Треснутая трубка

Два месяца длится в здешних местах время дождей. К вечеру небо обычно начинает покрываться коричнево-оранжевой дымкой, потом на солнце со всех сторон набегают свинцовой тяжести и цвета тучи, весь видимый небосвод прорезает ослепительная молния, и вместе с первым же мощным раскатом грома на землю, как из ведра, проливается теплый дождь. Благодаря частым ливням, уровень воды в реке нисколько не убавляется, так что абсолютно нет угрозы, что корабль может сесть на мель или напороться на затонувший когда-то островок.

До наступления ливня матросы успевают завести корабль в один из частых спокойных заливов и поставить его на якорь. После этого в каютах долго слышатся напеваемые вполголоса негритянские мелодии, оживленные разговоры и взрывы веселого смеха. Полюбились неграм и песни их друзей из большой страны Советов.

Вот и сегодня в одной из кают свободные от вахты матросы поют «Подмосковные вечера»:

Пэснэ слошэтся и нэ слошэтся В этэ тэхеэ вэчера…

Слова они, конечно, произносят не ахти четко, но мелодию выводят довольно-таки верно. И эта песня любимого композитора, звучащая в далекой Африке из уст ее гостеприимных хозяев, у Сергея и Гурьяна невольно вызывает теплые воспоминания. Гурьян, сидящий за круглым столом с цветным карандашом в руке, перестает писать, поднимает голову и смотрит на друга.

— Ну, не раскаялся еще, что выехал к Сараматским горам, а?

Сергей отрицательно качает головой:

— Нет, ты же знаешь, как я добивался, чтобы меня включили в экспедицию…

— Но, может, нынешний отпуск тебе все же надо было провести на родине? Не то возьмет твоя чебоксарочка да выйдет замуж, так и не дождавшись суженого! — Гурьян откидывает коротко остриженную голову на спинку сиденья и щурит глаза на Сергея.

— Я же до выезда получил от Ирины письмо, — улыбается тот. — Она только что начала работать в научно-исследовательском институте, не до замужества ей сейчас. Она ведь понимает, как интересуют меня эти горы Сараматы!.. Да и вообще — Ирина есть Ирина! К тому же, если бы я и в этот раз отстал от тебя, вряд ли когда и попал бы к этим горам. Ученые и инженеры Зимбамве уже полностью освоили эксплуатацию атомного реактора, так что меня тут едва ли оставят больше, чем на год.

Гурьян, слушая друга, задумчиво склонился над столом.

— А у меня тут и конца-края не видать работе, — сказал он, то ли довольный этим, то ли заранее предчувствуя, как еще долго ему скучать по родине. — Знаешь ведь, сколько еще неиспользованных богатств в дебрях джунглей Зимбамве! Конечно, я и не мечтаю прошарить все эта дебри, но Сараматские горы должен и хочу проверить сам. Чувствую — такое там кроется!

— До хребта Абуламу мы, конечно, доберемся нормально. А вот дальше как?

— Не волнуйся, Сережа. И до Сараматских гор доберемся.

— Но все же…

— У прошлогодней экспедиции не было цели обследовать Сараматские горы. Но я еще тогда несколько раз наблюдал за ними. Мне кажется, что вершины их — не что иное, как вулканические образования. Геологи Зимбамве тоже так считают.

— Почему?

— К западу от Сараматских гор виднеется целая гряда холмов явно вулканического образования. Видимо, когда зев основного вулкана закрылся, газы, ища выход, взбугрили землю и просочились далеко в стороне. Но напор газов был уже не настолько силен, чтобы выкинуть землю и камни вместе с лавой. Снега на этих холмах нет — видимо, газы из них идут еще до сих пор, тогда как все вершины Сарамат сплошь в белых шапках.

— Гурьян, а что ты думаешь про озеро Сатлэ?

— В прошлом году мы много расспрашивали про Сатлэ у племени, что живет в предгорьях Абуламу. Но никто не смог открыть нам тайну Сатлэ, а многие боятся даже произносить название озера. Сатлэ лежит глубоко в Сараматских горах. В народе ходит молва, что даже самый отчаянный смельчак, поднявшийся к озеру Сатлэ, не сможет спуститься обратно. Его даже называют озером смерти, и уже давным-давно никто не наберется храбрости отправиться к нему на охоту.

— Выходит, Каро обманывает?

— Наш радист?

— Он все старается убедить, что при соответствующей осторожности Сатлэ для людей нисколько не опасно. И многие члены экспедиции верят ему.

— Каро — смелый негр и хороший геолог, Сережа. Родные его живут как раз у хребта Абуламу. К тому же, Каро спит и видит клады Сараматских гор, он прямо бредит ими. По его словам, его дед знает тропу, которая ведет через джунгли к Сараматским горам. Только Каро все еще побаивается своего деда — ведь он ушел из своего племени в город Зликэ тайком. И прошло с тех пор довольно-таки много времени.

— Это я слышал…

Гурьян расстелил на столе широкий лист ватмана и повернулся к другу. Сергей подошел к нему.

— Уже готово? Где же мы теперь проплываем?

— Примерно вот здесь, — ответил Гурьян, ткнув карандашом в один из кружочков на извилистой линии, обозначающей реку. Потом его карандаш скользнул вниз по течению. — Тут предгорья Абуламу. А это — сам хребет. Высадиться же нам придется вот здесь. Пробираться дальше будем пешком через джунгли.

Сергей заметил густую сеть линий на краю карты.

— Ага, цель нашего похода — горы, значит, вот эти. И прямо за ними — Атлантический океан…

— Эх, насколько короче был бы туда путь по океану! — с досадой махнул рукой Гурьян. — Но мешает бурное течение Вольстаф. В старину столько кораблей нашло здесь гибель, напоровшись на рифы! Вот и пролегли все морские пути как можно дальше от страшного течения и рифов…

Сергей, оторвавшись от карты, взглянул на небольшой фотопортрет, стоящий на краю стола. Девушка с короной светлых волос вокруг лица смотрит на парней задумчиво и даже чуточку печально. Так и кажется, что вот-вот разомкнет она свои полные губы и скажет задумчиво и нежно: «Какие вы ни пишите мне утешительные и бодрые письма, я все равно всегда волнуюсь за вас…» Но молчит девушка, молчат и парни, поглядывая на нее. Они все знают о невестах друг друга — разве можно скрыть такое от земляка, с которым кочуешь по бесконечным дебрям Африки в далекой дали от милой Родины!..

На портрете — невеста Гурьяна. Она работает в центральной поликлинике одного из поволжских городов. По настоятельным просьбам Гурьяна, ей, молодому врачу, уже выдали было разрешение на поездку в Зимбамве, но когда геолог узнал, что ему предстоит возглавить длительную экспедицию к Сараматским горам, он срочно послал невесте телеграмму, извещая, что ее приезд придется отложить еще на год. Лиза в ответ прислала ему письмо, в котором не было ни одного слова, но зато в конверте лежали засушенные лепестки первых весенних цветков его родины — лепестки подснежника…

Вдруг каюту, как огненным ножом, прорезала ослепительная молния. Потом загрохотало так, словно кони галопом провезли по палубе тяжелые орудия, и гром, ударившись о ближнюю стену джунглей, умолк так же внезапно, как и грянул. И тучи уже не выдержали собственной тяжести: на корабль, тихо покачивающийся на якорях, на широколистые прибрежные деревья грузно ударил частый и крупный дождь.

— Началось, — недовольно сказал Сергей.

Он растянулся на кровати и стал задумчиво наблюдать за жучком, старательно ползущим по стене к потолку. Гурьян, давно привыкший к здешним внезапным переменам погоды, спокойно продолжал наносить на свою каргу новые кружки и квадратики. Но вот он что-то вспомнил, поднял голову и взглянул на друга, уставившегося в потолок.

— Сергей, — сказал тихо, словно извиняясь за то, что прерывает его мысли.

Тот не ответил.

— Сережа!

— А? Что?

— Ты, я вижу, опять думаешь про ту же Голубую радугу. Я угадал?

— Да.

— Ну и что? Пришел к чему-нибудь?

Сергей присел. В каюте было душно, и он скинул с себя тонкую сорочку.

Нет пока… Ничего определенного… Загадка-то такая, что не очень быстро подступишься. Но вот вернусь на родину — начну проводить кое-какие опыты. Сдается мне, что разгадка тайны этой радуги будет целым переворотом в науке. По крайней мере, в некоторых ее областях.

— Возможно. Каро познакомил меня с воспоминаниями Маккойла лишь в общих чертах. Трудно даже поверить, что такое можно было сотворить еще в сороковых годах. Жаль, очень жаль, что не сохранились расчеты ученого. И как англичане могли додуматься сжечь такие бумаги!

— И Маккойл умер так неожиданно… Конечно же, он знал про этот проект гораздо больше, чем написал в воспоминаниях. Вероятно, ничего не известно и про автора проекта Голубой радуга? Кем он был? Куда исчез совершенно бесследно?

— Да, это самое интересное: в фашистских архивах до сих пор не обнаружено ни единой строчки, касающейся проекта! Предполагают, что его автор или погиб в какой-либо катастрофе, или же документы, которые могут раскрыть тайну его смерти, находятся в архивах, затопленных фашистами в озерах на австрийских горах. А их еще не отыскали… Но ясно одно: ученый этот при любых обстоятельствах не стал работать на фашистов. Не то они уж постарались бы применить разрушительную силу Голубой радуги…

Гурьян, прислушиваясь к словам друга, четко воссоздал в послушной памяти воспоминания английского разведчика. Помогая ученым молодой республики Зимбамве в нелегком деле поисков земных кладов и всегда полный забот, он не очень заинтересовался рассказом Дина Маккойла. По то, что Сергей Саржов, молодой и уже известный физик, персонально приглашенный правительством Зимбамве для организации в столице республики научно-исследовательского центра, относится к воспоминаниям английского разведчика так серьезно, взволновало его и почему-то насторожило.

Друзья просидели долго, переговариваясь все о той же Голубой радуге и о возможностях, которые она могла бы открыть в науке и жизни. И даже когда легли спать, Сергей не погрузился, как обычно, в быстрый и глубокий сон привыкшего к дорогам человека, а долго ворочался с боку на бок, покряхтывая и вздыхая. Отгудел и ливень, и гром ворчал уже далеко и глухо, и в соседних каютах давно установилась тишина, но сон все не приходил.

— Гурьян…

— Ты еще не спишь?

— Да вот все думаю… Уже которую ночь. Чем ближе мы к Сараматским горам, тем тревожнее почему-то на душе… Знаешь, не дает мне покоя одна мысль, гипотеза одна…

— Это ты о чем?

— Как-то сидел я в Зликэ в читальном зале и перебирал здешние научные журналы. И знаешь — натолкнулся на одно интересное сообщение… Ты меня слушаешь?

— Говори, Сережа, слушаю.

— Сообщение было вот какое. Два года назад над негритянскими поселениями в предгорьях Сарамат полыхнул яркий огонь, описал громадную дугу, как огненный змей, и упал в озеро глубоко в джунглях. И там, где он упал, встал огненный столб почти до неба. Потом с той стороны выкатились тучи и пошел невиданный до сих пор горячий дождь. И еще негры видели, что вокруг озера несколько дней кряду горели леса… Автор сообщения предлагал снарядить к месту таинственного происшествия экспедицию, но власти Зимбамве, занятые переустройством народного хозяйства, предложили повременить с экспедицией за отсутствием свободных средств.

— Постой-ка, мы с тобой говорили о Голубой радуге? При чем же здесь какой-то огненный змей?

— Послушай меня, Гурьян, послушай… Кажется мне, что между проектом радуги сороковых годов и этим огненным змеем есть какая-то связь!.. Это меня и мучает…

— Ну, ты даешь…

— Нет ты постой, погоди возражать, — горячо зашептал Саржов. И слова его, произнесенные этим горячим шалотом, прозвучали в темноте и тишине каюты особенно убедительно. — Двадцать с лишним лет прошло после окончания войны, а мировую прессу все еще то и дело будоражат сообщения…

— Во-он как! — только и сказал Гурьян, дослушав друга до конца, совершенно пораженный его словами. — Значит, ты думаешь, что в Сараматских горах?..

— Я не думаю, пока я просто предполагаю. По крайней мере, для всего этого места лучше, чем Сараматские горы, и придумать трудно: с одной стороны — непроходимые джунгли, с другой — течение Вольстаф…

Два друга, забыв про сон, проговорили до тех пор, пока в каюте не начала хозяйничать первая волна света прорезающейся из-за Сараматских гор утренней зари.

Разбудил друзей стук в дверь и взволнованный голос:

— Ыхо! Откройте, эй!

По голосу узнав Каро, Гурьян соскочил с кровати и торопливо пошел открывать. Мельком взглянул на часы: оказывается, прошел всего час, как они уснули.

— Простите, что разбудил до колокола. Не мог выдержать! — возбужденно заговорил он.

— Что случилось? — спросил Гурьян, прикрывая за радистом дверь.

Но Каро, обычно обращавшийся к Гурьяну, а не к Сергею, теперь сразу уставил свои большие глаза на инженера.

— Ты, — вскочил с кровати Сергей, почувствовав, что ночью на корабле произошло нечто непредвиденное, — что-то хочешь сказать мне?..

— Сергэ, вы — физик, поэтому я и пришел к вам, — произнося его имя по-своему, сказал Каро. И протянул листки бумаги. — Посмотрите вот…

— Ну-ну, давай посмотрим…

Инженер-физик моментально водрузил на глаза очки с толстыми стеклами и суетливо зашуршал бумажками Каро. При виде стройного ряда формул лицо его сначала посветлело, потом он отчего-то нахмурился и, недосмотрев листки до конца, поднял глаза на радиста.

— Что-то я тут не все понял. Что за формулы ты тут понаписал, Каро?

— Вы посмотрите в конец, Сергэ… Ничего вам не напоминает конец формулы, э?..

Сергей снова уткнулся в бумаги. На этот раз особенно пытливо изучил самую последнюю часть формул, покачал головой, мучительно припоминая что-то, и вдруг взглянул на радиста явно изумленно. По тому, как на лбу его быстро выступили бисеринки пота и глаза замигали часто-часто, Гурьян понял, что друг его очень взволнован.

— Ну, чего молчишь? — спросил он, не в силах больше терпеть затянувшееся молчание.

— Слушай, — глухо ответил Саржов, пытаясь справиться с волнением. — Слушай вот…

— Читай, чего замолчал? — заторопил Гурьян замолкшего Сергея.

— Все, это окончание… Соображаешь, что это такое?

Еще бы Гурьян не сообразил, если они всю ночь проговорили об этой формуле!

— Да это же часть формулы из воспоминаний Дина Маккойла! Формула Голубой радуги!.. Но, кажется, у него заканчивалось чуточку по-другому? Там, вроде, было еще несколько цифр…

— Правильно, — ответил Саржов. — Но и у него формула не была закончена:

Помнишь, дальше и Дин Маккойл поставил многоточие.

Потрясенные, друзья враз повернулись к Каро. Негр смотрел на них хитровато и скалил свои белые зубы.

— Ой, Каро!

— Это настоящая формула Голубой радуги?

— Как ты смог, Каро?

Каро виновато посмотрел на советских друзей:

— Нет, я же учусь на геолога и вообще не понимаю эту формулу. Но конец формулы из книги английского разведчика помню…

— Так где же ты взял все это?!

— В эфире поймал…

— В эфире?! По радио?!