Современный русский историко-фантастический роман

Роман «Фантастическая сага» принадлежит к разряду иронической фантастики. Его герои прямо вмешиваются в историю, творя ее и изменяя. Кинематографисты из Голливуда с помощью машины времени пытаются снять боевик об освоении Америки викингами. В качестве исполнителей главных ролей и статистов нанимаются настоящие древние скандинавы. Постановщики фильма, вооружившись многочисленными томами по древней истории Северной Америки, разбивают лагерь для съемок на том месте, где в XX в. найдут остатки поселения викингов. Однако парадокс в том, что археологам достанутся остатки строений, сооруженных темпонавтами. И древнескандинавские саги зафиксируют не действительное происшествие, а хроноклазм.

«Протяженность времени в прошлом, — пишет Е. П. Брандис, — позволяет вернуться в настоящее уже через несколько минут после отправления. Можно не спеша изготовить сценарий и отснять на натуре полнометражный фильм с участием настоящих викингов. Как бы долго ни отсутствовала экспедиция, широкоформатная цветная лента к установленному сроку будет вручена продюсеру и спасет фирму от банкротства! Правда, частые поездки туда и обратно создают некоторые помехи, связанные с потерей „объективного“ времени в настоящем. Тем не менее задача выполнена, и все передряги, осложняющие действие, естественно вытекают из той же самой условной предпосылки, которая подчиняется если не законам жизненной правды, то законам формальной логики.»

[17, 19–20]

В романе «Время для мятежника» (1983) Гаррисон моделирует иную ситуацию. Главный герой отправляется в 1859 г., чтобы предотвратить попытку маньяка Мак-Каллоха переписать историю Гражданской войны. История едва не превращается в альтернативную. К счастью, Трою Хармону удается успешно завершить операцию. И все же в итоге романист приходит к тому же выводу, что и Р. Брэдбери в знаменитом рассказе «И грянул гром». Нельзя безнаказанно перемещаться во Времени, изменяя прошлое. Правда, Гаррисон не столь пессимистичен. Хармон не изменил историю своего собственного мира, что подтвердила его коллега, появившаяся из 2015 г. Он просто создал параллельный мир, очень похожий на тот, из которого он прибыл.

«Мы из разных миров, — заявляет темпонавт Роксане Делькур. — Я пришел из того мира, в котором негритянские батальоны появились только через год после начала войны. А здесь не так. В моем мире нападение на Харперз-Ферри оказалось безрезультатным. А значит, мой доклад не написан. Когда копали под скалой, ничего не нашли. А в твоем мире был взорван винтовочный завод. И доклад найден. И значит, я пришел в этот мир из параллельного мира, а не из твоего, мы вообще даже и не знакомы.»

[71, 249]

Идея о недопустимости вмешательства в ход истории легла в основу цикла Пола Андерсона о Патруле Времени.

«В обязанности „патрульных“ входит бдительное наблюдение за человеческой историей и в отдельных случаях — корректировка ее (как только она, по их мнению, начинает опасно приближаться к очередной критической развилке).»

[69, 517]

Не в полной мере можно согласиться с В. Гаковым, отмечавшим, что серьезного читателя должна «насторожить та легкость, с которой герои Андерсона вторгаются в Историю. Есть в этом что-то чисто американское — безапелляционная уверенность в своем праве руководить и направлять ход цивилизации, решать за самих людей, каким историческим путем им идти» [69, 517–518]. Подобное утверждение не вполне соответствует действительности. Герои Андерсона совсем не с «легкостью» вмешиваются в события прошлого. Они связаны определенными запретами морально-этического свойства и порой мучительно переживают из-за невозможности предпринять какой-либо радикальный шаг. И не потому, что им не хватает технических возможностей. А оттого, что подобное вмешательство привело бы к непредсказуемым последствиям для будущего Земли.

«Врата Анубиса» (1984) — нечто среднее между «криптоисторией» и «альтернативной историей». Тим Пауэрс также эксплуатирует здесь идею путешествия во времени, когда богатый чудак решает заработать на экскурсиях в прошлое. Однако это только формальный повод для хронодесанта. На самом деле этот богач неизлечимо болен и не думает возвращаться назад, а лелеет планы по захвату мира. Таким образом, появляется угроза изменения земной истории. Параллельно с этим тривиальным сюжетом развивается «криптоисторический». Оказывается, древние маги Египта открыли так называемые Врата Анубиса, через которые в мир могут проникать потусторонние силы. Именно маги, конечная цель которых уничтожение христианства и возвращение древнеегипетских богов, стоят за многими событиями мировой истории, дестабилизируют европейский мир. С этими двумя опасностями и вынужден бороться главный герой романа Брендан Дойль, случайно (среди экскурсантов) оказавшийся в Англии начала XIX в. Помимо этого Пауэрс использует и хроноклазм, когда Дойль сам становится Уильямом Эшблесом (малоизвестным поэтом-романтиком, творчество которого изучал Брендан в XX в.). Вообще, книга имеет чрезвычайно усложненный сюжет, приближающий произведение скорее к жанру готического романа, чем к НФ.

Интересным экспериментом в области создания «альтернативной истории» является трилогия Г. Гаррисона «Запад Эдема» (1984), «Зима в Эдеме» (1986) и «Возвращение в Эдем» (1988). По своему содержанию она близка к «Ученому путешествию на Медвежий остров» О. И. Сенковского. Писатель предлагает свой вариант развития истории Земли не в какую-то конкретную эпоху, а вообще, в целом. В основу трилогии Гаррисон кладет идею, согласно которой 65 млн. лет назад наша планета не столкнулась с гигантским метеоритом, и динозавры не погибли, а эволюционировали в разумную расу, противостоящую «диким» людям. Цивилизация мыслящих динозавров гармонично вписалась в окружающий мир. Динозавры занимаются генной инженерией. Свои города и жилища они не сооружают в привычном смысле этого слова, а выращивают. И все же иилане остаются животными. Их мир холоден и бессердечен. Динозавры не могут любить, радоваться, сострадать как люди. И не удивительно, что будущее не за ними. Человек постепенно овладевает премудростями ящеров, выходя из состояния дикости. Возможно, что через миллионы лет история Земли все же повернет в обычное русло.

Таким образом, мы видим, что американская фантастика последней трети XX в. в значительной мере расширила диапазон использования исторических сюжетов в НФ. История, Время становится предметом не только серьезного исследования и размышлений, но и объектом для шуток и компиляций. Опыт и наработки зарубежных коллег в немалой степени были использованы русскими писателями 90-х годов XX века для создания оригинальных и подражательных сочинений.

* * *

Обзор становления и развития исторической темы в русской фантастике показал, что такие популярные в 90-х годах XX века ее типы, как «альтернативная история» и «криптоистория», возникли не на голом месте. Элементы этих типов историко-фантастического романа можно найти в ряде произведений, созданных в период с 1830-х до 1980-х годов.

Так, уже в 30-х годах XIX в., когда происходило становление фантастики в русской литературе, некоторыми писателями были предложены модификации жанра. Среди них особенно выделяются сочинения О. И. Сенковского «Фантастические путешествия Барона Брамбеуса», М. Н. Загоскина «Искуситель» и А. Ф. Вельтмана «Светославич, вражий питомец». В первом случае мы сталкиваемся с оригинальной для русской фантастики попыткой нарисовать картину мира, история которого диаметрально отличается от той, которая зафиксирована в общеизвестных источниках по истории Земли («Ученое путешествие на Медвежий остров»). Правда, на поверку все повествование об альтернативном мире оказывается мистификацией, шуткой. В романах Загоскина и Вельтмана ход истории остается неизменным. Однако причины тех или иных ее событий авторы объясняют не с позиций историка, а вмешательством различных таинственных, зачастую потусторонних, сил. Именно на таком подходе основано большинство из современных фантастических романов, относящихся к типу «криптоистория».

В 1920-е годы некоторые писатели-фантасты, движимые желанием поскорее «разделаться» с мировым капитализмом, пытаются конструировать историю в «нужном направлении». Одной из наиболее заметных и удачных попыток в такого рода является роман В. В. Гиршгорна, И. И. Келлера и Б. С. Липатова «Бесцеремонный Роман». В основу его сюжета положена идея путешествия героя во времени и вмешательства его в ход истории с целью приближения торжества всемирной революции. Однако, как и почти всегда в романах альтернативной истории, авторы заходят в тупик, не зная, чем завершить повествование. Ведь в реальном мире ход исторических событий изменить нельзя. Поэтому вся история Романа Владычина, который помог Наполеону выиграть битву при Ватерлоо и создать сверхдержаву, объявляется плодом фантазии трех его друзей-писателей, а «реальный» изобретатель машины времени гибнет при первом же испытании своего аппарата. Книга заключает в себе элементы памфлета, шаржа. Здесь высмеиваются идеи социалистов-утопистов, слышна ирония не только по адресу идейных противников (Керенского), но и вождей мирового пролетариата (Маркса). Вероятно, поэтому роман никогда не переиздавался.

С 1960-х годов важным элементом научно-фантастического литературы становится историзм. Разгадка тайн прошлого предоставляла писателям-фантастам возможность выявления истоков культуры человечества. К историческим сюжетам обращается много авторов. Наиболее типичные образцы историко-фантастического жанра этой поры находим в творчестве Е. Л. Войскунского и И. Б. Лукодьянова. Здесь исторические отступления служат для мотивации некоторых сюжетных ходов, объяснения технических загадок (нож, свободно проходящий сквозь предметы, в «Экипаже „Меконга“») или для дополнительной характеристики главного героя («шумерские» страницы в «Уре, сыне Шама»). В то же время в романе «Очень далекий Тартесс» присутствуют явные элементы «криптоистории». Соавторы воссоздают историю расцвета и гибели древнего города, по преданию основанного выходцами из легендарной Атлантиды. Тартесситы, владевшие секретами мощного ядерного оружия, неосторожно применяют его в ходе гражданской войны, и это приводит к глобальной катастрофе. Таким образом Войскунский и Лукодьянов объясняют загадку исчезновения Тартесса в VI в. до н. э. Роман в значительной мере политизирован, что является признаком времени — эпохи «холодной войны» и гонки вооружений. Это в большей степени политическая сатира, памфлет против поджигателей войны, чем подлинно историческое полотно.

Непосредственным же создателем романа «криптоистории» можно считать А. П. Казанцева, написавшего трилогию «Клокочущая пустота» («Гиганты») о деятелях европейской культуры XVII в. — Пьере Ферма, Томмазо Кампанелле и Сирано де Бержераке. Здесь соединились элементы художественного анализа исторических событий и явлений со смелым полетом фантазии. Писатель выдвигает фантастические гипотезы, объясняющие те или иные загадочные факты в биографиях своих героев. Так, де Бержерак по происхождению является потомком «носолобых» космических пришельцев, упоминания о визитах на Землю которых сохранились в древнеегипетской (бог Тот) и латиноамериканской мифологиях. Таинственные же знания Сирано о всевозможных технических приборах, появившихся через несколько столетий после его смерти (телевизор, радиоприемник, ракеты), Казанцев объясняет непосредственными контактами героя с инопланетянами и его реальным путешествием на другую планету.

Говоря о традициях и влиянии отечественной фантастики на русский историко-фантастический роман 90-х годов XX века, нельзя пренебрегать и мощным воздействием на него переводной литературы, прежде всего, послевоенной американской фантастики. В произведениях русских писателей можно встретить следы влияния книг таких признанных мастеров жанра, как Гарри Гаррисон и Пол Андерсон. В творчестве последних немало места занимают сочинения на исторические сюжеты. Гаррисон дал яркие образцы «альтернативной истории» («Эдемская» трилогия, «Время для мятежника»), на стыке «альтернативной» и «криптоистории» написана «Фантастическая сага». Большое значение для становления русской исторической фантастики 1990-х имело и знакомство писателей с циклом Андерсона о Патруле Времен. Мотив спасения земной цивилизации от угрозы искривления русла реки Хронос становится основой для фабулы многих русских историко-фантастических романов последнего десятилетия.

Глава 2

Романы «альтернативной истории»

1

Как это видно из предыдущей главы, историческая фантастика занимала определенное место в общей массе русского фантастического романа XIX и XX веков. Однако подлинный расцвет этой разновидности наступил лишь в 90-е годы XX века. Для этого было несколько причин, главная из которых — освобождение писателя от всевозможных идеологических догм и табу.

В условиях тоталитарного общества с его «единственно верной» марксистско-ленинской идеологией и «материалистическим пониманием» истории любая попытка пересмотра уроков Клио воспринималась как покушение на основы системы. Истории в «сослагательном наклонении» не было места в советской фантастике. Вспомним показательный пример с полемикой вокруг рассказа Д. Биленкина «Проба личности» (1978), в котором описывался суд группы школьников из будущего над компьютерным фантомом Ф. В. Булгарина. Когда известный литературовед В. П. Мещеряков робко попытался призвать фантаста к объективному анализу жизни и деятельности печально знаменитого русского писателя, то незамедлительно последовала реакция властей. В журнале «Коммунист» была опубликована реплика «Осторожно с историей!» (статья Мещерякова называлась «Осторожно с фантастикой»), где в резкой форме давалась отповедь всем тем, кто желал как-то по иному взглянуть на ту или иную фигуру российской истории, подкорректировать сложившиеся стереотипы. После этого почти десять лет имя Булгарина упоминалось с оглядкой на партийную цензуру и обязательно только в негативном контексте.

Годы «перестройки» и последовавшие за ними события начала 90-х годов XX века стали для многих деятелей литературы, в том числе и для фантастов, водоразделом, резко разграничившим две эпохи. Распад сверхдержавы, рецидивы «рыночной экономики» и эпохи первоначального накопления капитала, утрата идеологических ориентиров и прежних нравственных ценностей послужили поводом для переосмысления всей предыдущей истории России. «Как мы пришли к этому? Почему? Можно ли было избежать всех нынешних событий?» — такими вопросами задавались многие из авторов, начавших писать историческую фантастику.

На наш взгляд, можно назвать несколько побудительных мотивов, заставивших различных писателей-фантастов обратиться к историческому жанру. Здесь не последнюю роль играет возраст автора. Условно мы выделили бы здесь три группы.

К первой относятся писатели старшего поколения, т. е. те, которые перешагнули полувековой рубеж. Эта группа относительно немногочисленна. Самыми яркими её представителями являются Кир Булычев (И. В. Можейко) и В. Звягинцев. Профессиональный историк (как, впрочем, и многие другие авторы исторической фантастики), Булычев был свидетелем многих важных событий в истории СССР и даже отчасти был к ним причастен. Почти то же можно сказать и о Звягинцеве, по профессии военном. Принципы их подхода к истории отличаются глобальностью. Их интересуют не частные аспекты, а целостный охват всего исторического пути, пройденного Россией за последние полтора века. Побудительным мотивом для написания Булычевым и Звягинцевым их историко-фантастических произведений стал стойкий антикоммунизм, лично выстраданный писателями. Именно на нем базируются эпопеи «Река Хронос» и «Одиссей покидает Итаку».

Вторую группу составляют авторы среднего возраста, преимущественно сорокалетние (А. Валентинов, Л. Вершинин, А. Лазарчук и М. Успенский, С. Логинов, В. Рыбаков, С. Синякин, Д. Трускиновская). В их книгах отчетливо звучит неудовлетворенность результатами событий 1987–1991 годов. Большинство из названных авторов были непосредственными участниками тех процессов, последовательными сторонниками демократизации жизни советского общества, реформирования системы. Однако многие их ожидания не оправдались. Произошли смена власти и передел собственности, в ходе которых многие духовные и идейные вдохновители демократических преобразований в России были оттеснены от активной политической деятельности на периферию общественной жизни. И тогда наступило время отрезвления. Появилась возможность отстраненно разобраться во всем происходившем и происходящем. Как ни парадоксально, но во многих книгах, созданных представителями этой группы, отчетливо звучит тоска по былому, по временам империи (коммунистической или какой-либо иной). С нею ассоциируются воспоминания о днях бурной молодости, полной надежд на возможность построения социализма «с гуманным лицом».

Наконец, в третью группу входят преимущественно молодые писатели в возрасте от 25 до 40 лет, для которых история является не более чем антуражем, фоном для всевозможных приключений вымышленных и реальных героев или для рассуждений на общефилософские и морально-этические темы (А. Бессонов, Р. Злотников, С. Лукьяненко, А. Мартьянов, Г. Л. Олди, В. Свержин и др.). В их произведениях практически нет политики, размышлений авторов над сущностью и особенностями исторических процессов и т. п. Побудительные мотивы, повлиявшие на выбор романистов, в данном случае следует искать не во внешних, социальных условиях, в которых формировалось мировоззрение того или иного автора, а, прежде всего, во внутреннем мире, специфике литературных вкусов и пристрастий и т. п. Зачастую интерес молодого литератора к исторической тематике является прямым продолжением его увлечений, хобби. Так, например, Свержин интересуется геральдикой, боевыми искусствами, средневековым оружием; А. Бессонов увлечен историей авиации времен Второй мировой войны, коллекционирует авиамодели. Эти интересы писателей нашли отражение в их книгах: цикле произведений Свержина о сотрудниках Института Экспериментальной Истории, романе Бессонова «Алые крылья огня». Олди (Д. Громов и О. Ладыженский) являются глубокими знатоками античной и классической восточной литератур, что вылилось в создание ими нескольких историко-мифологических полотен: романов «Герой должен быть один», «Одиссей, сын Лаэрта», «Я возьму сам», «Мессия очищает диск», трилогии «Черный Баламут».

2

Большинство из названных выше писателей разрабатывает в своем творчестве такой тип исторической фантастики как «альтернативная история» — один из самых популярных в современной русской фантастической романистике. В произведениях этого рода, отмечает А. В. Шмалько (А. Валентинов), описывается «не то, что было на самом деле, а то, что случилось в стране и мире благодаря авторской фантазии» [35, 21]. Перед писателем, вступающим на путь «альтернативной истории», открывается необъятное оперативное пространство.

«Сколько перьев истерли фантасты, — справедливо указывает А. Д. Балабуха, — сколько клавиш сбили до основания у своих машинок, сколько тысяч квадратных километров леса свели, излагая граду и миру свои взгляды на то, что случилось бы, выиграй Пунические войны не Рим, а Карфаген; не завершись „проект Манхэттен“ в сорок пятом созданием атомной бомбы; образуйся в Крыму врангелевских времен нормальная демократическая республика… Продолжайте сами — этим перечислением можно заполнить не один десяток страниц.»

[10, 504]

Некоторые из фантастов попытались в своих произведениях теоретически обосновать «альтернативную историю», дать объяснение процессов, способствовавших возникновению параллельной реальности. Здесь мы сталкиваемся с достаточно большим разбросом мнений и толкований: от вполне наукообразных и стройных теорий до чисто фантастических гипотез, порой даже с налетом мистики.

Наиболее развернутую аргументацию встречаем у В. Звягинцева в его цикле «Одиссей покидает Итаку». Д. Арбатов (Е. Харитонов) справедливо отмечает, что

«Василий Звягинцев на редкость самобытно подходит к… жанру. Он не рисует мир вопроса „Что было бы если?“ как „свершившееся“. Его вопрос несколько иного порядка: „Что будет, если попытаться изменить историческую действительность извне?“ Именно этим и занимаются герои „Одиссея“.»

[5, 8]

Писатель неоднократно излагает свое видение «альтернативной истории». Особенно связно делается это в романе «Андреевское братство» (первоначальное название «Право на смерть»).

Изложение теории ведется здесь в виде полемики с трудом «профессора Фолсома „Феноменология альтернативной истории“». Этот ученый сделал заключение о принципиальной невозможности параллельных реальностей в «нормальном материальном мире»:

«Не повторяя впрямую марксистской точки зрения, философ приходит к почти аналогичному выводу — мол, каждая „великая“ историческая фигура одновременно является не только катализатором, но и ингибитором происходящих в обществе процессов, а в итоге выходит так, что, с формальной точки зрения, означенная личность как бы и вообще не существует в качестве субъекта истории. Условно говоря, тот же Наполеон мог бы вообще не родиться на свет, все равно лет через пятьдесят-сто Франция пришла бы к неотличимому аналогу Второй республики, с тем же общественным устройством, уровнем развития экономики и так далее.»

[94, 268–269]

Существование альтернативных миров невозможно, потому что для них во вселенной «просто не хватит материального субстрата».

«Установлено, — возражает Фолсому один из героев цикла, Андрей Новиков, — для того, чтобы полноценная альтернативная реальность вызрела и образовалась де-факто, требуется сочетание настолько многих условий, что число их достаточно конечно. Как кристаллов в минералогии. В каждом веке есть возможность для двух-трех, ну четырех развилок. Да и то они зачастую потом вновь сливаются. Ну, как объезд на дороге. Или тропинка, чтобы угол срезать… А еще реальности могут друг с другом пересекаться.»

[94, 271–272]

В таких случаях образуются так называемые «химерические реальности», существующие вопреки законам вероятности.

«Имеется в прошлом вычисленная точка, где по стечению обстоятельств наложились друг на друга несколько событий, каждое из которых само по себе случайность. И вместо того, чтобы взаимно погаситься, как обычно бывает, они сработали в одном направлении. Оттуда и пошло, причем дальше — по сложной экспоненте.»

[94, 272–273]

Параллельно-альтернативные миры взаимно соприкасаются и взаимодействуют друг с другом. У них много общего:

«прежде всего — история до развилки», а также все построенные до неё «здания и вообще любые предметы, книги в том числе. Многие из них, — допускает Новиков, — реально существуют и для нас, и для вас одновременно, и одновременно же используются. Это предположение, кстати, великолепно объясняет все случаи полтергейстов, загадочных преступлений и исчезновений людей, психических заболеваний, ясновидения, пророчеств, невероятных озарений.»

[94, 281]

Герои цикла используют точки, пригодные для межпространственных переходов, для перемещения из одной параллельной реальности в другую. При этом, однако, они не могут гарантированно попасть в точку отправления. Таким образом, в результате их путешествий во времени и пространстве образуются все новые и новые альтернативные миры.

Если у Звягинцева альтернативные миры существуют сами по себе, независимо от воли человека, то у Кира Булычева они являются результатом путешествий хрондесантников. Для иллюстрации своей теории автор «Реки Хронос» прибегает почти к тем же аргументам, что и автор «Андреевского братства». Так, путешественник во времени Теодор объясняет Лидочке Берестовой суть вопроса:

«Несть числа Землям и Вселенным. Пока мы существуем в своем, единственном, где нам суждено родиться, жить и умереть, мы не подозреваем, что могут быть иные миры. А эти миры есть… Представьте себе вокзал. От платформы отходит поезд. Он движется по одному-единственному пути. Но за пределами станции от этого пути начинают отделяться другие, тупиковые. Если ты едешь по главному пути, то рано или поздно попадешь в пункт назначения. Если ты ошиблась и свернула на развилке в сторону, ты попадешь в тупик… Представьте, что ваш поезд избрал ложный путь. Сначала вы не почувствуете разницу — ведь за окном тот же пейзаж. Те же дома и деревья. Но по мере того как пути расходятся, меняется и пейзаж за окном. И через час пути из Симферополя вы видите из окна не Джанкой, а Карасубазар.»

[29, 440–441]

Как же отличить «настоящий» мир от «альтернативного»?

«Есть целый ряд признаков, по которым можно понять, находишься ли ты в мире основном, на главном пути, либо попала ненароком в ответвление». Главное, нужно запомнить: «чем дальше расходятся колеи исходящих миров, тем больше накапливается в тупиковом мире несуразностей, нелогичностей, тем ближе он к саморазрушению. Вы не найдете отличий в первый месяц, может, даже в первый год раздельного существования, но постепенно начинают нарушаться причинно-следственные связи.»

[29, 441–442]

Альтернативные миры, считает Теодор, а вместе с ним и сам Кир Булычев, ненастоящие. Происхождение их непонятно. Возможно, что они создаются «человеческим воображением», а населяющие их люди — фантомы. Спустя определенное время такие миры обязательно исчезают. Однако некоторые из них, «созданные на перелете, подверженные катаклизмам и нелогичным тенденциям развития, могут стать опасными основному миру» [29, 445]. Для того и нужна служба охраны времени, чтобы вовремя устранять опасности, грозящие основному временному потоку.

Как видим, понимание различными представителями «старшего поколения» писателей проблем «альтернативной истории», в сущности, почти одинаково. Оно исходит из материалистического представления о Времени и Пространстве, идущего еще от учения Фонтенеля о множественности миров. Совсем не так представляют себе это представители «среднего» и «младшего» поколений.

Причудливое переосмысление отношений между микрокосмом и макрокосмом находим у В. Рыбакова. В романе «Гравилет „Цесаревич“» писатель довел до абсурда популярное в 90-х годах XX века учение о «внутреннем пространстве» (см. напр. роман «Чапаев и Пустота» В. Пелевина, в котором также есть элементы «альтернативной истории»). Альтернативный мир, так же, как и у Звягинцева, воздействует на наш собственный, реальный. Однако создан этот мир искусственным путем. Это результат экспериментов кучки ученых-безумцев, сумевших «вырастить в пробирке» Землю размером с большой паровой котел. Вселенная есть кристалл, рассуждает один из изобретателей Петр Ступак.

«В силу закона изоморфизма кристаллов можно вырастить Вселенную величиной с арбуз или с купол Ивана Великого, все равно — размер зависит исключительно от срока кристаллизации. Вселенные будут абсолютно идентичны, причем чем меньшую Вселенную мы хотим вырастить, тем, естественно, меньше времени это потребует.»

[164, 159]

Параллельно с выращиванием «альтернативной» микроскопической Земли ведутся и исследования в области психотропных веществ, способных притуплять сдерживающие стимулы человеческой души.

«Это было не просто создание альтернативного мира. Ради такой цели они не стали бы тратить силы и деньги. Они создавали станок, на котором собирались переделывать наш мир.»

[164, 187]

Принципиальная схема альтернативного мира такова:

«В инкубаторе выращивается человечество, находящееся, в результате тотальной психохимической обработки, в состоянии непрерывной борьбы каждого с каждым и всех со всеми. Под любым предлогом, на любом уровне! Никакие самые логичные и убедительные призывы к миру и сотрудничеству, которые высказывают отдельные невосприимчивые к обработке личности — всегда есть процент людей, не поддающихся действию какого-то препарата, — остаются втуне, ибо медикаментозное вмешательство парализовало определенные центры в мозгах большинства. Наиболее удачные из этих призывов, напротив, сразу используются для провоцирования новых конфликтов… В таких условиях стрессовая вибрация гибнущих кристаллов становится все более частой, а следовательно, все более частым становится переброс исковерканных индивидуальностей к нам, сюда. И здесь они, естественно, продолжают борьбу, ибо сознание их уже сформировано. Борьбу уже непонятно с кем. Хоть с кем-нибудь, кто напоминает тамошнего противника.»

[164, 189]

Итак, вновь взаимодействие двух параллельных миров. Но уже на качественно ином уровне. Эти миры как бы зеркальны. Люди-двойники символизируют доброе и злое начало в каждом индивидууме. Подобным раздвоением объясняет Рыбаков некоторые аномальные явления, встречающиеся в нашей жизни. Например, видения людей, переживших клиническую смерть. Многие

«припомнили состояние резонанса со своим здешним психодвойником… Они думают, что встречаются с богом! Они называют его „светоносным существом“, „лучезарным сгустком доброты“ и так далее. Мы настолько отличаемся от них. Они даже вообразить не могут, что всего лишь на какие-то мгновения сливаются с собой, обретают самих себя, только нормальных, не отравленных!.. Говорят, после таких встреч люди там становятся добрее… уносят что-то отсюда.»

[164, 190]

Совсем уж фантастическое объяснение возникновения альтернативного мира дает А. Мартьянов в романе «Вестники времен». Своими корнями оно уходит еще в раннехристианское представление о мире как об арене непрекращающейся борьбы между добром и злом, Богом и сатаной. Одним из второстепенных персонажей цикла Мартьянова и является сам нечистый, выполняющий здесь функции комментатора происходящего, поясняющий то, что остается за рамками непосредственного сюжета. Он и объявляет главному герою, Гунтеру Райхерту, что тот по необъяснимому капризу Создателя попал из 1940 г. в 1189 г. Тем самым нарушился естественный пространственно-временной континуум и образовалась параллельная Вселенная. Зачем это понадобилось Богу, какова роль Гунтера в дальнейшем ходе истории, дьявол не знает.

«Я знаю все, обо всем, всегда и во все времена. Но вас и случившегося вчера в истории Вселенной нет. Вы отсутствуете в конкретной истории конкретного времени.»

[126, 122]

Дьявол в данном случае сам выступает в роли хранителя времени и порядка. Взгляд Мартьянова на проблему межвременных перемещений отчасти совпадает с традиционными взглядами, разрабатывавшимися в 1960-1970-е годы американскими фантастами (Бредбери, Андерсоном, Гаррисоном).

«Представьте, — говорит сатана, — что с роли статиста вас перевели на роль главного героя некой пьесы, без ведома зрителей и других актеров, одному режиссеру известно — для чего. А вот ассистента режиссера, отвечающего очень за многое, в том числе за ход и качество пьесы, известить об изменениях не соизволили. Быть может, режиссер обнаружил в статисте великого актера всех времен и народов?. Но один актер, сколь гениальным он ни был, не сумеет вытянуть пьесу к триумфу. Должен быть еще один не менее талантливый артист, ну, может быть, два. Сейчас я не понимаю вас, не вижу… таланта, если возвратиться к моей метафоре. Вы правы, я действительно хотел вас изолировать. Почему? Да просто вы превратились в инструмент, способный в иных руках сокрушить равновесие, повернуть спираль истории в противоположную сторону.»

[126, 123]

Ситуация еще более запутывается, когда в конце первого романа цикла в 1189 г. попадает еще один пришелец из будущего. Однако пока в трех уже написанных Мартьяновым романах история не пошла по альтернативному пути. Вероятно, автор еще только подводит сюжет к поворотному моменту.

Таким образом, некоторые авторы не просто описывают альтернативные миры, но и пытаются создать научную или философскую базу, объясняющую причины появления таковых, что, по их мнению, должно придать книге большее правдоподобие.

3

Как правило, автор романа «альтернативной истории» сознательно меняет ход и результаты исторического процесса. Делается это для разных целей и в зависимости от особенностей мировоззрения писателя, его социально-политических взглядов и убеждений, литературных пристрастий. Любопытно в этой связи обратиться к вопросу о так называемой «точке искривления времени» в современных русских фантастических романах, относящихся к альтернативной истории. Мы подразумеваем здесь ключевые моменты, повлиявшие на изменение русла реки Хронос (образ, созданный Киром Булычевым). В каждом отдельном случае автор того или иного произведения предлагает свой вариант событий, изменивших ход истории.

Так, В. Звягинцев полагает, что в истории можно найти сразу несколько точек напряжения, где были перспективы возникновения альтернативной реальности. В «Андреевском братстве» он называет такие даты и события: ноябрьская революция 1918 года в Германии, революция Мейдзи в Японии в 1867 году, убийство Александра II в 1881 году, начало русско-японской войны в 1904 году. Герои цикла «Одиссей покидает Итаку» выбирают для создания параллельной реальности 1920-й год: «Гражданская еще не кончилась, польский поход в разгаре, Варшава то ли падает, то ли нет, Муссолини и Гитлер еще никто, Ленин жив, Сталин пока еще пешка, хоть и проходная» [91, 274]. Путешественники во времени решают провести эксперимент, изменив ход гражданской войны. Нарушение пространственно-временного континуума приводит к установлению в России диархии, разделению страны на два соперничающих государства по типу послевоенной Германии — Югороссию и РСФСР. По сути, ничего нового Звягинцев не изобретает. Он пользуется моделью, уже опробованной в истории Европы. Модель Западной Германии, примененная писателем для создания Югороссии, привлекательна только на первый взгляд. Показ дальнейших событий сконструированной альтернативной истории убеждает, что истиной в последней инстанции не обладают не большевики, ни их оппоненты.

В романе «Гравилет „Цесаревич“» В. Рыбаковым

«детально разработана модель Российской империи, какою могла бы она сегодня стать, пойди история другим путем, подпиши Александр II конституцию Лорис-Меликова, не возникни мрачное подполье „Народной воли“… Разработана не только детально, но и обаятельно, хотя и ощущается за ее картинами привкус жгучей тоски нашего неустроенного сегодня по миру на земле и во человецех благоволению.»

[10, 505–506]

Руководитель писательского семинара, членом которого является Рыбаков, Б. Н. Стругацкий, прочитав рукопись романа, сказал автору:

«Вы, Слава, истинный ефремовец… Вы верите в существование властительной этики, и потому относитесь к человечеству, словно девственник к женщине, — теоретически он знает, что конкретная женщина может оказаться и обманщицей, и развратницей, и кем угодно еще, но Женщина как таковая для него суть объект поклонения. Вот и вы в человечество верите, хоть и знаете: отдельно взятый человек вполне может оказаться предателем, преступником, садистом. И я по идее должен был бы поддерживать в вас эту иллюзию — но очень уж врать не хочется.»

[10, 506]

Рыбаков создает мир, альтернативный нашему собственному. Вернее, по мысли писателя, именно его Земля, его Россия и является подлинной. Искривление времени произошло в «нереальном» мире. В «действительности» же России удалось благополучно избежать в 1870-е годы разгула народовольческого террора. В рыбаковском XX веке не было двух мировых войн, Октябрьской революции. Хотя сам ее вождь, Ленин, существовал. Однако созданное им коммунистическое учение представляет собой разновидность религии. Не случайно генеральные секретари коммунистов именуются в романе «патриархами». Таким образом, Рыбаков создает своеобразную утопию, в которой имеются и элементы антиутопии. Резким контрастом с благостной картиной жизни Российской империи 90-х годов XX века являются картины нашей собственной реальности, в которую на несколько дней окунается главный герой романа. Есть в книге и прямая политическая сатира. Так, Трубецкой расследует обстоятельства покушения на шестого патриарха коммунистов, совершенного бандитом Беней Цыном. В облике патриарха угадывается шестой Генеральный секретарь ЦК КПСС М. С. Горбачев, а в покушавшемся — Б. Н. Ельцин.

«В сущности, — говорит писатель, — я описал мир, в котором только и хотел бы, только и мог бы полноценно существовать. Описал так тщательно и заманчиво, как только мог, лучше не могу. Но реальный мир не сдвинулся в сторону мира, мною описанного, ни на волос.»

[204, 72]

Цикл Кира Булычева «Река Хронос» («Наследник», «Штурм Дюльбера», «Возвращение из Трапезунда») — произведение масштабное и достаточно сложное. Судить о грандиозном проекте писателя еще довольно тяжело ввиду его незаконченности. Действие трех первых книг разворачивается в 1914–1917 годах в Крыму. Фактически к «альтернативной истории» можно пока отнести лишь «Штурм Дюльбера». Остальные части написаны в жанре традиционного исторического романа. Фантастическим элементом в них становится привлечение пары юных героев (Андрея Берестова и Лиды Иваницкой) к группе путешественников во времени.

Действие романа «Штурм Дюльбера» происходит в декабре 1916 — июне 1917 гг. Булычев поначалу точно следует историческим фактам. Описывается убийство Распутина, события Февральской революции. Затем История делает поворот. «Точкой искривления времени» в книге становится апрель 1917 г. Ленин не успевает сесть в подготовленный германскими спецслужбами пломбированный вагон, едет в Россию под личиной немого шведа и по ошибке попадает в кельнскую тюрьму, из которой выходит лишь в середине мая. Таким образом, не было триумфальной встречи вождя рабочими Петрограда, его знаменитой речи на броневике, «Апрельских тезисов» и т. п. Одновременно с этим происходит активизация монархистов в Крыму. Адмирал Колчак помогает нескольким представителям дома Романовых бежать из заключения во дворце Дюльбер. Вдовствующая императрица Мария Федоровна возглавляет монархические силы, становясь регентшей при своем внуке Алексее. Русское воинство берет Стамбул.

«Мир, подписанный в многострадальном Брюсселе 8 июня 1917 года, лишил Германию большинства колоний, возвратил Франции Эльзас и Лотарингию, даровал выстраданную независимость чехам и западным полякам и подвел черту под многовековым существованием Священной Римской империи.»

[30, 406–407]

Итак, Россия, как и у Рыбакова, благополучно миновала роковой октябрь 1917 г. Однако победившие монархисты ведут себя ничуть не лучше победивших в реальном мире большевиков. Точно так же покидают Россию вынужденные эмигранты. На одном корабле отплывают в туманное далеко отрекшийся император Николай II с семьей, низвергнутые Керенский и Львов, юный Владимир Набоков. Любое насилие, говорит Булычев, — это зло, под какими бы лозунгами оно не свершалось. В конце книги, правда, выясняется, что все события данной реальности не происходили в нашем мире. Это параллельный мир, выдуманный кем-то. И показательно, что третий роман «Возвращение из Трапезунда» начинается с приезда Ленина в Петроград в апреле 1917 г. Река Хронос вернулась в свое русло.

Альтернативный мир романа «Русские сказки» Р. Злотникова создается в результате победы контрреволюционного заговора в условной России в 1917 году.

«Параллели с семнадцатым годом очень заметны, — отмечает автор в эпилоге. — Все та же разруха и тяжелые потери в мировой войне. Отречение государя. Развал всей вертикали государственной власти. И на фоне этого повсеместный захват власти самозванными группами людей, называющих себя Комитетами действия. И все же это другая страна. Страна, в которой бывший самодержец не потерял доверие народа; страна, граждане которой не опустили руки и не дали свершиться страшному преступлению; страна, судьбу которой смогли изменить ТРОЕ людей. Которые, может, в чем-то и совершеннее нас сегодняшних, но в главном, в основном, такие же, как мы. И которые могут дать надежду, что и мы сможем преодолеть все нынешние трудности и победить.»

[97, 474]

В данном случае мы имеем дело с открытой апологией конституционной монархии, сторонником которой является автор. Злотников более последователен, нежели Рыбаков или Булычев. Он сторонник крайних и решительных мер, а не преобразований в сфере духа.

«Точкой искривления времени» в романе А. Лазарчука «Иное небо» становится апрель 1942 г. Герман Геринг устраивает заговор, в ходе которого Гитлер гибнет в авиационной катастрофе. Картина послевоенного мира меняется. События романа происходят в историческом 1991 г., памятном в нашей истории развалом СССР. Угроза развала маячит и в книге Лазарчука. Но встает она перед «Тысячелетним Рейхом арийской расы», воины которого освободили в далеком 1942 г. Европу от «кошмара большевизма». В результате этого часть территории СССР, вплоть до Урала вошла в состав Германии. Собственно «русской» осталась лишь Сибирь, пошедшая по капиталистическому пути после ликвидации банд Сталина и мечтающая о воссоединении. Китай отошел к Японии, обе Америки объединились в Союз Наций. Эти сверхдержавы соперничают, прежде всего, в области экономической. Вместе с тем у Рейха имеются серьезные проблемы с сепаратистами. Налицо те же, что и у Рыбакова, аллюзии с современностью. Национал-социализм с «человеческим лицом» оказывается намного лучше коммунистической тоталитарной идеологии. Тот кризис, в котором оказался Рейх у Лазарчука, преодолим. Это не крах, не развал, а только остановка для выработки новой стратегии и тактики.

Идеи Лазарчука оказываются намного более реакционными, чем консерватизм Рыбакова или эксперименты с революционными событиями начала XX в. Булычева и Злотникова. Автор «Иного неба» скатывается чуть ли не до апологии национал-социализма. О Германии времен Третьего Рейха он пишет с явной симпатией. То же можно видеть и в его новом романе «Штурмфогель» (2000). Об опасности подобных мыслей, о том, как далеко они могут завести, предупреждает А. В. Шмалько (А. Валентинов) в своей интернетовской статье «Алые крылья Штурмфогеля»:

«Не так давно во время виртуальной дискуссии по иному поводу писатель Л. укорил нас в том, что мы юмора не понимаем. Кончился, мол, XX век с его тоталитаризмом, а посему над фашистами-коммунистами только смеяться и можно. Вот и Лазарчук (тогда еще с Успенским) в „Глазах чудовищ“ над Рейхом погоготали. Институт Анаэрбе, где на живых людях опыты ставили — ух, весело! Каюсь, слабо у меня с юмором. Вот ежели бы авторы пару веселых историй из жизни Бухенвальда пересказали! А Треблинка и гетто Варшавское? А спортивно-оздоровительный лагерь Освенцим? То-то хохоту! Глядишь, и меня пробило бы.»

Итак, мы видим, что при всем различии подходов авторов вышеупомянутых русских романов «альтернативной истории» к проблеме «точки искривления времени», все рассмотренные произведения объединяет одно: тоска по ушедшей Империи. В меньшей мере она проявляется у писателей старшего поколения Булычева и Звягинцева. И в большей пронизывает книги авторов «новой волны» — сорокалетних В. Рыбакова и А. Лазарчука, тридцатилетнего Р. Злотникова.

Несколько по-иному подходят к данному вопросу представители младшей генерации российских фантастов. В их произведениях «точка искривления времени» служит отправным моментом либо для головоломных приключений героев, либо для обоснования каких-либо философских концепций, необходимых снова-таки для сюжетообразования.

Так, С. Лукьяненко в основу дилогии «Холодные берега» — «Близится утро» кладет постулат о том, что две тысячи лет назад Иисус Христос погиб в нежном возрасте во время избиения младенцев, инспирированного царем Иродом. Вместо него явился Искупитель — Пасынок Божий, история жизни которого лишь отчасти напоминает ту, которая изложена в канонических Евангелиях. Мир «Евангелия от Сергея» — это не наш мир с ядерными бомбами и космическими ракетами. В этом мире главной ценностью является не золото, а железо, а самолеты-планеры передвигаются с помощью примитивных термохимических реакций. В результате у писателя получилась какая-то причудливая смесь позднего средневековья с ранним капитализмом. При этом писатель допускает существование некоторых элементов бытовой магии.

Приближение конца века и конца тысячелетия отчетливо сказывается на русской литературе и в особенности на литературе фантастической. Писатели, с одной стороны, не могут пройти мимо такого явления, как смена эпох. Они как бы подводят некую черту под своим творчеством, желая разграничить все, написанное в XX веке и то, что будет создано в веке XXI. С другой стороны, как это почти всегда бывает в ситуациях, подобных этой, в литературе усиливаются эсхатологические тенденции. В 1999–2000 гг. появилось сразу несколько книг, в которых повествуется о конце света: «Рубеж» Валентинова, Дяченко и Олди, «Армагед-дом» Дяченко, «Штурмфогель» Лазарчука. Произведения очень разные по духу, повествовательной манере и идейному содержанию. И вместе с тем есть в них что-то общее. Некая тревожная нота, ожидание чего-то неизвестного и неизбежного. Подобное встречаем и в дилогии Лукьяненко, повествующей о втором пришествии.

Автор весьма прилично освоил библейские тексты. Даже в соответствии с пророчеством Исаии сделал мессию не зрелым мужем, а подростком. Маркус и есть дитя, а не сгусток материализованной духовной энергии. В нем чего-то не хватает для того, чтобы поверить в божественную сущность принца. Это всего лишь куколка, яйцо, из которого должен вылупиться либо Искуситель, либо Искупитель. Но искушенный читатель уже с середины книги чувствует, что исход этой истории не будет столь однозначным. Грядет новый Царь мира сего, но власть его не от неба, а от земли. И если внимательно присмотреться, то видно, кто подлинный двигатель и центр этой небольшой компании. Ведь отнюдь не Маркус собирает апостолов первого призыва, а Ильмар. И не вор оказывается предателем, уйдя от принца и его спутников. Это они покидают его, уже осознавшего свою миссию. Символичен конец романа, в котором Ильмар выходит к Геннисаретскому озеру:

«Две маленькие рыбацкие лодки стояли на берегу, а рыболовы, вышедшие из них, вымывали сети. Я посмотрел в небо — и небо затаило дыхание. Я пошел к берегу.»

[123, 380]

Сравним:

«Увидел Он две лодки, стоящие на озере; а рыболовы, вышедшие из них, вымывали сети.»

(Лук. 5, 2)

Итак, с концом романа история отнюдь не заканчивается. Второе пришествие лишь начинается.

Следует отметить, что в последние пять лет усилился интерес российских фантастов к западному средневековью, рыцарству. Появилось сразу несколько сериалов, посвященных эпохе III крестового похода, — циклы романов В. Свержина о сотрудниках Института Экспериментальной Истории и А. Мартьянова «Вестники времен». Почему авторы избрали именно этот период? Исторически сложилось так, что для русского читателя рыцарство, турниры и подвиги в честь Прекрасной дамы ассоциируются с тремя именами: короля Артура, короля Ричарда Львиное Сердце и Дон Кихота. Наиболее популярным среди них является второе. Благодаря хрестоматийному роману Вальтера Скотта «Айвенго», многочисленным пересказам баллад о Робине Гуде, нескольким удачным экранизациям Ричард I Плантагенет стал культовой фигурой. Время его правления — это не раннее средневековье с его дикими нравами, а времена куртуазного рыцарства, что дает писателю возможность изобретать напряженный приключенческий сюжет, не вдаваясь в тонкости религиозно-философского содержания эпохи.

Так, романы Свержина по своему духу и поэтике напоминают, с одной стороны, сериал о Ричарде Блейде, а с другой, — цикл о Патруле Времен Пола Андерсона. Вероятно, нельзя говорить о каких-либо намеренных перекличках, так как, по словам романиста, до написания своих произведений он не читал названных выше книг. Сходство идет от общей сюжетной основы, эксплуатирующей идею путешествий во времени и пространстве (хотя, конечно, время в книгах о Блейде весьма и весьма условно). Из русскоязычных предшественников Свержина назовем, прежде всего, братьев Стругацких с их романом «Трудно быть богом». Однако сложные морально-этические проблемы, решаемые Антоном-Руматой и его коллегами, мало занимают автора «Ищущего битву», «Колесничих Фортуны» и «Закона Единорога». Свержин мало говорит о структуре ИЭИ, о принципах, на которых базируется устав этой организации, об этическом кодексе его сотрудников.

Действие цикла А. Мартьянова «Вестники времен» (пока написано три романа: «Вестники времен», «Творцы апокрифов» и «Низвергатели легенд») разворачивается в том же, что и у Свержина, XII веке. И даже персонажи те же: Ричард Львиное Сердце, Филипп-Август, принц Джон и т. п. Вообще, обе трилогии очень похожи. Может даже возникнуть мысль, что Мартьянов написал свои книги, то ли подражая Свержину, то ли полемизируя с ним. Скорее всего, справедливо последнее.

В центре «Вестников времен» находятся все те же темпонавты, однако же не добровольно, а против своей воли оказавшиеся в Европе времен Третьего крестового похода. Но в отличие от героев Свержина они не могут вернуться в свое время, и вынуждены, подобно знаменитому янки из Коннектикута, приспосабливаться к реалиям нового времени обитания. Да и служат они не в каком-нибудь экспериментальном НИИ, а в армии, и являются представителями разных эпох XX века: офицер ВВС Третьего Рейха Гунтер Райхерт «прибыл» из 1940 г., а «компьютерный техник конструкторского бюро Камова» спецназовец Сергей Казаков — из 2002 г. А их противником (или, вернее сказать, наблюдающей стороной) выступает не какой-нибудь колдун или маг, а сам сатана. В принципе, наличием дьявола, не так уж часто и появляющегося на страницах романов, и «иновременным» происхождением главных героев и ограничивается фантастический элемент в трилогии Мартьянова. В остальном это достаточно серьезная работа, в которой автор излагает свою концепцию, свое видение средневековья.

Понимая, что ему самому придется выступить в качестве «творца апокрифов» и «низвергателя легенд», романист почти сразу оговаривается, что его мир — это не реальная Земля XII века, а параллельная реальность, возникшая в результате нарушения темпонавтами пространственно-временного континуума.

«Я преднамеренно исказил реальные события, — отмечает романист, — пойдя по пути создания „альтернативной истории“. Однако большинство помянутых в романе исторических личностей действительно существовало, описываемые происшествия имели место и даже, что характерно, результаты реальной истории и похождений героев романа почти идентичны… Почти. До определенного момента.»

[126, 522]

4

Говоря о поэтике романов «альтернативной истории», необходимо определить, чем они отличаются от собственно исторических романов. На первый взгляд, здесь все понятно. Исторический роман повествует о том, как или почти как было на самом деле. В романах «альтернативной истории» рассказывается о том, что было бы, если бы что-нибудь случилось не так, как в реальной истории. И все же не стоит забывать о том, что любой, даже претендующий на исключительную достоверность исторический роман, — произведение художественное, а не документальное. Оно не лишено авторского произвола, построено на вымысле. Автор не может поручиться, что в действительности все происходило именно так, как показано в его книге. Вспомним, какие баталии развернулись в начале XIX века вокруг только что родившегося жанра исторического романа.

Основные принципы исторического романа были разработаны еще Вальтером Скоттом и затем подвергались определенным изменениям, корректировкам в зависимости от требований эпохи.

«Обращаясь к большим общественным кризисам в истории страны, — отмечает С. М. Петров, — Вальтер Скотт всегда стремился охватить своим воображением всю нацию, как верхи, так и низы английского общества данной эпохи. В изображении Вальтера Скотта повседневная жизнь народа является основой жизни страны. Он прослеживает отражение значительных исторических событий в народной жизни, их воздействие на судьбы отдельных людей. В созданных им образах людей различных эпох писатель стремится раскрыть определенные общественные течения, исторические силы и тенденции, а в столкновениях людских интересов — исторические противоречия и столкновения. Персонажи его романов всегда представляют собою целые общественные группы, профессии, цехи, родовые кланы, различные слои народа. Исторический деятель выступает у писателя как сын своего времени и в то же время как представитель определенной исторической тенденции, появление которого подготовлено предшествующим развитием. Достоинства и пороки своих персонажей Вальтер Скотт показывает как проявление их времени, не допуская какого-либо морализирования или подчисток в дидактических целях.»

[153, 34–35]