Треснутая трубка

Здесь его, оказывается, уже ждали. Предупредительный и корректный майор Дубенко, высокий и стройный человек лет сорока, встретил Виталия в вестибюле и, позвав в свой кабинет, поздравил его с блестящими результатами научных исследований.

— Я должен просить извинения, что пригласил вас сюда. Наши сотрудники позавчера не застали вас в заливе, вы были в море. И сам я собирался побывать на вашем катере, очень хотелось встретиться и поговорить, да никак не удавалось, все мешали неотложные дела… Так что вынужден был удовлетвориться тем, что рассказывали о вас другие. Мне известно о страстном интересе вашего отца, офицера Черноморского флота Сергея Петровича Синичкина, к дельфинам. Потому особенно приятно было узнать, что сын его стал крупным ученым в области биофилологии.

— Вы… вы что-то знаете об отце? — невольно вырвалось у Виталия. — Прошу вас, расскажите, что о нем известно.

— Обязательно, Виталий Сергеевич, только потерпите несколько минут, — сказал майор, раскрывая переданный ему ученым портсигар. Бережно вынув из него пленочный сверток и аккуратно развернув его, он прочел надпись на внутренней стороне кольца, потом нажал острым концом пинцета на пластинку, придерживающую бриллиант, и драгоценный камень выпал на ладонь майора. Рассматривая сквозь увеличительное стекло гнездо для бриллианта, Дубенко удовлетворенно хмыкнул, потом извлек из него, зацепив пинцетом, скомканный клочок тонкой бумаги.

— Видели, какой сейф носили вы в кармане? — засмеялся майор, неторопливо развертывая бумагу. — А теперь попробуем прочесть, что тут написано…

Виталий, не отрывая глаз от пальцев майора, следил за его движениями. Наконец он разгладил бумажную ленточку и, разобрав выведенные на ней миниатюрными буквами слова, поднял голову.

— Слушайте, Виталий Сергеевич, что оставил ваш отец после себя… «Родине, советским людям. Мы уничтожили 270 фашистов, потопили 3 катера. Николай Удяков с Павлом Тарасовым взорвали «Фатерланд». Меня выследили фашисты, в порт вернуться не могу. Попытаюсь напоследок спасти десяток партизан, вывезенных гестаповцами на катере «Шнеллер», и взорву катер. Прощай, Отчизна!

С. Синичкин. 20.IV.43 г. Одесса».

Виталий вскочил на ноги, но майор усадил его обратно и придвинул к нему записку отца. Прижав дрожащими пальцами лупу, он несколько раз перечитал ее и прижал к груди.

— Отец… отец… — беззвучно шептал Виталий, не замечая стекающих по щекам слезинок и не в силах проглотить застрявший в горле твердый комок. — Спасибо вам, Александр Александрович… От меня, от бабушки… Вы помогли нам узнать правду об отце…

— Вашему отцу, Сергею Петровичу Синичкину, удалось создать сильно законспирированную подпольную группу. Таких групп в оккупированной Одессе, разумеется, было немало. Мы располагаем подробными сведениями об их действиях против оккупантов. А вот сбор материалов о делах отряда, который возглавлял ваш отец, завершаем только сейчас. Конечно, людей, помнивших механика Готлиба Синичкина, встречали мы и раньше, но никто из них не знал, что он же был и командиром отряда партизан. Лишь недавно стало нам известно, что самые близкие соратники Сергея Петровича, через которых он осуществлял руководство действиями группы, вскоре после его гибели были арестованы и казнены. Потому так долго и не удавалось раскрыть истину. Верный след мы нащупали лишь с получением письма Вургуна Эксузьяна, он сообщил нам о случае на катере «Шнеллер». Но ниточка быстро оборвалась, мы не успели поговорить с Эксузьяном, он умер. Позже поступило другое, притом весьма любопытное, письмо. Только встретившись с его автором, жителем приморского поселка Тарасовым, узнали мы тайну Готлиба Синичкина. Оказывается, перед поступлением на работу в порт Сергею Петровичу удалось оформить поддельный паспорт с новым именем, и знали о том лишь трое или четверо его верных друзей. Рассказал нам Тарасов также о серебряном портсигаре: он был подарен вашему отцу начальством порта, которое считало его весьма преданным работником. От Тарасова же узнали мы о тайном «сейфе» в остове золотого кольца, которое носил ваш отец.

— Он, вероятно, и сам был в отряде?

— Тарасов? Ну, конечно. Про него, Павла Ефимовича Тарасова, и говорится в этой записке. К счастью, он остался жив, а Удяков погиб при взрыве «Фатерланда»…

— Вы сказали — «Павел Ефимович»?..

— Да, именно он назван в записке. Кстати, он ведь побывал у вас на катере. Говорит, захотелось удостовериться, не сын ли вы Сергея Петровича. Но раскрыть себя, чудной он человек, не осмелился, неудобно, видите ли, показалось ему навязываться большому ученому в приятели его отца. Идемте, я вас познакомлю с ним, он и сам теперь жаждет с вами встречи…

Дубенко и Синичкин направились к дверям, но майор, будто что-то вспомнив, вдруг остановился и сказал:

— Минуточку, Виталий Сергеевич! Что касается Тарасова, я должен вас предупредить вот о чем… О предстоящем аресте вашего отца его друзья каким-то образом узнали заранее. Но времени, чтобы известить его об этом, у них не оставалось, только перед самым отходом катера от причала смогли они предупредить его об опасности. Близкие Синичкину товарищи были уверены, что выдал его врагу провокатор. И заподозрили в этом Тарасова. Подпольщики решили вынести ему высшую меру наказания, но осуществить задуманное не успели, — были и сами схвачены фашистами. Арестовало гестапо и Тарасова. Трижды бежал он из лагеря, перенес всяческие истязания и мучения, но чести советского человека не ронял ни разу. После освобождения юга страны он поселился в приморском поселке, там работает и поныне. В общем, не позавидуешь ему: все эти годы носил он на сердце тяжелейший груз — подозрение, обвинение друзей в измене и предательстве. Постоянно беспокоила и мысль, что он на свете единственный человек, кому известна тайна Готлиба Синичкина и что он обязан раскрыть ее людям. Но Тарасов и боялся, и переживал, что ему могут не поверить. Только прочитав газетное сообщение об извлечении архива «Фатерланда» решился он обратиться к нам. И первое, о чем попросил, искать в только что полученных нами от моряков архивных материалах гестапо имя провокатора, выдавшего механика Синичкина и его друзей. И действительно, теперь мы знаем и подлинное имя предателя, и его гестаповскую кличку «Зубастый». Думаю, разыскать его не представит большого труда… А вот относительно Павла Ефимовича… тут никаких сомнений, он действительно был одним из верных боевых друзей вашего отца, и я уверен, что он многое помнит и расскажет вам.

С каждым словам майора Виталий проникался все большим уважением к бывшему бойцу подполья со столь трудной и необычной судьбой.

Когда Дубенко привел биофилолога в просторную, заставленную цветами комнату в конце длинного коридора, навстречу ему поднялся сидевший у окна пожилой мужчина. Виталий с первого же взгляда — по шраму на лбу, глубоко прорезавшимся морщинам на лице, коротко подстриженным седым волосам — признал в нем странного посетителя, вызвавшего у Рены, а потом — что греха таить! — и у него тоже какое-то смутное подозрение.

— Простите меня, Виталий Сергеевич, что в тот раз… Э-э, да что теперь оправдываться, виновен перед вами, ругайте меня, заслужил.

Старый подпольщик и молодой ученый обнялись, словно близкие родственники, встретившиеся после бесконечно долгой разлуки. У Виталия было такое ощущение, будто он чувствует на спине теплые, добрые ладони отца. Бережно поддержав старика, он усадил его на стул рядом с растущей в комнате высокой пальмой.

— Вы точь-в-точь удались в отца, — сказал Тарасов, ласково рассматривая Виталия. — Такой же статный крепыш, те же черты лица. Вижу будто живого Сергея Петровича… Не однажды слышал я от него про Суру и Волгу, про вас, самых близких ему людей — сына и дочь, жену и мать. О-о, сколько мне нужно рассказать вам, Виталий Сергеевич! Сколько развязать в памяти узелков…

Зазвонил стоявший на краю большого круглого, заваленного подшивками газет и журналов стола телефон. По немногословным лаконичным ответам майора на чьи-то вопросы Виталий понял, что его разыскивает инженер-капитан Быков.

— Виталий Сергеевич, вас ждут в пароходстве, — сказал Дубенко. — Там с вами желает повидаться врач торгового теплохода Коваленко. Макар Данилович говорит, что по делу очень важному и неотложному.

Проводив Тарасова и Синичкина до подъезда, майор посмотрел им вслед с задумчивой улыбкой. Молодой ученый и старый партизан, поддерживаемый спутником под руку, направлялись по улице в сторону порта, к морю.

11

Дверь в кабинет Быкова, видимо, была прикрыта неплотно, оттуда отчетливо доносился женский голос. Услышав его, Виталий внезапно замедлил шаги. Рядом, вопросительно глядя на него, остановился и Павел Ефимович.

— Он будет здесь с минуты на минуту, — говорил кому-то инженер-капитан. — А на улице вы можете разминуться.

— Расскажите мне, Макар Данилович, как он выглядит, — просила женщина. — Нет ли между нами сходства?

Голос у нее был душевный, нежный, и в нем угадывалось сильное волнение. Виталий, растерянный и встревоженный, уловил в этой нежности и душевности какие-то давно знакомые ему нотки. Усиленно напрягая память, Синичкин, сам того не замечая, стиснул Тарасову локоть: в его сознании промелькнули картины детства и вспомнились такие же ласковые, как у женщины в кабинете, оттенки бабушкиного голоса…

Виталий, распахнув дверь, шагнул в комнату. Сидевшая напротив Быкова молодая женщина, увидев его, рывком поднялась с кресла и застыла в напряжении. В ее пушистых и светлых, как лен, волосах, тонкой и стройной фигуре, широко раскрытых васильковых глазах — во всем облике женщины Синичкину почудилось что-то до боли близкое и родное. Сердце-вещун, вероятно, редко ошибается в таких ситуациях, и оно, радостно стуча, подсказывало Виталию: да, да, перед тобой она, встречи с которой ты жаждал много лет и в глубине души не терял надежды прижать ее к своей груди.

Быков перевел взгляд с замершей женщины на ворвавшегося вихрем Синичкина и поспешно вышел из-за стола.

— Невероятно! — воскликнул инженер. — Как две капли воды! Ошибка тут исключена. Вы… вы!..

Комната озарилась ярким солнцем, выплывшим вдруг из-за туч. В бездонных синих глазах женщины сверкнули бусинки счастливых слезинок. Виталий, вытянув вперед руки, бросился к ней. Через мгновение, чувствуя себя как во сне, он прижимал ее голову к своей груди.

— Виталий!..

— Сестренка!

Они стояли, словно зачарованные, еще и сами до конца не веря в реальность происшедшего, боясь спугнуть его лишним движением и ненужными словами. Первой, немного успокоившись, заговорила женщина.

— Я работаю врачом в торговом флоте. Только вчера вернулась из длительного рейса, прихожу домой, и вот мне говорят…

Быков и Павел Ефимович молча слушали ее торопливый, сбивчивый рассказ. Виталий усадил сестру рядом с собой и, не в силах оторвать от нее глаз, все гладил и гладил своей шершавой, загрубевшей от морской воды ладонью ее теплые мягкие руки. Нежный голос сестры звучал в его ушах то взволнованно и радостно, то грустно и печально. И перед глазами, как в кадрах киноленты, вырисовывалась ее жизнь.

…Когда фашистские летчики начали бомбить и обстреливать с бреющего полета железнодорожный полустанок, где на путях стояли только что прибывшие составы, стрелочница Олеся Михайловна Ильченко возвращалась домой с дежурства. Услышав грохот взрывов и треск пулеметных очередей, она забежала в подъезд какого-то каменного здания, чтобы переждать там налет. Выйдя на улицу, она сразу же свернула в переулок и вдруг услышала плач ребенка. Недалеко от нее, у водопроводной колонки, неподвижно лежали две молодые женщины. Возле одной копошилась грудная девочка. Когда стрелочница, решив, что мать ее мертва, подняла ребенка на руки, она вдруг увидела, что женщина открыла глаза.

— Прошу вас, — умоляла она слабым, затухающим голосом. — Не дайте моей девочке пропасть… Зовут ее Верочкой… Вера Сергеевна Синичкина. Отец ее морской офицер, остался в Одессе… Брат Виталий…

И больше умирающая не успела сообщить ничего.

Несмотря на трудности и лишения, Олеся Михайловна оставила семимесячную девочку у себя. После получения похоронной на мужа, погибшего при освобождении Будапешта, маленькая Верочка стала для нее самым близким существом на свете. Работы Олеся Михайловна не боялась никакой и делала все, чтобы Вера окончила институт. Сейчас она на пенсии, и, когда дочь с мужем уходят в рейс, двое внуков остаются на ее попечении.

Вере и в голову не приходило, что она не родная дочь Олеси Михайловны. И она очень удивилась, когда вчера, сразу же по возвращении домой, мать положила перед ней ворох газет и попросила прочесть все опубликованные в них материалы о Виталии Синичкине.

— Это о том, как дельфины разыскали немецкий корабль? — переспросила дочь. — Я уже в курсе этих событий, мама. Мы же на корабле регулярно слушаем радио.

— Но ты все равно прочти, да и фотографии рассмотри получше, — настаивала Олеся Михайловна.

— Мамочка, ты, кажется, чем-то обеспокоена. Случилось что-нибудь?

— Взгляни-ка вот на этот портрет, — развернула мать один из номеров вечерней газеты. — Может, только мне он показался сильно похожим на тебя?

Вера посмотрела на фотографию, потом на себя в зеркало и, ни о чем еще не догадываясь, весело рассмеялась:

— Ой, а ведь и вправду есть между нами что-то общее.

— Вера, по-моему, он твой брат…

— Что ты выдумала, мама? — изумилась она. — У меня же не было никакого брата. Откуда ему вдруг взяться? И фамилия у нас с тобой совсем другая — Ильченко?

— А имя отца?

— Ты всегда говорила, что его звали Сергеем. И имен таких в одной Одессе тысячи.

— Доченька, послушай ты меня. Весь месяц ждала я твоего приезда. Сдается мне, он и есть твой брат… Я ведь думала… что все родственники твои погибли в войну, пропали. Сейчас вот, когда ты выросла и стала человеком, матерью, взяло меня сомнение… Однажды, было это в самом начале июля сорок первого года, шла я с работы домой, и тут началась бомбежка…

Все это и поведала теперь Вера брату.

— Бабушка разыскала тогда маму, но тебя возле нее уже не было. А поезд, в котором мы ехали, должен был вот-вот отправиться. Так ты и потерялась для нас. Куда только после войны мы ни писали, но разузнать ничего не удалось. Эх, как она теперь обрадуется тебе! — говорил Виталий сестре, доверчиво склонившейся к нему на плечо.

— И бабушка еще жива?! — засветились счастьем Верины глаза.

— Разменяла восьмой десяток, но пока держится. Только месяц назад побывал я у нее. Да ты же и не знаешь, что отец и мать наши приехали в Одессу из чувашской деревни на Суре. И бабушка перед войной с нами была. Все эти годы она о тебе только и запоминает…

Потом Виталий рассказал сестре о судьбе отца и познакомил ее с Павлом Ефимовичем Тарасовым. Опять пошли расспросы и ответы, воспоминания. Возбужденные, взволнованные, они не замечали, как бежит время. Когда массивные часы над столом инженер-капитана ударили трижды, Вера, спохватившись, стала всех приглашать к себе домой.

— Мама, наверное, заждалась там и, конечно, не находит себе места. Андрей тоже, так зовут моего мужа, — улыбнулась Вера Виталию, — уходя утром в порт, наказал: «Без брата не возвращайся!». А дети еще даже не подозревают, что у них появился такой знаменитый дядя…

— Одну минутку, Вера. Я созвонюсь с лаборанткой экспедиции, скажу ей, что нашел сестру и друга отца.

Синичкин, связавшись по телефону с Реной, сообщил ей, что сегодня привезет на базу самых дорогих своих гостей, а заодно попросил ее отозвать ушедших в море дельфинов в бассейн и записать их доклады в журнал.

Прислушиваясь к заботливо-предупредительному тону брата, который минут десять назад как бы полушутя назвал себя «старым холостяком, с головой ушедшим в биофилологию», Вера догадалась, что та девушка на катере занимает в сердце Виталия далеко не второстепенное место.

Вскоре они все четверо, выйдя из здания пароходства, направились к просторной набережной. Впереди, взявшись за руки, шли Вера и Виталий; немного поотстав и оживленно переговариваясь, шагали Быков и Тарасов.

— До следующего рейса мы с Андреем возьмем отпуск, и ты повезешь нас на родину отца и матери, — говорила Вера, сжимая руку брата. — Боже мой, раньше даже в мыслях не бывала я в том далеком и теперь вот самом близком и родном краю!

— Не оставим и Олесю Михайловну, — добавил Виталий. — И Павла Ефимовича. А племянников? Без них нельзя ни в коем случае! Бабушка ни за что не примирится с этим. Пошлю-ка я ей сейчас же телеграмму!

— А может, возьмем и Рену? Мне показалось… — лукаво улыбнулась Вера, но, заметив, что брат не принял ее шутки, быстро заговорила о другом: — Ах, сколько мне еще хочется рассказать тебе! Не знать друг друга тридцать лет и вдруг…

— И мне, сестренка, есть что рассказать. Теперь у нас времени для этого будет достаточно… Если задуматься, помог ведь нам встретиться отец, его увлечение дельфинами. Не стань я биофилологом, не оказался бы и в Одессе. И где бы тогда нашел тебя?.. А Рена… надеюсь, она понравится и тебе, и бабушке…

Они шли по широкому тротуару. И солнце в небе, и выстроившиеся ровными рядами деревья, и цветы на газонах, и многолюдная улица — все, что было вокруг, казалось, излучает добрую улыбку и приветствует их, разлученных в лихую военную годину и встретившихся вновь в этот счастливый час.

Тайна Сараматских гор

Шел сентябрь 1939 года.

Ранним субботним утром по набережной столицы одного из скандинавских государств шагал человек в надвинутой на лоб старой шляпе. Город уже просыпался: пожилые мужчины в широких фартуках лениво сгоняли метелками с тротуаров мокрые листья. Со стороны пирса доносился монотонный гул моря. Было тихо. Покойно.

Ничто не говорило о том, что в заморских странах земля охвачена пожаром войны, которая грозит разрастись до невиданных в истории человечества масштабов. И какое было дело портовому механику, возвращающемуся с ночной смены, до того, что идущий навстречу человек, увидев его, торопливо натянул шляпу на самые глаза. А приглядись портовой механик повнимательнее, то наверняка заметил бы, что мужчина этот и лицом, и телосложением немножко отличается от истинного скандинава, что и одет-то он чуточку по-иному, что и шляпа у него сшита по старой немецкой моде и что направляется он прямо в сторону английского посольства…

Но человек не задержался перед зданием посольства. Он пошел мимо него, чуть сбавив шаг, дошел до кафе на перекрестке, обшарил улицы лихорадочно блестевшими глазами и, прикрыв лицо воротником полупальто, повернул обратно. Вот та же чугунная ограда, вот примеченная дверь… Но человек вытащил из нагрудного кармана плоский сверток, быстро опустил его в почтовый ящик и, не оглядываясь, уже спокойными размеренными шагами направился в сторону порта…

Помощник секретаря посольства, начав разбирать утреннюю почту, сразу обратил внимание на толстый голубой пакет, выпавший из кипы газет.

«Что такое? — насторожился он, взяв пакет в руки. — Почему на конверте нет адреса и никаких почтовых штемпелей?»

И письмо, написанное на чужом языке, уже через несколько минут легло на стол военно-морского атташе. Седоволосый контр-адмирал бросил взгляд на первую страницу и тут же приказал принести немецко-английский словарь. Но словарь не помог — письмо было переполнено научно-техническими терминами.

— Срочно приведите переводчика! — прохрипел взволнованный пока еще неясным предчувствием адмирал.

Переводчик, прочитав не подписанное никем письмо, начал нервно подправлять задрожавшими пальцами безукоризненно подвязанный галстук.

— Что в письме? Кто автор? — нетерпеливо спросил атташе.

— Фамилии автора нет, но… — Всегда стерильно-спокойный голос переводчика дрогнул, и он провел рукой перед глазами, словно отгоняя какое-то кошмарное видение.

После того, как он все же перевел текст письма.

Даже у перевидевшего виды адмирала дыбом встали волосы. Залпом выпив стакан холодной воды, он попросил переводчика еще раз прочитать то место в письме, где говорилось о Голубой радуге. А выслушав, жестко приказал:

— Сейчас же позвоните на аэродром. Чтобы через час… нет, через сорок минут самолет был готов к вылету в Лондон!

Удивительное письмо в тот же день было доставлено в Лондон на специальном самолете помощником военно-морского атташе майором Дином Маккойлом. В английском разведывательном штабе письмо пытливо изучали известные инженеры и профессора, специалисты по баллистике и астрономии. Маршалы авиации и адмиралы, военные специалисты и поседевшие за время работы в штабе разведки чиновники лишь качали головами да разводили руками, удивляясь необычному посланию.

Его автор сообщал, что научный авиационный центр фашистов приступил к изготовлению ракетных снарядов, что база по изготовлению этих ракет и другого сверхсекретного оружия находится на полуострове Варнемюнде. Сообщал он и о том, что ненавидит гитлеровских фашистов и всех их приспешников и что в дальнейшем будет прилагать все силы для срыва их человеконенавистнических планов. К письму были приложены разные карты и схемы, чертежи и таблицы. Так, благодаря мужеству неизвестного ученого (англичане приняли его за физика или химика), в руки английской разведки попали документы, которые, надо полагать, пуще глаза хранились фашистской контрразведкой и агентурной сетью СС. Но… Но англичане не поверили в возможность проникновения одиночки — пусть и героя — в святая святых германской контрразведки. Да и научные выкладки неизвестного были столь невероятны, что даже лучшие английские ученые лишь разводили руками, давая понять: их автор либо гений, либо… И английский разведштаб решил, что письмо это опущено в ящик их посольства немецкой разведкой. С тем, чтобы запутать их, англичан, планы…

«Самое интересное в письме, на мой взгляд, были сложные формулы, занимавшие десятки страниц, — писал майор Дин Маккойл в своих воспоминаниях после второй мировой войны.

Автор письма предлагал, исходя из этих формул, поднять с одного из скандинавских мысов Голубую радугу…»

Конечно, майор-разведчик не мог удержать в памяти все формулы целиком, но в воспоминаниях своих он все же привел начало одной из них:

По мысли автора письма, Голубую радугу, созданную по его формулам, надо было зажечь на одном из мысов скандинавского полуострова так, чтобы другой ее конец, перекинувшись через все Балтийское море, упал на полуостров Варнемюнде. И от этого должны были моментально взлететь в воздух все лаборатории и испытательные полигоны фашистских ракетчиков.

Кто знает, отнесись английские ученые и военспецы к таинственному посланию посерьезнее, вникни в суть формул и проекта неизвестного немецкого героя — возможно, и не столь страшно пострадали бы народы в годы второй мировой войны… Но ни один профессор, ни один инженер-конструктор не задумался всерьез над проектом Голубой радуги. А в разведштабе ее приняли за насмешку немецкой разведки над ними и решили: все эти документы, пока о них не узнала пресса, сжечь и нигде о них не упоминать. Один лишь Дин Маккойл, в молодости увлекавшийся физикой, запомнил начало одной из сложнейших формул.

После того, как вторая мировая война закончилась сокрушительным поражением фашистской Германии и ее союзников, некоторые ученые, прочитав воспоминания Дина Маккойла, заинтересовались формулами немецкого ученого и начали разыскивать автора воспоминаний. Но Дин Маккойл, выехав по служебным делам из Манчестера в Сингапур, в пути вдруг тяжело заболел и скончался, не добравшись до ближайшего порта…

1

Когда дорога богата все новыми и новыми впечатлениями, время летит незаметно. Так было в эту поездку и у инженер-физика Сергея Саржова и геолога Гурьяна Степанова. Который уже день с самого раннего утра до глубокой ночи они проводят на палубе. Мимо корабля проплывают то непроходимые чащи джунглей, в которые до сих пор не ступала нога человека, то заросшие кудрявыми рощами острова в широком разливе реки, то зеркально спокойные заливы. Путешественники впивались глазами в бесконечно длинные ленты лиан, в невиданные цветы, в птиц с чудовищным размахом крыльев.

Но человек привыкает ко всему. И Сергей с Гурьяном вскоре тоже привыкли и к неожиданным взрывам джунглей тысячами разных голосов, и к нападениям на корабль туч москитов или мохнатых разномастных бабочек. Привычным стал для них и ливень, каждый вечер стеной падающий на корабль, на реку и ее окрестности.