Старомодная манера ухаживать

Похоже, что я иногда ревную. Иногда, в терпимых дозах. Я с трудом в этом признаюсь, но, получается, что все-таки ревную. Иначе, зачем бы я задавал Анне бессмысленные, как она говорит, «дурацкие» вопросы. Вместо того, чтобы расслабиться, я только и думаю о том, появится ли на этом ужине Горан. Честно говоря, я не хотел бы его там встретить. Не знаю почему, но не хотел бы, вот так.

Останавливаемся перед ближайшим супермаркетом. Здесь мы обычно покупаем вино, хотя выбор — так себе, но нам по пути, а в цветочном магазине, в пяти шагах, выбираем цветы для Елены, Она любит ирисы, их в магазине нет, и мы покупаем что-то похожее. Не представляю даже, растут ли ирисы в Новой Зеландии, должны бы. Молоденькая продавщица встает на стул, чтобы дотянуться до пальмовой веточки, для украшения, и я, глядя на нее, какая она кругленькая и плотненькая, думаю о том, о чем в таком случае подумал бы любой мужчина. И что я живой человек, тварь Божия, рожденная дрожать. Этот габитус, как назвал бы то, что мы теперь называем видом, первый здешний переводчик Дарвина, не дышит жабрами, у него нет плавников, и он не может контролировать свои мысли, хотя, какая наглость, считается самым умным на всем белом свете, а теснится в городах-муравейниках, вместо того, чтобы плавать в свободных водах или парить в голубизне неба, как птица.

Однажды, всего однажды, совершенно случайно, я видел Горана, впечатление так себе. Пока Анна за рулем, я пытаюсь понять, откуда у меня это предчувствие неловкости от возможной новой встречи с ним. Знаю, то есть думаю, что знаю: не очень-то приятно встретиться с человеком, с которым спала ваша нынешняя, пусть и гражданская жена, кем мне Анна и приходится, хотя это случилось примерно двести лет назад, как в нашем случае. Как ни верти, а сама мысль о том, что когда-то, давно, она отдавалась и с ним, теряя себя, как будто погружаясь в черные глубины, тонула в страсти, вызывает у меня беспокойство. Ладно, я ревную. И вообще, что такое «давно» в любовных делах, где время отсчитывается каким-то особым образом, если отсчитывается. То, что случилось однажды, что длилось одно мгновение, стало вечностью.

Я многое о нем знаю. Анна мне рассказывала. У нее была такая возможность, в те времена, когда мы еще об этом разговаривали, понятно, что за времена. Я никогда ничего не спрашивал, я не любопытен, впрочем, это лучше спросить, чем страдать от тех периодических беспричинных приступов ревности — что, в некотором роде, согласитесь, необычно, поскольку любопытство и ревность — родные сестры, идут рука об руку. В моем случае эти две сестры, когда речь идет о единственном сыне моей матери, живут на разных концах города и редко наносят друг другу визиты. К тому же, Горан, как это называется, медбрат, неудобно сказать о мужчине, что он медсестра, особенно в наше время, когда мы все такие внимательные, такие обходительные, так кровожадно любезные. И уж совсем некорректно, и это не обсуждается, называть человека, который по образованию и по профессии является медсестрой, прямо вот так, медсестрой. Логично называть его медбратом, хотя, это, может быть, тоже неестественно и вызывает неуместные ассоциации, но я бы попросил, природа и логика не родные сестры, и совершенно неважно, кто из них где живет.

Горан всегда был окружен стайкой поклонниц — и в медучилище, и позже, на работе, и везде, и всем, где бы он ни находился, строил глазки; неотразимо, слащаво предупредительный, делал все, что хотел. Он никогда, в отличие от меня, не ограничивал себя в мыслях, следовал своим инстинктам, как в рекламе «Адидаса». Потом, когда он начал работать в больнице, его склонность к промискуитету приобрела хроническую патологическую форму. В отделении интенсивной терапии он ухаживал за самыми тяжелыми больными, на грани жизни и смерти, а близость смерти стимулирует эротические фантазии; его привлекали молодые вдовы, просветленные предсмертными хрипами ближнего. Он смотрел на людей в агонии, дышавших, как будто жабрами, с улетучивающимся воспоминанием о том, что когда-то, в момент зарождения мира, двести миллионов лет назад, а потом и в матке они были рыбами, день или два, час или три, прежде чем испустить дух, разумом уже там, на той стороне, смотрящие в вечность. И он грешил со всеми подряд; какая масса маленьких отвратительных глупостей и гадостей, но кого это еще волнует. А вот меня волнует, ведь он так познакомился и с Анной, ее старая тетка скончалась в этом отделении.

— Ты можешь чуть быстрее? — спрашиваю я, хотя практически никогда не задаю ей таких лишних вопросов, слежу за тем, чтобы не мешать ей замечаниями, только если случайно вырвется, когда слово быстрее мысли; а вообще-то больше всего я люблю молча смотреть, как она ведет машину. Но сейчас я все-таки встреваю, по серьезной причине.

— Мы всегда приходим последними, — добавляю. — На этот раз, и правда, не стоит опаздывать.

— Знаю, — отвечает она. — Пробки, я делаю, что могу.

На мосту ей удается занять более быстрый ряд, она обходит несколько автомобилей, и скоро мы оказываемся с той стороны реки, в дунайской низине, откуда с балкона Елены и Михайло в ясные дни в самом конце улицы едва виден отблеск большой реки, а еще дальше, в дрожащем мареве, возвышенная часть речного острова. Это и мои края, я здесь вырос, ходил с Еленой в одну школу. Когда она вышла замуж, Михайло переехал к ней, он из Нового Белграда, а когда я познакомился с Анной, то отправился в противоположном направлении, в наш теперешний дом, в новом микрорайоне, на косогоре.

С Анной я легче переношу жизнь, абсолютно уверен. Я мог бы привести не менее трех причин, почему это так и откуда у меня эта уверенность, но зачем. Поиск причины еще ничего не объясняет, просто ты или вместе с кем-то, или не вместе. Правда, иногда что-то вызывает у меня озноб, беспокоит меня, как сейчас мысль о Горане, но, похоже, это не связано ни с чем, кроме как со мной, это следствие моего характера, постоянно подкарауливающего возможность погрузиться в подозрения или боль, а если такая причина не приходит извне, я легко превращаю в нее любую мелочь.

Вот, например, возьмем мое ожидание Анны. Куда бы мы ни собирались, я очень терпеливо ее жду, и что мне еще делать, кроме как из-за этого немного нервничать. Разве важно, что я точно чувствую, когда надо начинать, а я могу начать за минуту до того, как Анна (предположительно) будет готова, ведь она всегда найдет причину опоздать, выйти после меня. Я быстро принимаю душ, быстро одеваюсь, не смотрясь в зеркало, можно подумать, там есть, на что смотреть, постоянно в этой партии с временем я даю ей не меньше трех пешек и двух ладей форы, и только тогда, когда мне покажется, что вот, Анна заканчивает свои сборы, выдвигаюсь и я. И, вот, я уже почти готов, и именно в этот момент она находит что-то, из-за чего должна задержаться и из-за чего я должен ее ждать. Я не назвал бы это навязчивым состоянием, скорее, с годами приобретенная привычка всегда настаивать на своем. Когда она говорит нет, это не обсуждается. А вот да, ее да огромно, как Дунай. И чудо, но из-за этого мы еще ближе друг другу, я не знаю, как у других, похожих на нас позвоночных, уже два миллиона лет прямоходящих, без перепонок на пальцах ног.

Получается, что вот это, с Гораном, была такая молниеносная, быстро сгорающая любовь: встреча, взгляд, соблазнение несколькими словами, соединение, падение, отрезвление, разочарование, горечь, забвение. Ровно столько, вся эта история умещается в одно единственное предложение, подобно тому, как найти подходящую надпись для надгробия, в которую надо вместить целую жизнь, как будто эту эпитафию кто-то будет долго помнить. Однако нас ведут странности, а не ясные причины, и так во всем.

У наших друзей уже собралось пять-шесть пар, усталые, невротичные, средних лет, злые на язык. Нас встретили натренированной сердечностью, и никто не спросил, почему мы опаздываем. Большинство из них я давно знаю. Мы сидели и пили вино, разговаривали о том о сем, ничего особенного, если вы закроете глаза, то легко представите себе всю эту лавину без всякой необходимости произнесенных слов, которую запускают люди или включаются в нее в любой момент, за едой или где угодно, всё одно и то же. Вечер был приятным и расслабленным, все и во всем придерживались меры, каждый рассказывал что-то свое, мужчины, в основном, про то, как служили в армии, о работе и о футболе, чокнутый этот Мауриньо, а когда кто-то завел о политике, мы его быстро, с отвращением, заткнули, а потом пошло про то, кто, с кем и как познакомился, и кто, за кем и как ухаживал, и кто перед чем не устоял — все эти маленькие мифы и ретроспективы любовных пар, которые никого давно не увлекают, даже их самих, столько раз это уже было рассказано. Но мы опять их слушали и иногда, в нужных местах, из вежливости смеялись, а когда дошла очередь до анекдотов, потому что такие встречи так всегда и заканчиваются, я знал, что пора уходить. Завтра новый день, и наших друзей надо оставить, чтобы они продолжили паковаться. Это большая работа, они упаковали всю прежнюю жизнь, и дорога дальняя, на другой конец света, ага, в Новую Зеландию. С Михайло я перекинулся всего парой слов, мы вышли на балкон, он с сигаретой, и на мой вопрос, не жаль ли ему уезжать, он сказал, нисколько. В конце концов, везде какая-то жизнь, добавил он, я жду не дождусь, когда смогу полностью посвятить себя этим форелям, чтобы проверить то, о чем там мой маори-паша рассказывает сказки.

Я обнял его, и мы вернулись в журчание гостиной, где о своих любовных приключениях повествовали даже пары на грани развода, которые, черт его знает зачем, поддерживают иллюзию, что они по-прежнему вместе. Ах, да, был и Горан, друг ранней юности Михайло, когда-то они вместе валяли дурака и собирали петуньи, с ним какая-то совсем молодая женщина, в дочери годится, он представил ее как приятельницу. Все на нее таращились, так бывает, когда в комнату входит некто, чей теперь черед пробуждать у остальных маленькие грязные мысли. Мне Горан не сказал ни слова, мы только обменялись приветствиями, как-то искоса, скользящим взглядом, а Анну он весьма сердечно обнял, не скрывая радости, и она обрадовалась, по крайней мере мне так показалось. Они расцеловались, бывшие любовники, и эту их близость я воспринял не как искренность, хотя, как кто-то сказал, многие воспринимают любезность как искренность, возможно, тут речь о сводных сестрах.

Пробки в Новом Белграде обычно рассасываются после полуночи, и как раз в это время мы распрощались с друзьями. Разумеется, мы пообещали, что будем переписываться по электронной почте, потому что кто же в наше время пишет письма. Дай бог здоровья, сказал Михайло, провожая нас, но может быть, однажды и вы до нас доберетесь, да, далеко, ну и ладно, это так волнующе, парить в облаках над океаном.

До холма на окраине города, где мы с Анной живем, недалеко, минут пятнадцать ехать по опустевшим проспектам. На последнем светофоре перед поворотом на нашу улицу загорелся красный. Анна затормозила, послышался легкий скрип резины.

— Ты меня любишь? — вдруг спросил я, в конце вечера, без причины, просто так, каким-то не своим голосом.

— Подожди, я подумаю… — сказала Анна, и потом молчала дольше, чем, как мне показалось, надо.

— Я тебя кое о чем спросил, — настаивал я. Я вообще-то не упрямый, легко и быстро отступаю. И не жалею. Моя боязнь иного рода.

— Я работаю над этим. Уже некоторое время.

— Давно?

— Не меньше двадцати лет.

— И?

— Похоже, получается. Любить тебя нелегко.

— И не противно.

— Похоже, что нет. Впрочем…

— Впрочем?.. — мне захотелось услышать конец фразы. Ведь желания всегда живут своей жизнью, как им хочется, и не позволяют себя укротить.

— Впрочем, я бы сказала, да. Как однажды сказала ему. Когда-то.

Я наклонился к ней, мне хотелось заглянуть ей в глаза, в них — всё несказанное. В этот миг загорелся зеленый.

Анна прибавила газу.

В ночном небе, высоко над речным островом собирались в стаю птицы.

Перевод

Елены Сагалович

Слишком много времени для несущественных вещей

(мелодрама)

Осень, дни короче. Ранним утром, еще сонный и безвольный от недавнего сна, через пустое, увядающее поле между двумя новобелградскими кварталами я веду своих дочерей, Анну и Ханну, в садик. Они, по обыкновению, что-то щебечут. Младшая, четырехлетняя Анна, держит меня за руку, и на самом деле она меня тащит, а не я ее, а Ханна, ей шесть лет, идет на пару шагов впереди и напевает английскую песенку: hickory dickory dock, the mouse run up the clock, the clock stick one the mouse run down. И так целыми днями, уже надоело. Они всегда просыпаются раньше меня, сквозь сон я слышу, как по паркету топочут маленькие, босые ножки, и мгновение спустя дочки уже у меня в кровати, под одеялом. Они ласковые, я глажу их кожу, молочную, в «мурашках», которая когда-то станет гладкой, женской. Раньше, проснувшись, я мучительно освобождался от снов, но теперь у меня нет на это времени, я встаю, помогаю им одеться. Обрывки увиденных во сне историй потом целый день возвращаются ко мне.

Поле, которое мы переходим, огромно и негостеприимно, то тут, то там поблескивают лужи после недавнего дождя, хмуро, над нами медленно тянутся облака[4]. Мы идем по дорожке среди уродливых, дикорастущих кустов, встречаемся с редкими прохожими. Время от времени натыкаемся на бродячих собак, днем они спокойны и осторожны, почти безобидны. Ночью, под луной, в опустевшем квартале я слышу их печальный вой. Иногда, под низким небом, придавленный его близостью, вот так, как в эти дни, когда наша маленькая семья, мы трое, неохотно выбирается из теплой берлоги, город напоминает огромный резонаторный ящик, наполненный шумами. Тогда мне начинает казаться, что я шагаю во внутренностях контрабаса. Скудный, процеженный утренний свет льется сквозь облака и сопровождает нас до тех пор, пока мы не оказываемся в соседнем квартале, среди холодных теней зданий, в которых люди медленно просыпаются и с отвращением готовятся прожить еще один пустой, безликий день. В школу мы всегда приходим первыми, я помогаю снять куртки и переобуть кроссовки, целую их, они меня, прощаемся, ухожу, не увидимся до вечера, я последним из родителей прихожу за своими девочками.

Иду дальше, в супермаркет, покупаю все, что нам нужно на сегодня. На выходе меня уже поджидают: трое утренних промерзших пьянчуг, в изношенной, запущенной одежде. Они возятся с бутылкой, завернутой в пакет из грубой бумаги. Мы с ними сверстники, одного я даже довольно давно знаю, его зовут Краста. Обычно мы только приветствуем друг друга, разговариваем редко, чаще примерно так:

— Приветствую вас, господа.

— Всех благ вам, спасатель. Как дела с утра?

— Как всегда. Вы, вижу, день начали неплохо.

— Не жалуемся, — говорит тот, кого я хорошо знаю. — Привет вашей уважаемой супруге.

— Конечно, конечно, — бормочу я, протягивая им несколько смятых мелких купюр.

«Конечно, конечно», — повторяю про себя, но мне некому передавать привет, уже давно, уже два года. До того дня все было более или менее в порядке, так сказать статистически средне убого, недостойно упоминания: школа, брак, семья, смерть родителей, поиски квартиры, рождение детей. Милена была более предприимчивой и практичной, она, преподаватель английского, быстро нашла работу, я гнил на бирже труда, археологи с неполным высшим были, сами понимаете, нарасхват, потом пошли дети, сначала Ханна, потом Анна, я стал высококвалифицированной няней, девчонки росли, денег нам нужно было все больше, и тогда мне, наконец, пришлось согласиться на первую попавшуюся работу. Сегодня-то я понимаю, что работа спасателя в бассейне это не самое худшее из всего, что жизнь может предложить человеку. Даже наоборот, из-за того, что на этом месте никто подолгу не задерживался, через пять-шесть месяцев, закончив какие-то курсы, я стал руководителем спасательной службы, потом закончил летнюю школу тренеров ватерполо, стал вести занятия с юниорами клуба спортивного центра, в котором работал, и очень скоро у меня уже не оставалось времени ни на что и ни на кого. Целый божий день, понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, суббота, воскресенье, понедельник, вторник, среда… с утра и до ночи я проводил в бассейне, кроме того я стал пить, сначала понемногу, из вежливости, в компании, а потом все больше и все основательнее. Домой я возвращался поздно, пешком, во мраке и тишине улиц. В два или три часа ночи Новый Белград — это глухое и немое дно бывшего моря. Иногда, и только перед своим домом, я, просто так, активировал сигнализацию на каком-нибудь автомобиле и вместе с ней долго завывал, как призрак среди этой глухой тишины. Пьяный, я входил в дом и сразу пробирался в узкое жерло кухни, мыть посуду (flashback[5]). Холодная вода стекает по моим рукам, пока я разбираю гору жирных тарелок и другой посуды, которой завалена раковина. Трезвею. Покончив с этой, достаю из кухонного буфета чистую посуду и мою ее тоже, пока в голове полностью не проясняется. Иду в ванную, долго стою под душем. Надеваю пижаму, проверяю, закрыта ли на ключ входная дверь и вся ли техника в доме выключена, укрываю и целую детей, а потом виновато забираюсь в кровать, осторожно убрав Миленину руку со своей подушки.

Милена ушла от меня в тот день, когда мы с ней в последний раз занимались любовью. В то утро у меня было такое сильное похмелье, что я проспал начало рабочего дня, и мы вместе отвели Анну и Ханну в садик. Возвращаясь молча, через пустырь, пестревший кучами мусора, в кроне одинокой карликовой липы мы услышали жужжание пчелиного роя. Я подошел совсем близко и протянул руку на высоте глаз к бледно-зеленым листьям. Звенящий шум издавал не рой, а отвергнутые трутни.

— Осень близко, — сказала Милена. Это прозвучало меланхолично, а может это так кажется сейчас, когда я прокручиваю фильм в обратном порядке. Тогда меня тошнило, и я спешил вернуться домой.

— Похоже на то, — пробормотал я.

Утром стало холоднее, а днем все еще было очень тепло, просто непонятно, как одеваться. Если увидишь трутней, говорил мне отец, знай, что это последние хорошие дни года. Пчелы выставляют их вон, предчувствуя скорое изменение погоды и нехватку пищи.

— Так им и надо, — сказал я, как мне помнится. — Они сделали то, для чего Бог их создал, и теперь, милости просим, на выход.

Мы не пошли на работу. Трахались, со страстью и упоением, как когда-то раньше, забыв, что давно этого не делали. Головная боль и тошнота исчезли, как только мы разделись. У Милены, и эта картина нисколько не выцвела в моей памяти, было прекрасное хрупкое тело, которое, казалось, принадлежит то ли женщине, то ли девочке. Познакомились мы еще в гимназии, и уже тогда кое-что между нами было, но так, без каких-либо обязательств, длилось недолго, быстро закончилось, в те годы мне хотелось всего и сразу, да и она не была особенно во мне заинтересована, потом мы несколько лет не виделись, а потом снова встретились, перед торговым центром, я там что-то покупал, а она стояла одна возле входа и ела попкорн, эй, привет, привет, давненько не виделись, ты сейчас где, и все такое, было лето, и нам было скучно, по стечению обстоятельств ни она, ни я никуда не уехали, она тут же потащила меня в кино, а потом к себе, в квартиру ее родителей, они были где-то на море, в соседней комнате сестра-заика слушала музыку, очень громко, В. С. Rollers, David Casidy и другую bubble gum[6], то есть все развивалось по такому же сценарию, как и в остальных тримиллионашестьсоттысячдвестисемьдесятсеми не то что похожих, но полностью идентичных нашему случаях.

В тот наш последний день вместе мы ни о чем особенно не разговаривали, за исключением нескольких бесстыдных, похабных слов, которые обычно произносятся при интимной встрече на высшем уровне. Если бы сейчас я захотел признаться себе в том, чему мы все годы нашей совместной жизни отказывались посмотреть прямо в лицо, я бы сказал, что нас всегда тянуло друг к другу, но нам не о чем было разговаривать. До того как у нас появились Ханна и Анна, мы были ошеломлены нашими телами, их взаимной притягательностью, все остальное казалось второстепенным и неважным, а потом появление детей стало бесспорным алиби за все неиспользованные позже возможности, за вечное откладывание всего, что мы когда-нибудь возьмем и сделаем, только не сейчас, еще не пришло время, дети успешно заполняют внутреннюю пустоту, боже мой, с ними мы приобретаем уважительную причину забросить все другое, прежде всего, разумеется, самих себя. Милена заснула, я смотрел на нее и думал о совершеннейшей пустыне до миллиметра одинаковых, полностью предсказуемых дней. Наконец я встал и на цыпочках, как вор, крадучись, выбрался из комнаты.

В полдень в бассейне никого не было. Я сидел на трибуне один, над водой, которая поблескивала, и пытался собраться с мыслями. Под огромным сводом купола слышалось только жужжание вентиляторов и кондиционеров. И так я сидел и молчал до тех пор, пока бассейн не заполнила толпа калек — инвалидов и дистрофиков вода неодолимо влечет к себе. Они держатся на воде прекрасно, словно это их врожденное свойство, и плавают великолепно, поначалу это выглядит гротескно, потом привыкаешь. Я никогда не был нужен им как спасатель.

Когда, вскоре, я вернулся домой, то застал там пустые шкафы. В ванной не было косметики. Я понял, в чем дело, хотя не нашел никакой записки. Дети были еще в садике. Я пошел за ними, весь остаток дня мы гуляли. Я сказал Ханне, что мама уехала и ее несколько дней не будет. Анна не спросила ничего, когда тебе два года, важно только, что ты сытый и сухой. На следующей неделе, как-то вечером, когда я кипятил им молоко, в дверь позвонили. Я открыл и увидел ту самую ее сестру-заику, она сказала, что пришла забрать кое-какие мелочи, которые Милена забыла, она просила передать мне, чтобы я берег детей, она уезжает за границу, она со мной свяжется.

Не связалась. Я проводил сестричку до двери. Перед этим она по списку собрала вещи, кое-что из графики, зонтик, что-то из оставшейся одежды, мелкие подарки. Посуду и мебель не трогала, должно быть, эти вещи были слишком громоздкими, да и какого дьявола моя бывшая, теперь я это понял, моя окончательно бывшая жена стала бы за границей делать со старым комодом или набором столовых приборов. Я вернулся на кухню как раз, чтобы увидеть, как пена от сбежавшего молока стекает на пол. Ханна плакала, а Анна обкакалась. Я стал каким-то тупым и отсутствующим и только позже пришел в себя. Ту ночь я провел в кухне, проливая над раковиной слезы.

Вот так, втроем, мы прожили несколько месяцев, а потом я дал объявление. Я довольно основательно пришел в себя, перестал пить, регулярно и вовремя уходил на работу и регулярно и вовремя возвращался, разумно использовал выходные, мы ездили за город, ходили в театр, иногда и на дни рождения к двум-трем сохранившимся семейным знакомым, я стал примерным, заботливым папой, главной фигурой за обеденным столом, мастером по приготовлению блюд интернациональной кухни, по работе с пылесосом, по стирке и глажке белья, а также генеральной уборке пещеры в современном жилом доме. Если хорошенько вдуматься, то одиночки, живущие в новобелградских многоэтажках, очень похожи на монахов-отшельников, которые всю свою жизнь проводят в кельях, спрятанных где-то высоко, наверху, в скалистых горах. Разница, может быть, только в том, что у нас есть лифт, а у них нет, и еще, конечно, в молитвах. Я, в частности, молюсь своим бытовым приборам: холодильнику, бойлеру, микроволновке, стиральной машине, телевизору. Каждый вечер я благодарю их за то, что и в этот день они успешно служили мне, не сломались, я не переношу незапланированных потерь. Я и так трачу слишком много времени на несущественные вещи, почти всю свою жизнь. В конечном итоге, я обращаюсь со временем, как мышь с часами. Я овладел всеми навыками, необходимыми в повседневной жизни, но мне стало скучно, девочки росли одиноко рядом со мной, им был нужен еще кто-то, так что я дал объявление, что ищу помощницу по хозяйству, и скоро я опять смог, пусть совсем ненадолго, оставаться наедине с самим собой. Мне не хватало именно этого.

Как-то в бассейне, в вечернюю смену, пока одна студентка присматривала за Анной и Ханной, произошел несчастный случай. Точнее, мог бы произойти. Посетителей было немного, вечером приходят в основном те, кто следит за здоровьем, а кроме того типы, которые не знают, куда себя деть, и любители выпить — у нас в бассейне было кафе, которое стало для них священным местом сокровенных посиделок. Выпивка у нас дешевая, настоящие спортивные демократические цены, так все говорили. Я запомнил многих из тех, кто обычно приходил: они наряжались в махровые халаты и тут же усаживались за столик, отделенные от самого бассейна прозрачным стеклом. Смотрели на плавающих и потихоньку накачивались. С водой у них ничего общего не было, последний раз плавали во чреве матери. Но в тот вечер одного из них, изнутри уже изрядно мокрого, черт его знает зачем, понесло в бассейн, он собирался прыгнуть и проплыть стометровку быстрее Джонни Вайсмюллера, это я узнал позже, речь шла о пари, вот ты вообще не умеешь плавать, кто, я, вот именно, ты, ошибаешься, я плаваю как Тарзан, первоклассным кролем — короче говоря, он поскользнулся, упал, ударился головой и рассек лоб. В полубессознательном состоянии он стоял согнувшись и его рвало прямо в бассейн, а кровь лилась и изменяла химический состав воды. Я подбежал, поднял его, как мешок, мешок оказался наполнен камнями, и кое-как, оттащил в амбулаторию. Его привели в порядок и отправили, куда положено.

— Вовремя вы подоспели, — сказала дежурная медсестра. — Нехорошая рана.

— Думаете, обойдется? — спросил я, как будто меня это хоть как-то касалось. — Он был таким пьяным, у него в крови наверняка один алкоголь.

Медсестра улыбнулась. Она была уже в зрелом возрасте, гораздо старше меня, красивая, как позднее лето.

— Не беспокойтесь, все будет в порядке. Не похоже, что у него какие-то внутренние повреждения, а кожа зарастет. Вы работаете у нас?

— Да, — сказал я.

— Никогда вас не видела.

— Не было случая. К счастью.

— В каком смысле?

— К счастью для посетителей. Не требовалась ни ваша, ни моя помощь.

— А, понятно.

Нам принесли кофе, мы еще немного поговорили, так, ни о чем, тут подошло время закрывать, погасили свет, я сходил за плащом и проводил ее до автобусной остановки. Я виделся с ней и в следующий, а потом и во все последующие дни, звали ее Эмма, ни хрена себе, имя прямо как из женского романа, но ее действительно так звали, мы с ней подружились, иногда вместе обедали, я каждый день провожал ее до автобуса, однажды она меня спросила, женат ли я, нет, больше не женат, но у меня есть дети, две девочки, Анна и Ханна, красивые имена, она захотела на них посмотреть. Хорошо, мы договорились на субботу, я приготовил обед и сказал детям, что к нам в гости придет одна тетя, они одевались очень старательно, с той врожденной женской тщательностью, которая в девочках проявляется гораздо раньше разума, если разум вообще себя обнаруживает. Нас охватило коллективное семейное волнение. Она вовремя позвонила в дверь, с точностью до секунды, потом она призналась, что почти полчаса прождала внизу, перед подъездом, не хотела застать нас врасплох, это было выражением внимания к нам, девочкам она принесла сладости, а мне гипсовый оттиск бога Кайроса, запомнила, чем я занимался в университете, об этом мы с ней тоже говорили, она сказала, что я еще молод и может быть было бы неплохо все-таки довести дело с этой археологией до диплома, хорошо, правда нет работы, но человек чувствует себя увереннее, когда у него что-то есть, конечно, она была права, но я ее не послушался, никогда.

Она осталась у нас. Не только в тот день, но все следующие месяцы, до самой смерти. Анне и Ханне она нравилась, хотя я так до конца никогда и не понял их отношений, у нее был к ним подход, она сумела установить ту доброжелательную связь между совсем маленькими девочками и взрослыми, зрелыми людьми, которая так много дает и одной и другой стороне, у одних формирует воспоминания раннего детства, у других оттесняет на второй план просыпающийся страх. Летом мы поехали вместе отдыхать, в один из душных вечеров Эмма пришла в мою постель. Она была в среднем возрасте, в его конце, с крупным, еще крепким телом, никогда не рожавшим, мы целовались, как безумные, молча, она устроилась своей большой, горячей задницей у меня на коленях, я взял ее как-то чертовски страстно, ничто этого не предвещало, я чувствовал к ней только сердечность, а она никак не связана с эротикой. На следующее утро я проснулся весь мокрый и скользкий, как в плаценте, как новорожденный ребенок. Хотел все это забыть… Только когда она умерла, несколько недель спустя, быстро, от болезни, которую скрывала, я кое-что понял. О смерти говорить не стоит.

Так что я опять стал заботливым папой. Объявлений больше не даю. Ухожу в бассейн, возвращаюсь из бассейна. Тот пьяница, по прозвищу Краста, которого я тогда спас, каждое утро поджидает меня перед супермаркетом. Я все делаю сам. Ханна уже начинает понемногу мне помогать. Следующей осенью она пойдет в школу. Дни проходят однообразно, но они наполнены, время равномерно тратится на существенные и несущественные вещи, вожу девочек в садик, делаю покупки, готовлю обед, спешу на работу, возвращаюсь, иду за Анной и Ханной, мы едим, потом идем гулять. Вечером готовлю их ко сну, раздеваю, вдыхаю терпкий запах их пота, мою их маленькие тела, они похожи на кошек, скольжу рукой по изгибам, целую их, укладываю в кроватки. Иногда рассказываю истории, Анна устраивается поудобнее, и всегда что-нибудь спрашивает, потом вдруг разом проваливается в сон, Ханна слушает внимательно, и когда, закончив, на цыпочках выхожу из комнаты, гася по дороге свет, я слышу, как она шепчет в темноте:

— Папа, я тебя люблю.

— И я тебя, детка, — говорю я и потом ныряю в пустоту квартиры, кружу по комнате, не включая телевизор.

Утром я опять шагаю по улице. И мне ни до кого нет дела. Никому ни до кого нет дела.

Перевод

Ларисы Савельевой

На террасе

Ну, наконец, начнем. День был прекрасен — и мы вынесли стулья на террасу и продолжили вчерашний разговор. Верино ателье находится на самом верху серого многоэтажного здания совсем рядом с набережной Дуная, да вы наверняка знаете, если от Устья пойти в сторону Земуна по новобелградскому берегу, оставить позади отель «Югославия», затем огромное пустое плато, где когда-то была железнодорожная станция, а сейчас бегают доберманы, миновать луна-парк по левую и яхт-клуб по правую сторону, то вот вы и пришли; войдите в лифт, нажмите кнопку, поднимитесь на последний этаж, перепрыгните еще через несколько ступенек и перед вами дверь Вериной мансарды: если вы приглашены, заходите, можно не звонить, во-первых, потому что звонок не работает, а во-вторых — потому что почти всегда открыто.

Я уже сказал, что день был прекрасный, словно отлитый из жидкого хрусталя весеннего света, проснувшись, мы широко раскрыли балконную дверь, и я убрал напитки, оставшиеся после вчерашней вечеринки, на которой мы отмечали годовщину окончания школы. Вера натянула джинсы и сварила крепкий кофе — жалко, что ты не пьешь кофе, сказала она; спасибо, я предпочитаю бренди, бренди — лучший напиток, ответил я — мы никуда не спешили, все выходные у нас были впереди. Верин муж, он же мой лучший друг, куда-то уехал из города, мы себя чувствовали в безопасности и были готовы на два дня забыть обо всем мире. По небу, оставляя след, полз реактивный самолет. Пространство вокруг нас было объемным, каким-то выточенным, рваным и скрученным, казалось, чувствуется, что земля круглая. Во все еще чистом утреннем воздухе над Дунаем были видны зеленые затопленные рекой ивы. Приближался сезон рыбной ловли. Вера взяла альбом и начала что-то рисовать. Потом сказала:

— Я думаю, что он знает.

— Ты уверена?

— Да, он всю зиму не вылезал из дома, сейчас еле уговорила его поехать. Правда, он ничем не показывал, что подозревает, я просто почувствовала. А ты как думаешь?

— Думаю, что догадывается. Он мне сказал несколько дней назад.

— Что он тебе сказал?

— Сказал, что в последнее время ты странно себя ведешь, и что он предполагает — у тебя кто-то есть. Попросил меня присмотреть за тобой, пока его нет.

— Ты пообещал?

— Естественно, пообещал, ты же видишь, я ни на минуту с тобой не расстаюсь, — сказал я, и Вера мне улыбнулась. Вера чудесно улыбается.

— Странная была вчера компания.

— Странная. Мы так изменились. Некоторых я вообще не узнал. Как звали того типа в очках, сказали, что он писатель, помнишь, он ничего не хотел пить?

— Ты имеешь в виду Михайло. Как же ты его не помнишь, у него есть старший брат, Станко, но Михайло пошел в школу раньше срока, поэтому оба оказались в нашем классе. Они играли в баскетбол, и в каком-то классе заняли первое место по гимназии.

— Плохо помню, — сказал я. — Никто на себя больше не похож.

— Просто ты много пил, — сказала Вера.

— А как было не пить. После стольких лет каждый хочет выглядеть лучше, чем он есть на самом деле. У меня такое впечатление, что, хотя мы не виделись годы, а может быть именно поэтому, между нами происходило какое-то тихое, но очень жесткое состязание. Кто чего достиг, кем стал, какую карьеру сделал, женат или разведен, есть ли дети, где живет, куда ездит отдыхать и так далее, куча глупостей, свойственных среднему возрасту, причем, все это в потерпевшей полное фиаско, никому не известной стране, которая совершенно очевидно находится глубоко в заднице, но всем на это наплевать. Когда в мире воцаряется дьявол, все становятся его учениками. (Совсем неплохо я сформулировал, не правда ли, вроде героев фильмов Леоне.) Ты только представь себе, — продолжал я пережевывать эту жвачку, чувствуя, как во мне нарастает беспричинное бешенство, — эта Вуйич, ну, ты помнишь Вуйич, она постоянно кудахтала на своей первой парте, так вот, эта Вуйич меня два часа терзала рассказом про свой выдающийся научный труд. Представляешь? А знаешь, о чем там речь? Она сказала, что опубликовала исследование о лечении поноса у новорожденных телят, и даже подарила мне оттиск — с дарственной надписью. Ты не поверишь, отдельный экземпляр из журнала «Современное сельское хозяйство», второй номер за этот год: Богомира Вуйич «Современные взгляды и выводы относительно этиологии поноса телят в первые дни жизни». Послушай, что она написала: «С любовью, Богомира». Любовь и понос у телят. Мне пришлось несколько раз как следует глотнуть бренди, пока я все это выслушивал.

— Я заметила. Ты слушал очень, очень внимательно. И здесь, на террасе, и, как я предполагаю, там, — сказала Вера, махнув рукой в сторону окон комнаты у себя за спиной, с той двусмысленностью в голосе, которая мне в ней особенно нравится. Я точно не знал, что это — шутка или легкая, немного наивная ревность девочки, которая стыдится признаться себе самой в том, что влюбилась. А может быть, дело и в том, и в другом. Похоже, что она действительно видела, как мы с Богомирой ушли в соседнюю комнату. (Там мы рассматривали книги и Верины рисунки, честное слово. Богомира, сказал я ей, будь оригинальна, все другие девушки сказали «нет».) Стараясь изобразить равнодушие, я ответил легким контрударом:

— А что мне оставалось делать, если ты весь вечер болтала с этим писателем.

По реке проплывали суда. Дунай, великая река, тёк на край света.

— Ошибаешься. Это было вовсе не то, что ты имеешь в виду. Мы не виделись с Михайло несколько лет, точнее, с моей последней выставки. Когда-то мы были близкими друзьями. После стольких лет, естественно, нам хотелось поговорить.

— Понимаю, — сказал я немного обиженно. — Художник и писатель, вероятно, это была очень интересная беседа.

— Представь себе, именно так. Мы договорились, что он напишет предисловие к каталогу моих рисунков, а я сделаю виньетку к его новой книге, «Дьявол в лифте». Хорошее название, сказала я ему, мне нравится, а он спросил, почему художники не умеют давать хорошие названия своим картинам.

— A-а. И что ты ему ответила?

— Что о названии думать не надо. Оно приходит само. Если приходит. А если не приходит, значит оно и не нужно. Он сказал, что художники это люди без языка, и поэтому они счастливы совершенно особым образом. Картины ничего не говорят, картины молчат. И благодаря этому они говорят лучше всего. А писатель говорить обязан, хотя знает, что не в состоянии что-нибудь действительно сказать. Слова нестойки, точно так же, как и то, что писатель хочет нам сообщить.