Современный русский историко-фантастический роман

Важным новаторством Скотта стало правдивое воспроизведение местного колорита.

«Писатель как бы вживается в старину, в его романах богато представлены археологические и этнографические детали, характеризующие материальную и духовную культуру эпохи, воспроизведены типические черты национально-исторического пейзажа. Вальтер Скотт щедро вводит в исторический роман фольклор, мотивы и образы народной поэзии, самые образцы ее.»

[153, 35]

Вымысел у английского романиста свободно и естественно переплетается с историческими фактами. В центре его произведений всегда находятся вымышленные герои, так или иначе связанные с историческими персонажами, обычно выступающими эпизодически, но, как правило, в решающие моменты показываемых в произведении событий.

Что в этом плане можно сказать о русских романах «альтернативной истории», появившихся в 90-е годы XX века? Понятно, что подходить к их анализу с позиций, выработанных Вальтером Скоттом, было бы неправомерно. Слишком разнятся установки, которыми руководствуются авторы исторических романов и писатели-фантасты при создании своих произведений. Так что говорить о соотношении в «альтернативной истории» правды и вымысла, об отношении автора к источнику, о принципах воссоздания местного колорита и исторического нравоописания (реконструкции характеров минувших эпох) можно лишь условно, применительно к небольшому количеству текстов. Среди таковых, в первую очередь, следует назвать циклы А. Мартьянова, В. Свержина и Кира Булычева, ряд эпизодов в эпопее В. Звягинцева, где речь идет собственно об историческом прошлом. Те же сочинения, в которых описывается, условно говоря, «альтернативное настоящее» (романы Лазарчука, Рыбакова, Лукьяненко) анализировать с данной стороны представляется неперспективным.

В «Вестниках времен», как уже отмечалось выше, Мартьянов предложил свою концепцию средневековья. Она в значительной мере отличается от той картины, к которой мы привыкли, начиная с литературы романтизма. По мнению писателя, средние века «можно назвать самой величайшей эрой в истории человечества» [126, 520]. Писатель утверждает, что

«каждый человек тогда жил именно в свое удовольствие, а не как грязное животное. Не было залитых нечистотами до крыш городов, не было холодных и сырых замков, обитатели которых повально болели туберкулезом, а „угнетатели“, между прочим, прекрасно понимали, что от „угнетенных“ прежде всего зависит их благосостояние и искренне заботились о народе, не считая его „вонючим быдлом“.»

[126, 521]

Уже во втором романе цикла («Творцы апокрифов») Мартьянов более четко обозначил жанр, в котором он работает. Это не просто «альтернативная история», а

«произведение, с исторической и литературной достоверностью передающее психологию людей древности, подробности их быта, смысл обычаев, верований и законов, разъясняющее прежде всего мифологический, а затем и социальный менталитет человека прошлого. И не важно, кого описывает автор — русов, кельтов, готов, венедов или, допустим, французских рыцарей XII века, а то и вовсе индусов… Новое направление в литературе — развлекательно-образовательная историко-этнографическая фантастика может и должна устранять пробелы в наших знаниях о самих себе и нашем мире.»

[127, 475]

Действительно, книги Мартьянова по своему познавательному потенциалу напоминают фантастику Жюля Верна и сочинения Вальтера Скотта. Такая авторская сверхзадача определяет и подход автора к источникам, воссозданию местного колорита, историческому нравоописанию.

Основным источником, из которого Мартьянов черпал сведения об эпохе и её людях, была книга И. В. Можейко (Кира Булычева) «1185 год. Запад». Она послужила базой для написания первой и третьей частей цикла, где речь идет о событиях, предшествовавших Третьему крестовому походу и непосредственно связанных с ним. Вторая книга, «Творцы апокрифов», представляющая собой некоторое ответвление сюжета, посвящена так называемой «альбигойской ереси». Материал для неё романист мог найти, прежде всего, в ряде книг Е. И. Парнова («Ларец Марии Медичи», «Третий глаз Шивы»).

Так, для «Вестников времен» из книги И. В. Можейко были взяты сведения об эпохе правления Генриха II и междоусобной войне, разгоревшейся в роду Плантагенетов; об обстоятельствах гибели Томаса Бекета. Полностью взята история падения всемогущего канцлера Лоншана. Этот эпизод занимает в «1185 годе» всего 15 страниц. Мартьянов дополняет его всевозможными подробностями, вводит ряд вымышленных персонажей и в результате получает около 150 страниц текста. Кое в чем он противоречит истории, несколько изменяя события в соответствии с логикой развития романного сюжета. Например, И. В. Можейко, говоря о финале карьеры Лоншана, отмечает:

«В конце концов, Лоншан был изгнан из Англии, его имущество было конфисковано. Через некоторое время ему удалось вновь втереться в доверие к Ричарду, но править Англией ему больше не дали. И он, и его родственники мирно скончались и сохранили часть богатств.»

[132, 323]

У Мартьянова коварного карлика-канцлера ждет иная судьба. Так же, как и в истории, Лоншан переодевается в женское платье и пытается сбежать от возмездия.

«Женщина шла быстро, приподняв длинные юбки над землей, но все-таки пару раз наступила на края платья, едва не упав при этом. Спутник-скотт поддержал ее за локоть, свободной рукой довольно грубо поправив шляпку, сползшую набок. Никакой дворянин, даже дикий шотландец, не мог позволить себе дотронуться до головного убора дамы, да и к тому же никакая женщина в жизни не наступит на собственный подол!»

[126, 470]

Но разоблачают беглеца не бдительные рыбачки, а главные герои романа, чудом оказавшиеся в порту. И, осудив злодея на месте, справедливо полагая, что в королевском суде тот сможет уклониться от сурового наказания, они казнят его через повешение. Перед смертью Лоншан, пытаясь подкупить «судей», указывает им на тайники со своими сокровищами. Таким образом, герои оказываются обладателями огромного состояния, что решает их финансовые затруднения в походе на Восток.

Точно так же и в третьей, наиболее «исторической» части цикла, романисту достаточно лишь какой-либо фразы, почерпнутой в «первоисточнике», для того, чтобы сделать из неё целую сцену или сюжетный ход. Например, несколько предложений из книги Можейко («Филипп, соблюдавший нейтралитет, вступил в переговоры с Танкредом. Он убеждал его не падать духом и обещал, если станет плохо, военную помощь. Но дальше обещаний не пошел, если не считать того, что он развлекался, с палубы своего корабля стреляя из лука по английским гребцам» [132, 330]) послужили Мартьянову материалом для написания развернутого эпизода, в котором герои и невеста Ричарда Львиное Сердце едва не погибли от стрелы французского короля.

Итак, мы видим, что автор «Вестников времен» не просто переписывает исторический источник. Он творчески перерабатывает его, переосмысливая и дополняя в соответствии с собственной концепцией, видением исторической эпохи. Мартьянов не ограничивается одним «1185 годом», как это пытается доказать Д. Володихин в своей статье «Призывая Клио» [66, 231–232]. В его романах содержатся сведения, которых нет в работе И. В. Можейко.

«Я не написал об обыденной жизни XII века, — говорит сам автор „1185 года“, — о цеховой организации городов, банковских операциях, нравах, положении крестьян и горожан, религиозных течениях, литературе, искусстве и архитектуре, об экономических отношениях, военном искусстве, манере одеваться, пище и т. п.»

[132, 364]

Однако о многом из того, что перечислил Кир Булычев, можно узнать из книг Мартьянова.

Несколько по-иному обстоит дело с историческим нравоописанием. Мартьянов, на наш взгляд, несколько робок в описаниях реальных исторических лиц. Здесь он почти полностью солидаризируется с И. В. Можейко. Генрих II, Фридрих Барбаросса, Филипп Французский, Ричард Львиное Сердце, Элеонора Аквитанская, Конрад Монферратский, Лоншан, Годфри описаны в полном соответствии с характеристиками, данными им автором «1185 года». Нередко романист даже утрирует сказанное Киром Булычевым, толкуя его мысли превратно. Так, основываясь на фразе «Ричард был достоин лучшей партии, но он совершенно не интересовался девушками» [132, 328], Мартьянов пытается обвинить Ричарда Львиное Сердце в нетрадиционной ориентации, в излишней привязанности к менестрелю Бертрану де Борну. В целом же романист неоднократно солидаризируется с мнением Можейко о том, что король Ричард был в большей мере рыцарем, чем политиком и государственным деятелем.

Колоритным является образ матери Ричарда и принца Джона Элеоноры Аквитанской. Именно она, как это показывает Мартьянов, была настоящим вершителем политики Английского королевства.

«Её величество, — описывает автор портрет героини, — вдовствующая королева Англии, Ирландии и Шотландии, великая герцогиня Аквитанская, герцогиня д'Анжу и Ангулемская, бывшая повелительница Франции и прочая, и прочая, и прочая, являла собой очаровательную пухлую тетушку, выглядевшую от силы лет на пятьдесят. Элеонора Пуату, все еще хранившая в чертах следы невероятной привлекательности молодых лет, была невысока ростом, не пользовалась белилами или румянами из-за замечательного природного цвета лица, имела три подбородка, небольшие, но яркие губы и веселые серые глаза. Одевалась королева до крайности вызывающе.»

[128, 142]

Несколькими фразами Мартьянов создает яркий динамический портрет, в значительной мере отличающийся от того, который дан в книге Можейко:

«Высокий крутой лоб, большие глаза, разлетающиеся четкие брови, прямой, с высокой переносицей нос, крутой упрямый подбородок.»

[132, 188]

Королева чрезвычайно активна. В её руках находятся нити многих европейских тайн, а в карманах — ключи от набитых золотом сундуков крупнейших банков мира. Элеонора осознает слабости своего старшего сына, пытается помочь ему, уберечь от бед. Она достаточно искушена в политике, в житейских делах, в искусстве плетения интриг. Не случайно Сергей Казаков подозревает её в таких коварных планах, которые могли бы сложиться в изощренных умах людей XX века.

Среди тех образов исторических лиц, которые даны не в соответствии с традицией, следует, прежде всего, назвать Беренгарию и принца Джона. О невесте, а впоследствии и жене короля Ричарда сведений дошло не так много. Со страниц книги И. В. Можейко перед нами предстает характер мечтательный, однако, не без авантюрной жилки. Беренгария страстно любит своего жениха. Она прилагает много усилий для освобождения Ричарда из плена.

Мартьянов показывает эту молодую женщину особой очень практичной, трезво и реалистически оценивающей ситуацию. Когда Ричард публично оскорбляет её, она мстит своему жениху, заведя себе любовника. Беренгария совсем не соответствует тому представлению о средневековых принцессах, которое сложилось в литературе. «Девочка симпатичная и какая-то категорически не средневековая», — замечает Сергей Казаков [128, 157]. На что Гунтер Райхерт, появившийся в средневековье чуть раньше и успевший повидать больше, ему отвечает:

«Романтизм есть литературный жанр, склонный к идеализации героев и прошлых времен. Скажи мне, что изменилось от приобретенных тобой новых знаний?… Неужели ты разочаровался в Беренгарии? Тебе хотелось бы видеть принцессу бледной трагической красавицей, полной условностей и замученной воспитанием? Которая сидит в высокой башне, проливает слезы и дожидается возвращения своего благоверного из Крестового похода? Может быть, такие где-то и есть. Подозреваю, кстати, что подобные типажи обитают в германских провинциальных замках или на самых окраинах Франции.»

[128, 158]

Действительно, принцесса достаточно развита для своего времени. Она прекрасно владеет холодным оружием, начитана и не обременена излишними предрассудками, диктовавшимися суровой религиозной моралью средневековья. Беренгария без стеснения признается Казакову, что она уже давно не девственница и до помолвки с Ричардом имела нескольких любовников.

Образ принца Джона в «Вестниках времен» также не совпадает со стереотипным представлением об этом печальном персонаже английской истории.

«Слабый и коварный, — пишет о нем И. В. Можейко, — ничтожный и сластолюбивый, Джон вечно соревновался со старшим братом и вечно терпел поражения. В конце концов он умер — то ли от обжорства, то ли отравленный монахами — в тот самый день, когда, убегая от собственных баронов, утопил в реке все сокровища страны, которые таскал с собой в обозе, не доверяя никому.»

[132, 363]

Мартьянов не согласен с подобной характеристикой. Джон у него выглядит гораздо более симпатичным, чем Ричард Львиное Сердце. «У Вальтера Скотта, — недоумевает Казаков, — король Ричард — образцовый джентльмен, почти святой, а Джон — редкостная свинья и старый скряга. Теперь выясняется, что все наоборот» [128, 157]. Романист полагает, что принц Джон — это «умнейший политик и редкостный хитрец, который впервые ввел в Англии Великую Хартию Вольностей — настоящую Конституцию, положившую основание европейской демократии» [126, 474]. Именно таким и предстает этот исторический персонаж на страницах «Вестников времен».

Еще один любопытный эксперимент с реконструкцией исторической личности можно найти во второй книге цикла, «Творцы апокрифов». Здесь писатель вывел образ юного Франческо Бернардоне, будущего великого католического святого Франциска Ассизского. О молодости этого человека известно мало. Согласно легенде, он вел довольно легкомысленный образ жизни, пил, кутил. Мартьянов показывает Франческо юношей. Уже в этом возрасте в Бернардоне видны зачатки будущей святости. Он светел и добр, открыт душой, умен и проницателен. Именно ему в руки дается Святой Грааль. Франческо предвидит, что ему предстоит какая-то особая миссия. Все же, на наш взгляд, этот образ явно вторичен. Скорее всего, на Мартьянова в большой мере повлиял роман А. Валентинова «Овернский клирик», относящийся к той же эпохе и также описывающий события, связанные с борьбой с альбигойской ересью. В книге Валентинова есть образ юного итальянца Гвидо Орсини (брата Ансельма), на которого очень похож мартьяновский Франческо Бернардоне.

Очень широк круг источников, которыми пользовался В. Свержин при написании своей трилогии «Ищущий битву», «Колесничие Фортуны» и «Закон Единорога». По словам самого романиста, им были так или иначе использованы около тридцати книг и статей. Среди них он особо выделяет «Лекции по геральдике» Ю. Арсеньева, «Цивилизацию средневекового Запада» Жака Ле Гоффа, «Европу в Средние века» Жоржа Дюби, «Крестом и мечом» О. А. Добини-Рождественской, «21 урок Мерлина» Дугласа Монро, «Энциклопедическое изложение масонской, герметической, каббалистической и розенкрейцерской символической философии» Менли П. Холла, «Историю человеческой глупости» Иштвана Рат-Вега. Сильное воздействие, как и на Мартьянова, произвели на В. Свержина работы о средневековье И. В. Можейко. Сама книга «1185 год» была прочитана романистом уже после создания трилогии. Однако с отдельными материалами, составляющими монографию, он был знаком еще по журнальным публикациям. Одна из этих статей и послужила непосредственным толчком для написания «Ищущего битву».

При создании цикла романист руководствовался несколько иными соображениями, чем его коллега Мартьянов. Для Свержина на первом месте стоит остродинамичный авантюрный сюжет, а не правдивое и точное отражение эпохи во всех её проявлениях. Отсюда и иные принципы обращения с источниками и историческими фактами и реалиями. В книгах о сотрудниках Института экспериментальной истории почти нет подробных и пространных авторских отступлений, в которых характеризуются быт и нравы, расклад политических сил в Европе XII в. В этом плане Свержин развивает скорее не вальтер-скоттовские традиции, а следует принципам, выработанным русским историческим романом еще в 30-е годы XIX в. В частности, он использует прием «шифровки» текста, введенный Загоскиным и Пушкиным.

Этот прием, по словам А. М. Пескова, заключался в том, что автор конкретные сведения о тех или иных событиях давал непосредственно в диалогах персонажей.

«Предполагалось, что эти немногие факты должны наслаиваться на те знания об эпохе, которыми располагал читатель. Собственно исторические справки вообще занимают немного места в романе… Более же конкретные исторические сведения вводятся попутно, по мере развертывания действия, а также в разговорах персонажей. Этого требовали условия жанра, представляющие историю „в лицах“ и „домашним образом“.»

[152, 291]

Беседу ведут герои произведения, оперируя своими собственными знаниями и сведениями об эпохе и текущем моменте. Искушенный читатель, таким образом, как бы вовлекается в ход событий, являясь соучастником диалога. Создается особая, доверительная атмосфера.

Правда, Свержину не всегда удается выдержать повествование в этой тональности. Романист отчетливо представляет, что далеко не каждый из читателей его книг сведущ в тонкостях европейской истории XII в. Поэтому в диалогах героев встречаются довольно обширные пересказы исторических источников, рассчитанные, в первую очередь, на читателя. Поскольку уже сам уровень подготовки темпонавтов к той или иной операции предполагает отличное знание ими реалий той эпохи, в которой им предстоит действовать. Таков, например, диалог между Вальдаром Камдилом и Сергеем Лисовским в «Ищущем битву», где дана характеристика Оттона Лейтонбурга и его политики.

Чаще же всего для воссоздания местного колорита Свержин использует введение вещной терминологии, прибегая при этом к приему, также идущему от традиций русского исторического романа XIX в. Это авторские примечания к собственному тексту.

«В комментариях к тексту, — справедливо указывает А. М. Песков, — помимо объяснения малоупотребительных, иноязычных и т. п. слов, автор пояснял свой замысел, давал этнографические, исторические, географические, литературные справки. Примечания в это время служили своеобразным „переводом“ с языка художественного на „нехудожественный“ язык ежедневного быта.»

[152, 306]

Большинство примечаний, как правило, приводилось по ходу повествования, под строкой. В некоторых случаях автор мог давать отдельные комментарии в конце текста. Свержин использует преимущественно подстрочные примечания. Например: «Только сгусток запекшейся крови да маленький след указывали на место смертельного удара флоренса». «Флоренс, — поясняет автор, — флорентийский стилет, имеющий в сечении вид вогнутого ромба» [171, 87]. Или: «Для Рагнарека!», где «Рагнарек — по скандинавской мифологии, последняя битва, в которой асы и герои будут сражаться против великанов и воинства хель. Практически все они, кроме молодых асов, погибнут» [171, 286].

Используя те или иные исторические источники, романист почти всегда подвергает их частичной или полной переработке. За редкими исключениями, в текстах Свержина нет прямых заимствований из источников, как это мы могли видеть на примере книг Мартьянова. Почти единственным случаем такой «раскавыченной цитаты» является описание в романе «Ищущий битву» рыцарского турнира в Трифеле, взятое из «Лекций по геральдике» Ю. Арсеньева.

Книгам Свержина, впрочем, можно предъявить серьезный упрек в излишней модернизации речи героев и незнании ими правил поведения в данной конкретной эпохе. И Вальдар Камдил, и, в большей степени, Сергей Лисовский используют в диалогах не только друг с другом, но и при общении со средневековыми людьми сленг конца XX в., слова, обороты и конструкции, явно непонятные жителю Европы XII в. И ведут они себя подобно мушкетерам Дюма, а не средневековым рыцарям. Вспомним, как Мартьянов подчеркивает несовпадение Сергея Казакова с общепринятыми нормами, что сразу же дает повод Элеоноре Аквитанской и графу де Фуа заподозрить в герое «чужого». Сотрудников же Института Экспериментальной Истории такие «мелочи» явно не беспокоят, что иногда приводит к драматическим последствиям. Так, придворный маг Оттона Лейтонбурга Инельмо подозревает в Камдиле выходца из другого мира, что едва не приводит к провалу всю миссию темпонавтов.

В ряде случаев Свержин небрежно обращается и с историческими событиями и персонажами, впадает в анахронизмы, что можно отнести не только на счет «альтернативности» мира, созданного воображением писателя. В принципе, «альтернативность» параллельного мира в трилогии Свержина относительна. Он старается как можно точнее следовать канве нашей, земной истории. Миссия хрондесанта заключается не в том, чтобы безнаказанно экспериментировать с историей, как это может быть понято из названия Института. Нет, как и у Пола Андерсона в «Патруле времен», путешественники во времени озабочены проблемой сохранения основного русла реки Хронос в незыблемом состоянии. Это необходимо для «стабилизации ноосистем, фокусирования цивилизационных процессов этногенеза» [171, 20], как гласит «хроно-полиорбическая теория цивилизации» [171, 21]. То есть, параллельные цивилизации переплетены, взаимосвязаны. Искривление исторической оси в одном мире неминуемо отзовется резкими катаклизмами и потрясениями во всех остальных параллельных мирах. Отталкиваясь от этого постулата и творит свою «альтернативную историю» Свержин.

Основная канва исторических событий романистом соблюдается. Изменена лишь их трактовка, вскрываются «истинные» пружины и механизмы, двигавшие историю. В этом плане «альтернативно-исторические» романы Свержина сближаются с «криптоисторией». Разница между ними лишь в том, что действие «криптоисторических» произведений происходит на реальной Земле. Благодаря такому подходу, роль исторических личностей в книгах фантаста оказывается не то, что второстепенной (как у Вальтер Скотта и его последователей), а намеренно приниженной. Оттон III, Ричард Львиное Сердце, принц Джон (затем король Иоанн Безземельный) оказываются марионетками в руках Вальдара Камдила и его соратников. Писатель отказывает им в самостоятельности, унижает их. Особенно карикатурен принц Джон.

Больше небрежностей можно найти в описании мелких событий и второстепенных исторических персонажей. Так, автор неоднократно упоминает короля Иерусалимского Конрада Монферратского как активного участника политической жизни тогдашней Европы. Между тем, этот деятель истории был убит заговорщиками 28 апреля 1192 г., т. е. за несколько лет до описываемых в трилогии событий. Именно убийство Конрада Монферратского было одним из главных пунктов обвинения, предъявленного Ричарду Львиное Сердце на суде, состоявшемся по указке императора Генриха. Одним из персонажей романов «Ищущий битву» и «Закон Единорога» является «канцлер Англии» Бертран Лоншан. Но, как говорилось выше, Лоншана звали Уильям, и к моменту пленения Ричарда Леопольдом Австрийским он уже был отстранен от управления государством.

«Он был высок, — описывает Лоншана Свержин, — и необъятен, как соборный колокол. Несмотря на это, а также на смиренное монашеское одеяние, он непринужденно гарцевал на своем гнедом жеребце, который в сочетании с ним отнюдь не казался тяжеловесным.»

[171, 98]

Сопоставление этого портрета с реальным описанием внешности канцлера-карлика наглядно демонстрирует упущения писателя.

На наш взгляд, как мы это уже неоднократно подчеркивали выше, судить об историко-фантастических книгах по меркам исторических романов нельзя. Автор «альтернативной истории», за редкими исключениями, не ставит себе задачей точно следовать историческим фактам. Наоборот, суть «альтернативной истории» как раз и заключается в так называемом контрфактическом моделировании («а что было бы, если бы»). Однако наиболее серьезные мастера жанра никогда не позволяют себе шутить и амикошонствовать с историей, как мы это видим на примере романов Свержина. Их контрфактические модели максимально приближены к реальной истории, отличаясь от неё лишь незначительными фактами, в конце концов, приводящими к глобальным изменениям будущего. И все же чувство меры изменяет иногда даже крупным и признанным писателям. Так произошло с Киром Булычевым в романе «Штурм Дюльбера».

В этом произведении романист предлагает свой, альтернативный вариант 1917 года. Его отличие от «реального» заключено в двух предпосылках:

— Ленин, не дождавшись специально приготовленного для этих целей германскими спецслужбами пломбированного вагона, решается ехать в Россию через Германию по фальшивому шведскому паспорту, в результате чего попадает в контрразведку и не успевает вовремя прибыть в Петроград. Революция лишается своего будущего лидера.

— На заседании Севастопольского совета один из героев романа (прапорщик Коля Беккер) вовремя осаживает крикуна-демагога, чем помогает адмиралу Колчаку овладеть ситуацией и на время «притушить» страсти в Крыму и на флоте. Колчаку удается совершить контрреволюционный переворот.

Оба эти случая абсолютно реальны и отмечены в исторической литературе. Поэтому альтернативность вполне допустима, хотя в первом случае германская контрразведка в её булычевском варианте оказалась излишне, не по-немецки, нерасторопной.

Итог: в Петрограде большевики остаются без вождя. В результате (об этом в романе не сказано, но это очевидно) побеждает умеренная линия Каменева-Сталина, направленная на объединение с меньшевиками и сотрудничество с Временным правительством.

А тем временем вице-адмирал Александр Колчак задумывает и воплощает в жизнь монархический заговор, имеющий две конечные цели:

— захват Стамбула и победа в войне;

— свержение Временного правительства и реставрация монархии с регентством Марии Федоровны, матери Николая II.

Если предположение того, что Колчак становится заговорщиком, считает А. В. Шмалько, вполне допустимо, так как в ноябре 1918 он проделал нечто подобное в Омске, то монархические симпатии адмирала вызывают сомнения.

«Ни одно из сохранившихся его высказываний не свидетельствует об этом (что, между прочим, упомянуто и в романе). В дальнейшем Колчака окружали либо правые эсеры (премьер Вологодский), либо кадеты (премьер Пепеляев, его брат — генерал Пепеляев). Разгуляй-головы, типа Красильникова, которые привели адмирала к власти в Омске, существовали вообще вне политики. А вот истинные монархисты были против Колчака, даже создали некую тайную организацию по борьбе с Верховным Правителем, ориентируясь на личности типа генерала Иванова-Ринова. Между прочим, в реальной истории Колчак, приехав в Петроград, отправился за благословением к Георгию Плеханову. Даже перед расстрелом, отвечая на вопросы комиссии Политцентра, адмирал высказывался о монархии отрицательно.»

[206, 20]

Можно предположить, что в мае 1917-го Колчак еще не изжил свои прежние иллюзии. И что же? Он договаривается с великими князьями и императрицей, пребывающими в Крыму в имении Дюльбер, спасает их от ареста, переводит на борт флагмана — и атакует Стамбул. Автор, справедливо полагает А. В. Шмалько,

«сгущает действие. Реально опасность для великих князей в Дюльбере наступила не в мае, а значительно позднее. Страшный бой у Дюльбера в мае не понадобился бы. Но — роман есть роман. Можно лишь отметить, что освобождение Романовых в варианте Кира Булычева произошло совершенно безграмотно, с громадным риском для их жизни. Сие очень похоже, когда моряк берется за сухопутную операцию. Но контрразведка (полковник Беренц) куда смотрела? Для сравнения: в ноябре 1917-го Корнилов и его подельщики были освобождены из Быховской тюрьмы — красиво и без единого выстрела.»

[206, 20]

Более всего несообразностей можно найти в описании штурма и захвата Колчаком турецкой столицы. Так, трудно допустить, чтобы германская разведка могла пропустить рейд русского флота к Стамбулу. Почти невероятен мгновенный захват этой твердыни, которую английский флот (гораздо более мощный, чем колчаковский) осаждал несколько месяцев, но так и не смог покорить. Взятие Стамбула привело к быстрому крушению Османской империи и выходу ее из войны. Однако в реальной истории (1920–1922 годы) даже после оккупации столицы армия Кемаля не только держалась, но еще и сумела победить, причем на всех фронтах (армянском и греческом).

Дальнейшие события еще более фантастичны. Крушение Турции приводит к развалу Австро-Венгрии и капитуляции Германии в июне 1917 года. Подобное развитие событий было невозможным.

«Реальная опасность в этом случае грозила разве что Болгарии — еще одному союзнику Германии и Турции. Но почему должна была рассыпаться Австро-Венгрия? Все упомянутые автором восстания (чехов, поляков и т. д.) стали возможны в нашей истории после капитуляции Карла Габсбурга. Да и восстаний не было, австрийская администрация мирно передавала власть на местах через особые Ликвидационные комиссии. Силы Пилсудского и чехов были настолько мизерны, что их бы раздавили очень быстро. Между прочим, упомянутую в романе Галицию поляки едва ли смогли быстро присоединить. Там ждали своего часа украинские националисты, которые в реальной истории захватили Львов и создали свое государство (ЗУНР), воевавшее с братьями-поляками более полугода.»

[206, 21]

И, наконец, Германия. Кайзер признал поражения (в ноябре 1918-го) после тотальных неудач на фронтах и революции в самой империи. В мае же 1917 г. позиции у немцев были еще весьма сильные. Их дивизии стояли на Балканах (одно это не дало бы Австрии быстро развалиться), в Бельгии, во Франции. Конечно, рано или поздно Германия признала бы поражение, но чтобы уже в начале июня? Следует напомнить, что даже после страшной битвы в Шампани, когда все стало ясно, прошло еще четыре месяца, прежде чем в Германии разразилась катастрофа.

Захват Стамбула взбунтовавшимся флотом приводит к быстрому падению Временного правительства и реставрации монархии в России. Однако подобное развитие событий было бы возможно в случае поддержки колчаковского мятежа всеми вооруженными силами. Но позиции Временного правительства были в это время очень прочными. В лучшем случае Колчака поддержали бы отдельные генералы.

К тому же весной 1917 года в России царило всеобщее неприятие монархии. Ни о какой быстрой её реставрации и речи быть не могло. Выступление Колчака, скорее всего, лишь сплотило бы все революционные силы вокруг Временного правительства, которое быстро подавило бы разрозненные восстания.

Таким образом, альтернативный вариант Кира Булычева абсолютно невероятен, что признает и сам автор, указывая в финале романа на химеричность данного ответвления реки Хронос.

Вместе с тем нельзя не признать, что эпический цикл Кира Булычева «Река Хронос» — произведение очень серьезное. По своей поэтике оно приближается к историческому роману. Видно глубокое проникновение автора в воссоздаваемую эпоху, его серьезная работа с первоисточниками. Среди таковых, в первую очередь, следует назвать мемуары и записки непосредственных участников событий, о которых упоминается в романах, составляющих цикл. Так, видно знакомство Булычева с воспоминаниями Феликса Юсупова, В. М. Пуришкевича, В. Шульгина, великого князя Александра Михайловича, в части, касающейся обстоятельств гибели Григория Распутина («Штурм Дюльбера»). Читал Кир Булычев и воспоминания и свидетельства русских революционеров, что помогло писателю при создании сюжетной линии, связанной с В. И. Лениным и его соратниками. Очевидно и использование романистом периодики 1914–1919 годов. Для придания тексту большей достоверности, подобия документальности Булычев время от времени вводит в ткань повествования цитаты из хроники текущих событий, зафиксированной в газетах предоктябрьской поры. Иногда эти цитаты подлинные, порой же фантаст сам придумывает их, стилизуясь под источник.

И все же «Река Хронос» — не исторический, а фантастический роман, притом относящийся к типу «альтернативная история». Это видно из того, как автор подает исторические факты. Для него не важна фактография, показ всех перипетий, связанных с каким-либо событием прошлого, воссоздание во всей полноте характеров исторических деятелей и т. п. Все это, выражаясь словами В. Д. Оскоцкого — «лишь отправное начало поиска». Писатель

«не просто восстанавливает, воскрешает историческую реальность, но художнически творит, пересоздает ее и даже тогда, когда делает это в формах самой жизни, избегая очевидных приемов и средств условного изображения, интенсивная работа воображения и фантазии, домысла и вымысла в его сознании все равно не прекращается.»

[146, 17]

Например, если сравнить описание антираспутинского заговора в «Штурме Дюльбера» и романе В. С. Пикуля «Нечистая сила», то становится очевидной разница подходов фантаста и исторического романиста.

И Пикуль, и Булычев пользовались одними и теми же документальными источниками. Однако первый описывает заговор гораздо более полно, во всех подробностях. У него нет одного центрального персонажа, глазами которого видятся события. И Юсупов, и Пуришкевич, и Распутин, и великий князь Дмитрий Павлович показаны в равной мере обстоятельно. Картина заговора у Пикуля многогранна, полифонична. Для Булычева все это лишь проходной эпизод, позволяющий проиллюстрировать определенную мысль и тезис:

«Убийство Распутина ничего не дало — ни убийцам, ни врагам, ни сторонникам старца. Может быть, даже ускорило распад России, ибо показало еще раз бессилие царской власти, неспособной защитить своих друзей и наказать врагов.»

[29, 95]

В центре событий находится один образ — Феликса Юсупова. Все происходящее показано через его восприятие, что не позволяет сравнить противоположные точки зрения. Рассказ Булычева об убийстве Григория Распутина сух и схематичен, лишен занимательных подробностей, как это можно видеть в «Нечистой силе». Образы персонажей российской истории проработаны неравномерно. Более или менее разносторонне показаны только Юсупов и Распутин. Автор почти не пытается сместить акценты в оценках своих героев, дать свое видение их места в истории. Он только расширяет круг участников заговора, введя в него вымышленный персонаж — путешественника во времени Теодора, который еще в 1914 году предсказал Юсупову его грядущую миссию «освободителя России от тирана».

Несколько по-иному выписаны те исторические образы, к которым автор по каким-либо соображениям питает симпатию или антипатию. Здесь отчетливо проявилась авторская позиция, являющаяся одним из ведущих начал в произведениях «альтернативной истории» в целом. Наиболее яркий пример — образ Ленина. Он дан в нарочито иронично-шаржевой манере. Булычев использует широко известный, но тщательно замалчивавшийся советскими историками эпизод с возвращением вождя большевиков в Россию после Февральской революции 1917 года для реконструкции «подлинного», с его точки зрения, характера этой личности. Не случайно в романах даны два варианта этого возвращения: неудачный (альтернативный) в «Штурме Дюльбера» и удачный (в полном соответствии с подлинной историей) в «Возвращении из Трапезунда». Оба эпизода дополняют друг друга.

Ленин у Булычева — фигура крайне неприятная, вызывающая брезгливость.

«Человеческой привязанности к нему, — замечает автор, — не испытывал почти никто, потому что трудно привязаться к человеку, который не только может, но и готов пожертвовать любой привязанностью ради власти.»

[29, 234]

Владимир Ульянов, как его изобразил фантаст, циничен и беспринципен. Все своё окружение он воспринимает как части механизма, предназначенного для вознесения вождя на вершину власти. Это эгоист в высшей степени. Характерны в этом плане размышления булычевского Ленина о Крупской:

«Он думал о том, что с годами Надежда стала его „alter ego“, она произносит вслух те его мысли, которые он не смеет или не хочет произнести сам. И она, конечно, не сможет жить без него. Если с ним что-то случится, она тут же умрет, тут же… ему стало жалко Надежду, как будто смерть, о которой он рассуждал, относилась вовсе не к нему»

[29, 233]

Комизм этих размышлений очевиден читателю, знающему из истории, что Крупская благополучно пережила своего супруга на целых пятнадцать лет. Или картина приезда Ленина в Россию в романе «Возвращение из Трапезунда» и его знаменитого выступления на броневике. Владимир Ильич оттесняет в сторону более известных и популярных деятелей революционной эмиграции (Мартова), чтобы выступить перед народом самому.

«Это было совершенно не по-товарищески по отношению к Чхеидзе, который поздно вечером, не жалея своего времени, приехал встречать эмигрантов, это было не по-товарищески по отношению к остальным эмигрантам, не менее известным в народе, чем Ульянов. Но пора женевских и цюрихских дискуссий кончилась. … Владимир Ильич только отмахнулся от них. Все они — друзья, родственники, близкие люди — оставались еще во вчерашнем дне — в эмиграции, в пути, в теоретических дебатах. Лишь Ленин увидел в темной, уставшей от ожидания, но ждущей все же толпе ту силу, которую только он может схватить и держать в кулаке, — тогда он непобедим. Разожмешь кулак на минуту — она вырвется и сожрет тебя. И это понимание, это чувство толпы делало его сильнее всех, кто окружал или противостоял ему»

[30, 15, 16]

Анализ образа Ленина у Булычева показывает, что автор пытается исследовать эту личность всесторонне. Авторский подход к её воссозданию, по нашему мнению, отчасти напоминает те приемы, которыми пользовался Л. Толстой при изображении Наполеона в «Войне и мире».

Критическое отношение к фигуре вождя Октябрьской революции вообще характерно для русских фантастических романов «альтернативной истории» 90-х годов XX века. Точно так же, как и Булычев, показал Ленина В. Звягинцев в романе «Разведка боем» из цикла «Одиссей покидает Итаку». «Альтернативного» Ленина изобразил В. Рыбаков в романе «Гравилет „Цесаревич“»:

«И вот он взял те формулы учения (Карла Маркса. — Е. П., И. Ч.), что не несли в себе ни проскрипций, с которых еще во времена оны начинал в Риме каждый очередной император, ни розового бреда об основанном на совместном владении грядущем справедливом устройстве, выдернул оттуда длинную, как ленточный червь, цепь предназначенных стать общими рельсов, кранов, плугов, котлов, шатунов и кривошипов и заменил их душой»

[164, 94]

В данном случае как нельзя более наглядно проявилась оппозиция между образом историческим и художественным, о которой писал А. В. Гулыга в книге «Эстетика истории». Исторический образ, отмечал он,

«всегда непосредственно связан с реальным событием. В этом его отличие от образа художественного, представляющего собой отражение жизни, но зачастую трансформированное, сгущенное и заостренное творческим воображением писателя. В историческом образе вымысел совершенно исключен, фантазия в творчестве историка играет вспомогательную роль… Писатель создает типические образы, историк ищет их.»

[79, 66]

Исторический образ реален, но «без претензий на чувственную иллюзорность. Он в то же время интеллектуален, но без нарушения границ достоверного. Историк заставляет видеть события, но только так, чтобы читатель не забывал о том расстоянии, которое отделяет его от них. Историк заставляет думать, оперируя лишь реальными, неискаженными фактами. Гротеск на его страницах появляется в том случае, когда он порожден действительностью. Самое большее, что может себе позволить автор, — это ирония… Исторический образ должен быть по возможности однозначен. Многовариантность истолкования возникает как следствие недостатка источников, несовершенства их обработки, полярных социально-политических концепций» [79, 68]. Романам же «альтернативной истории», как мы это видели на приведенных выше примерах, присуща именно многовариантность истолкования исторических образов.

Так, например, поступает со своими историческими персонажами Звягинцев. В его эпопее помимо Ленина выведены образы и многих других деятелей прошлого: Троцкого, Сталина, Дзержинского, Менжинского, Агранова, Рычагова, Врангеля, Берия, Ежова. Некоторые из них появляются в альтернативных реальностях и при этом ведут себя по-разному. Таков Сталин в романах «Одиссей покидает Итаку», «Бои местного значения» и «Разведка боем». Если во втором — это традиционный для постперестроечных историко-публицистических исследований тиран и деспот, то в третьем показан Сталин, не сумевший реализовать свои планы по причине захвата власти Троцким. Он здесь крупный партийный функционер, недовольный перераспределением постов в руководстве страной, произошедшим после скоропостижной кончины Ленина. Сталин постоянно интригует, устраивает всевозможные заговоры против Троцкого. Но благодаря бдительности пришельцев из будущего, на историческом опыте знающих, что может случиться после прихода Кобы к власти, шансов на захват её у Иосифа Виссарионовича нет.

Иначе обстоит дело в романе «Одиссей покидает Итаку». Сталин здесь выступает в роли репликанта-носителя матрицы сознания путешественника во времени. Личность темпонавта временно подавляет сталинскую натуру. От «вождя всех народов» остается лишь внешняя оболочка, маска, позволяющая хрондесантнику «переиграть» исторические события, предшествовавшие началу Великой Отечественной войны, подготовить СССР к более успешному ведению кампании. И все же сознание Сталина даже в подавленном состоянии продолжает сопротивляться. Это действительно сильная личность, подчеркивает автор, соглашаясь с позицией тех людей, которые считают наследника Ленина отнюдь не случайной фигурой, сумевшей около тридцати лет удерживаться на вершине власти в Советском Союзе.

В «Разведке боем», «Вихрях Валгаллы» и «Андреевском братстве» Звягинцев последовательно реализовал контрфактическую модель, вызывавшую ожесточенные споры у историков эпохи перестройки. А что было бы, задавались вопросом они, если бы к власти в СССР после смерти Ленина пришел не Сталин, а Троцкий? Многие приходили к выводу, что разница была бы незначительной. И Сталин, и Троцкий принадлежали к когорте революционеров экстремистско-тоталитарного характера. Именно Троцкий создал в стране первые концентрационные лагеря. Однако все модели основывались на том, что смена власти произошла в 1924 г., когда уже закончилась гражданская война и был создан СССР. Звягинцев же берет за основу своей модели ситуацию, сложившуюся в России в 1920 г., когда наступило временное равновесие между силами большевиков и их противников. И Троцкий, и прочие лидеры большевиков были еще не такими, как после 1924 г.

Лев Давыдович оказывается способным идти на компромиссы.

«Со свойственной ему мудростью и решительностью, а также опираясь на творчески переосмысленные идеи основоположников, товарищ Троцкий в первые же дни своего правления сделал невозможное. Он сумел сохранить нерушимое единство партии и уже готового впасть в смуту народа, начал переговоры с правительством юга России о заключении почетного харьковского мира, разработал и стал железной рукой проводить в жизнь новую экономическую политику, опубликовал Октябрьские тезисы о возможности мирного сосуществования двух политических и экономических систем на территории одной, отдельно взятой (за горло!) страны, и это не считая ряда менее исторических, но не менее оригинальных и эффектных акций.»

[94, 25]

Как видим, и здесь проявилась многовариантность толкования исторического образа, социально-политические пристрастия автора. Изложение «исторических» фактов дается в ернической, как заметил сам автор, манере. Такое было бы невозможно ни в собственно историческом исследовании, ни в реалистическом историческом романе.

В историко-фантастических романах Звягинцева, как и у В. Свержина, вымышленные герои подавляют подлинных персонажей истории. Как пришельцы из будущего, они умнее и вооружены передовой технологией. Однако у них отсутствуют этические нормы, присущие аналогичным героям из русских фантастических романов 60-70-х годов XX в., например, персонажам братьев Стругацких. Их обращение с историей бесцеремонно. Темпонавты Звягинцева полагают, что лишь они владеют истиной в последней инстанции и, будучи в принципе людьми субъективно честными и порядочными, тем самым обеспечивают себе право решать, какой исторический путь должна проделать Россия. Нужно все устроить, уберечь родину от грядущих потрясений, а затем удалиться от дел. Таким образом, Звягинцев поддерживает идею прогрессорства, распространенную в российской фантастике последних десятилетий XX в.

При воспроизведении coleur locale Звягинцев использует традиционные приемы, выработанные еще Вальтер Скоттом. Это, прежде всего, пространные исторические справки, характеризующие социально-политическое и экономическое состояние описываемой эпохи и представляющие собой частично переработанные материалы, почерпнутые из источников. Круг последних ограничивается многотомными «Историей гражданской войны» и «Историей Великой Отечественной войны», несколькими исследованиями, опубликованными в годы перестройки (например, работой Некрича «22 июня 1941 года»), а также художественно-публицистическими сочинениями К. Симонова.

Книги Симонова стали для Звягинцева неоценимым источником, откуда писатель взял множество мелких деталей, касающихся быта и психологии советских людей конца 30-х — начала 40-х годов XX в. Именно деталь становится тем основополагающим стержнем, на котором основывает фантаст реконструкцию ушедших эпох. То он акцентирует внимание на особенностях фенотипа (внешних данных) населения. То на обстановке типичной советской квартиры:

«С длинным и широким, как пульмановский вагон, коридором, огромными проходными комнатами, двадцатиметровой кухней и мебелью, которую тогдашний человек со вкусом и деньгами мог за бесценок приобрести в так называемых „магазинах случайных вещей“. Эвфемизм для обозначения имущества, изъятого у „врагов народа“. Павловская гостиная, кабинет в стиле одного из „Луев“, по выражению Маяковского, много резного дуба и палисандра, кресла и диван, обтянутые мягким сафьяном, башенные часы и готический буфет в столовой.»

[89, 456]

Или на особенностях передвижения человека по ночному городу: