушел с этой стройки».
Однако Холмсу все-таки удалось найти трех мужчин, которых он в соответствии со своими стандартами смог считать заслуживающими доверия. Каждый из них проработал на Холмса в течение всего периода строительства, а когда здание было построено, оставался в контакте с ним. Одним из них был Чарльз Чеппел, механик, который жил рядом с больницей округа Кук. Он нанялся к Холмсу простым рабочим, но вскоре проявил себя настолько талантливым, что Холмс отнес его к разряду особо ценных людей. Другим был Патрик Квинланд, живший на углу Сорок седьмой улицы и бульвара Морган в Энглвуде до тех пор, пока не переехал в дом Холмса в качестве смотрителя. Он был мужчиной почти сорока лет, маленького роста, постоянно дергавшимся, с жесткими кудрявыми волосами и рыжими усами.
Третьим и наиболее важным был Бенджамин Питзел, плотник, поступивший на работу к Холмсу в ноябре 1889 года вместо уволившегося рабочего Роберта Латимера, который перешел на должность привратника в железнодорожную инспекцию, расположенную напротив аптеки Холмса. Сначала Питзел, по словам Ламитера, приглядывал за лошадьми, занятыми на строительстве здания, но потом стал помощником Холмса по всем вопросам. Между Холмсом и Питзелем установились тесные отношения – настолько тесные, что Холмс даже оказал ему услугу, причем отнюдь не бесплатную. Питзел был арестован в Индиане при попытке всучить фальшивые чеки. Холмс внес за него залог, которого лишился, когда Питзел, как они и запланировали, не явился на судебное разбирательство.
У Питзела были мягкие черты лица и заостренный, четко очерченный подбородок. Его можно было посчитать симпатичным, если бы не какая-то худоба, какая бывает у изголодавшегося человека, и манера опускать веки глаз так, что они прикрывали верхние края радужек. «Если бы мне пришлось давать его словесный портрет, – говорил Холмс, – я сказал бы, что это мужчина ростом под шесть футов (самое малое пять футов десять дюймов), постоянно тощий, с массой тела от ста сорока пяти до ста пятидесяти пяти фунтов, с черными жесткими волосами, очень густыми, без малейшего намека на облысение; его усы были намного более светлыми с рыжим оттенком, хотя мне несколько раз доводилось видеть, как он подкрашивает их в черный цвет, что придавало ему совершенно иной вид».
Питзел страдал от множества недугов: постоянные боли в коленях вследствие работы по настилу полов, бородавка на шее, из-за которой он не мог носить тугой воротничок, и его так сильно мучила зубная боль, что в какой-то момент он даже вынужден был приостановить работу у Холмса. Несмотря на то, что он был хроническим алкоголиком, по словам обследовавшего его доктора, он был мужчиной с «отличными физическими данными».
Питзел был женат на Керри Кеннинг из городка Галва в штате Иллинойс: количество их детей увеличивалось все быстрее. На фотографиях дети выглядят веселой (да к тому же еще и симпатичной) кучей, которая, как кажется, только и ждет сигнала, чтобы с зажатыми в руках метелками и кухонными тряпками приняться за домашнюю работу. Первый ребенок этой супружеской пары, девочка по имени Деззи, родилась вне брака, что для того мира, откуда прибыли родители Питзела, явилось потрясением, которого они никак не ждали от своего сына. В одном из посланий к Питзелу с мольбой избрать более праведный путь его отец писал: «Я хочу, чтобы ты пошел со мной, и я сотворю доброе дело, если будет на то воля господня. Так ты пойдешь? Я освобожу тебя от этого дьявольского естества, гнездящегося в тебе, и смою с тебя всю грязь. И я буду тебе отцом, а ты будешь мне сыном и наследником». Питзел явно чувствовал боль в словах отца. «Я люблю тебя, – писал тот, – хотя ты совсем сбился с пути».
Эллис, второй ребенок, родилась сразу после их женитьбы. Потом появилась еще одна дочь, за которой последовали три сына, правда, один из мальчиков почти сразу умер от дифтерита. Трое их детей – Эллис, Нелли и Говард – получили такую известность по всей Америке, что авторы газетных заголовков упоминали лишь их имена, будучи абсолютно уверены, что даже читатели, живущие в самой глубинке, без труда поймут, о ком идет речь.
Поделиться книгой: