Треснутая трубка

— Ты не помнишь, бабушка, было ли у отца кольцо, золотое?

— Зачем ты, внучек, спрашиваешь об этом? — заволновалась старая женщина.

— Ты, бабушка, не подумай чего-то плохого, — успокоил он ее. — Но мне очень нужно узнать об этом.

И Виталий поведал ей со всеми подробностями о встрече с армянином-рыбаком, о том, что рассказал этому рыбаку его отец о механике Синичкине. Потом вынул из кармана портсигар и положил его на стол перед бабушкой.

— Твой отец никогда не курил, — сказала та, отодвинув от себя портсигар. — Такой вещи у него я не видела ни разу.

— А эту? — он раскрыл портсигар и, развернув пленку, подал бабушке золотое кольцо.

Старая женщина неторопливо надела поданные невесткой очки и долго рассматривала маленькое кольцо. Виталий и тетя терпеливо ждали, что она скажет. Но она молчала, лицо ее застыло в напряжении, затем вдруг задрожало, и из глаз побежали слезы.

— Бабушка, бабушка! Зачем ты опять?..

— Вспомнила я, внучек, вспомнила… Лучше уж и не надо бы. Больно тяжело ворошить прошлое… В тот самый день, когда началась война, день рождения матери твоей справляли. И отец подарил ей золотое кольцо. «Вера, — сказал он тогда, — к свадьбе я не мог купить тебе кольцо, так прими его сегодня». Она вроде малость даже упрекнула отца, что напрасно потратился на такую дорогую вещь, а сама подарку очень радовалась…

Со слов бабушки Виталию было известно, что отец его, будучи курсантом военно-морского училища, женился на девушке-сиротке, которую воспитала чужая семья. Приглянулись они друг другу еще в школе. Когда он уехал учиться на командира флота, она поступила в педтехникум и чуть ли не каждый день получала от него письма. Потом он приехал в отпуск, и они расписались…

— Бабушка, а мама носила это кольцо?

— Носила, а то как же. Кольцо-то, сам видишь, женское. Отцу оно только на мизинец и влезало.

— Что было дальше бабушка?

— В тот год мы жили у твоего отца в Одессе. Я и прежде рассказывала тебе, как он проводил нас после начала войны. Про кольцо вот только запамятовала. Мать отдала его отцу на вокзале: пусть, говорит, оно сбережет тебя от опасностей. Он не хотел его брать, да поезд тронулся…

Виталию кажется, что он и сам помнит, как сидел в поезде на коленях бабушки, а мать держала в руках семимесячную Верочку. Что было потом — в памяти не сохранилось, ведь шел ему тогда лишь третий год. По словам бабушки, в пути их эшелон не раз бомбили фашистские самолеты. На каком-то полустанке поезд простоял несколько часов, говорили, что впереди повреждена дорога. Дни тогда выдались знойные, в вагоне было душно, изнывающие от жажды дети плакали, просили пить. Водокачка на станции была разрушена, и женщины в поисках воды бегали по поселку. Вдруг на полустанок, как черные коршуны, налетели вражеские самолеты и, кружа на низкой высоте, начали обстреливать из пулеметов безоружных пассажиров. Вблизи вокзала загорелось какое-то здание, оттуда клубами поднимался густой дым.

Когда фашистские стервятники, сделав свое черное дело, улетели на запад, к вагону, где находилась бабушка с оставленным ей снохою внуком (сама она вместе с Верочкой еще до налета вражеских самолетов отправилась на поиски воды), с истошным криком подбежала растрепанная женщина:

— Ой, бабоньки, горе нам, горе! Уйму наших баб перебили ироды проклятые!

Бабушка не могла больше усидеть в вагоне. Попросив соседку присмотреть за внуком, она поспешила вдоль путей, с ужасом вглядываясь в лежащие вокруг трупы женщин. Потом она забежала в небольшой переулок и, никого там не заметив, повернула обратно. И совсем близко, в конце переулка, увидела невестку: она с запрокинутой головой лежала возле водоразборной колонки. Бабушка, как подкошенная, повалилась рядом с ней. Гладкий красивый лоб невестки был залит кровью, фашистская пуля угодила ей в голову. В лежавшей рядом молодой женщине бабушка узнала жену товарища Сергея по службе. Но Верочки возле них не оказалось. Бабушка была словно в кошмарном сне, не знала как быть, что делать, ее сотрясали судорожные рыдания. Лицо от груди невестки она оторвала, лишь услышав чей-то настойчивый голос:

— Бабушка! Бабушка, вставайте! Ваш поезд сейчас уедет. Вас уже искали.

И, собрав последние силы, бабушка поднялась. От безутешного горя она все еще соображала с трудом, но в голове ее билась тревожная мысль: если отстанет от поезда, что станет с внуком?

Боясь повторения налета, начальник полустанка торопился быстрее отправить составы. Едва бабушка вернулась в вагон, как поезд сразу же тронулся с места… Виталию кажется, — может, оттого, что бабушка часто рассказывала ему об этом в детстве, — что он помнит, как она рыдала в вагоне, прижимая его к себе.

…Встрепенувшись, будто припомнив что-то еще, бабушка рывком протянула внуку кольцо.

— Глянь-ка, нет ли там чего внутри?

— Что, что? — не понял Виталий.

— Глаза-то мои слабо видят. Отец ведь, когда купил кольцо, заказал, чтоб на стенке изнутри записали день свадьбы. Шибко любой была ему мама твоя. И сестренку твою потому назвали ее именем.

— Помню, перед жатвой поженились они, в конце нюня, — добавила тетя Виталия.

— Верно, записались точь-в-точь за два года до твоего рождения, — уточнила бабушка, ласково глядя на внука.

— Выходит, было это в тридцать шестом году…

Раньше Виталию и в голову не приходило взглянуть на кольцо с внутренней стороны. Но вот он поднес его вплотную к электрической лампе и замер. Бабушка и тетя видели, как вспыхнули его глаза, а лицо то бледнело, то покрывалось румянцем, но спросить его не решались.

— Почему ты молчишь? — первой нарушила напряженную тишину бабушка. — Или ничего там нету?

— Есть, бабушка… Посмотри, тетя, и ты.

— На-а-в-е-ч-н-о, — растягивая буквы, читала та. — О, тут и число есть. Двадцать седьмое нюня, тридцать шестой год…

— Он, он, отец твой записал эти слова, — вновь заволновалась бабушка. — Его эта вещь.

И маленькое кольцо опять пошло по рукам. Всем троим оно напомнило о людях, самых дорогих и близких. Бабушка, как живых, видела перед глазами сына и невестку, тетя Лизук думала о муже, погибшем на войне, и подруге девичьих лет Вере. Тридцать с лишним лет назад Вера с радостью носила это золотое кольцо, а потом бережно хранил его у сердца ее муж…

Ночь прошла для них без сна, вот уж и рассвет за окнами заголубел, а они, возбужденные, взволнованные, все говорили и говорили, вспоминая события давних трагических лет. Напоследок бабушка сказала:

— О-хо-хо, чего только в жизни не бывает. И надеяться давно ведь перестали услыхать хоть что-нибудь о нем, и вдруг — его кольцо. Авось, коль посчастливится, и о Верочке получим весточку?

— Были бы хоть следы какие, а то… — вздохнула тетя.

— Семь месяцев качала я ее, кровинушку, встретиться бы, если жива, поговорить всласть, а там и умереть не тяжко.

— Может, и увидимся. Только ты вот береги себя, — промолвил тихо Виталий, поглаживая бабушкину сморщенную руку. — И об отце узнаем побольше, да и сестру постараемся разыскать.

— Сердце, говорят, вещун. Жива она, внучек, жива. Ах, как хочется верить…

4

«Из-за войны все планы мои полетели вверх тормашками. Ты же знаешь, не могу я смотреть равнодушно на дельфинов. Но теперь, конечно, не до них. Страшное чудовище обрушилось на нас. Уверен, враг за все жестоко поплатится. И как только кончится война, я начну изучать жизнь дельфинов. Если понадобится, оставлю службу во флоте, закончу институт и сделаю все, чтобы разгадать тайну этих удивительных морских животных».

Эти строки из сохраненного бабушкой отцовского письма, единственного, которое пришло от него в Вагаш со дня начала войны, Виталий прочел, будучи шестиклассником. Записи о дельфинах обнаружил он тогда и в дневнике отца. И мечту моряка-командира удалось осуществить его сыну. Поступив в университет, он своей страстной привязанностью к литературе о загадочных обитателях моря сразу же привлек внимание автора книги «Тайна дельфинов» — доктора биологических наук Кайненберга. Позже Виталием заинтересовался и пригласил его на работу директор Института морфологии дельфинов Сарпович, который тогда только что закончил перевод книги американского ученого Джона Хилла «Человек и дельфин». Синичкин старался не пропускать ни одной статьи о дельфинах, которые часто печатались в научных журналах и в нашей стране, и за рубежом. Несколько раз он выезжал, возглавляя научные экспедиции, на Северный ледовитый океан и Дальний Восток. Потом, по предложению Института мозга, отправился с группой сотрудников на Черное море. В тот период среди ученых высказывалось немало догадок и предположений о сходстве мозгового устройства дельфина и человека. Наблюдения за загадочным поведением самих животных подогревали эти страсти. Почему, например, самка дельфина легко различает своих детенышей в любом их возрасте даже через много лет, хотя ежегодно у нее появляются новые. И плавают они в море группами, всем семейством. Ученые решили, что связывают их, вероятно, родственные чувства. Притом, во главе каждой группы стоит родоначальница семейства, самая пожилая самка-дельфин.

Дельфины, как уверяли многие ученые, способны осваивать и человеческий язык. Но Виталий Синичкин полагал, что произойдет это не скоро, лишь после того, когда наука решит ряд трудных проблем. И Синичкин выбрал для исследования тему общения необычных морских существ — особенности и систему «разговора» дельфинов между собой. Иные коллеги Синичкина скептически относились к выбору только что начавшего подавать голос ученого-биофилолога, полагая, что задачу он взял себе явно не по силам. Но Виталий чувствовал, что он на верном пути. Первые неудачи не расстраивали его, а наоборот, побуждали работать еще упорней и старательней. И в ассистенты себе он подобрал таких же настырных молодых специалистов, беззаветно преданных биофилологии и твердо убежденных в том, что человек должен найти средство общения с дельфинами.

Направление научных поисков определилось у Синичкина со случайного и будничного события. Однажды на отгороженной от моря металлической сеткой водной площадке бассейна что-то случилось с одним из его обитателей — годовалым дельфиненком. Без каких-либо заметных причин ему вдруг стало трудно дышать. Легкие у дельфина не соединены, как у человека, со ртом, а связаны с дыхалом, то есть со щелью на темени животного. Синичкин с тревогой наблюдал, как судорожно сжимается и разжимается дыхало детеныша. Дыхательная щель у дельфина не защищена ничем, она всегда открыта, но вода не попадает туда, животное выталкивает ее отработанным воздухом. Но если дыхание нарушено, то водой может залить и дыхало, и легкие, тогда дельфин задыхается.

— Что же нам делать, как помочь ему? — с надеждой посмотрела на Синичкина лаборантка Рена Хорькова.

Виталий провел ладонью по темной спине детеныша, погладил его по белоснежному животу. Кстати, у черноморских дельфинов такого же белого цвета и бока, потому ученые прозвали их «белобочками». Кожа у дельфина была гладкой и прохладной. Из полураскрытого рта выглядывало множество небольших зубов. Заметив наклонившегося над ним ученого, дельфиненок прикрыл глаза и, словно прося помощи, протяжно и глубоко вздохнул. Синичкин, не выдержав страданий животного, резко поднялся и, повернувшись к лаборантке, сказал:

— Попробуем выпустить его в море.

Быстро скинув с себя одежду, Виталий бережно взял дельфиненка за плавники и повел его по воде подальше от берега. Хотя спасти его так и не удалось (когда разрезали, выяснилось, что он болел желтухой), но тот случай помог Виталию увидеть нечто такое, что он вряд ли когда-либо позабудет. Когда больной дельфиненок начал тонуть, возле него вдруг появилась целая ватага белобочек и они, поддерживая его своими телами, вывели на поверхность. Одна из белобочек, отделившись от группы, подплыла было к Синичкину почти вплотную, но тут же, услышав душераздирающий вибрирующий крик дельфиненка, стрелою ринулась обратно.

Дельфины, как и люди, не могут жить без воздуха. Время от времени, высунув голову из воды, они вбирают в легкие чистый воздух и лишь затем, быстро переговариваясь друг с другом, ныряют обратно. Когда задохнувшийся дельфиненок, несмотря на поддержку белобочек, пошел ко дну, их голосов в воде стало намного больше. Одни излучали какие-то тоненькие, прерывистые звуки, другие — поглуше, как бормотанье, а третьи — напоминающие тихий протяжный свист. Печальными и в то же время нежными казались эти звуки биофилологу. Среди таинственных для человека существ, которые, переживая гибель дельфиненка, вероятно, оживленно обменивались по этому поводу между собой мнениями, Синичкин чувствовал себя словно на неведомой ему планете.

Долго размышлял ученый после того случая о мыслительном центре в мозгу дельфинов. И вдруг, уже поздно ночью, в голове биофилолога сверкнула идея. Несколько дней не давала она покоя Синичкину и, наконец, развиваясь и обрастая плотью, захватила, словно волшебная сила, все помыслы ученого.

Через четыре дня после неудачной попытки помочь дельфиненку Синичкин собрал всех ассистентов в своем кабинете. Его новую программу дальнейших исследований они приняли с одобрением.

Затем ученый отбил телеграмму в Москву, и спустя неделю в его распоряжение откомандировали из института двух инженеров-конструкторов.

Теперь Виталий и его друзья, загоревшиеся новой идеей, трудились чуть ли не без сна и отдыха. Они еще и еще раз перепроверяли результаты прежних опытов, проводили новые, но большую часть времени тратили на разработку схемы и конструкции биофота — сложного аппарата, способного переводить человеческий язык на дельфиний говор.

Первая же проба биофота в Черноморском научном пансионате доказала, что в биофилологии открыта новая яркая страница. Аппарат был разработан и собран за короткий срок. В один из июльских вечеров ученые полностью подготовили его для разговора с дельфинами, но первое испытание все же решили провести лишь на следующий день.

— Сейчас отдыхать, все до чертиков устали, надо хорошенько выспаться, — распорядился Синичкин.

В то памятное утро Виталий поднялся с постели вместе с зарей. Прохладный воздух лениво шевелил листики акаций перед раскрытыми окнами белого дома, в котором вчера конструкторы и установили биофот. Выглянув из окна в сторону моря, Синичкин обратил внимание на густой клуб белого тумана, приютившийся в узком ущелье на берегу недалеко от пансионата. От дома вниз на вбитых в землю колышках тянулись тоненькие провода, соединенные в воде с биодинамиками. Они были предназначены для передачи дельфинам преобразованного биофотом человеческого голоса. Слова, произнесенные учеными в микрофон, переводились электронным мозгом аппарата на доступные дельфинам сигналы и усиливались под водой динамиками.

Как воспримут их морские животные — ответ на этот вопрос и должны были получить сегодня сотрудники пансионата. Собравшись вокруг Синичкина, они с нетерпением ожидали начала первого в мире научного эксперимента общения человека с дельфинами.

Но вот дежурная по пансионату Рена Хорькова сообщила с берега:

— Дельфины проснулись и делают утреннюю гимнастику.

На своем отгороженном от моря металлической сеткой участке дельфины по утрам начинали резвиться, играть друг с другом, причем, обычно в одно и то же время. Это и называли сотрудники пансионата «гимнастикой».

— Тогда приступаем, — скомандовал Синичкин. — Прошу подключить аппаратуру.

Один из конструкторов, инженер Сафронов, щелкнул регулятором напряжения, и экран биофота засветился сотнями мелькающих лучей. Виталий, вызвав по переговорному устройству дежурившую у моря Хорькову, попросил ее регулярно сообщать о поведении дельфинов во время эксперимента. Затем он поднес к губам микрофон и взволнованным голосом произнес:

— Доброго здоровья вам, наши морские друзья!

В комнате воцарилась напряженная тишина. Все замерли в ожидании: будет ли ответ на приветствие биофилолога, поймут ли дельфины адресованные им слова, поможет ли биофот человеку войти в разговорный контакт с морскими животными?

— Кто там бормочет? Пусть подойдет сюда…

Хотя этот почти неразборчивый подводный возглас репродуктор донес с сильным искажением звука, в домике на берегу встретили его громким и радостным «ура!». Биофот оправдывал возлагаемые на него надежды! Да еще как оправдывал!

— Минуточку, — сказал Синичкин, когда ликующие сотрудники один за другим стали пожимать ему руку. — Надо бы немного подрегулировать преобразователь звука.

Инженер Сафронов, поняв его с полуслова, отключил аппарат от электросети и открыл боковой щиток биофота.

— Рена, как ведут себя дельфины? — вновь обратился ученый к дежурившей на берегу Хорьковой.

— В бассейне спокойно, — послышалось в ответ.

— Сейчас направим новые сигналы, следи повнимательнее. Как с аппаратом?

— У меня все готово, — доложил инженер.

Синичкин вновь произнес в микрофон:

— Мы приветствуем вас, друзья-дельфины!

На какой-то миг в комнате вновь воцарилась непривычная тишина, а затем, как налетевший порыв ветра, из репродуктора вырвался многоголосый возбужденный шум. Биофот, казалось, едва поспевает переводить оживленный дельфиний говор.

— Кто там такое говорит?

— Второй раз слышу одно и то же.

— Подойдите все ко мне, не этот ли кусок железа заговорил?

— Повтори, кто это сказал…

Репродуктор испускал то степенно глуховатые, то пронзительно тонкие звуки, то спокойные, то тревожные выкрики.

— Виталий Сергеевич, дельфины столпились вокруг биодинамика, — сообщила Рена. — Некоторые высунули головы и смотрят в вашу сторону, на домик. А Гермес и вовсе места себе не находит, глаза вытаращил…

— Друзья мои! — вновь заговорил Синичкин в микрофон, стараясь унять волнение в голосе. — Меня зовут Синичкиным. Мы, ученые страны, которая называется Советским Союзом, освоили ваш язык и изготовили специальный аппарат, который делает его доступным для человека. Поняли ли вы мои слова? Я жду ответа…

Дельфины оживленно зашумели:

— Это тот, который живет в белом доме на горе…

— Гермес, скажи ему что-нибудь.

Ученые изумленно переглянулись: выходит, кличка, которую они присвоили одному из старейших обитателей бассейна, известна и самим дельфинам! Оправдалось и предположение, что Гермес — один из вожаков стада.

— Обитатели моря слышат вас, живущие на земле, — донесся басовитый голос Гермеса. — Но многие ваши слова нам непонятны…

Свыше получаса длился этот необычный разговор. Потом, выключив аппарат, сотрудники пансионата гурьбой высыпали на улицу и побежали вниз, к бассейну. Кто-то торопливо сбрасывал с себя одежду, а иные, кто в чем был, так и бросились в воду, к подплывшим к самому берегу дельфинам.

Через неделю биофилолог Синичкин и инженер-конструктор Сафронов, бережно упаковав магнитофонные ленты с записями своих разговоров с дельфинами, выехали в Москву.

В столице они выступили с краткими сообщениями на заседании отделения языка Академии наук. Обратно из Москвы вместе с ними вылетел известный академик. В Черноморском научном пансионате он подробно ознакомился с работой группы Синичкина, подолгу беседовал с сотрудниками, инженерами-конструкторами, потом ему показали очередной сеанс связи с Гермесом.

— Коллега, — сказал он Синичкину перед отъездом, крепко пожимая обе руки биофилолога, — от всей души поздравляю вас, ученика Кайненберга и Сарповича, с потрясающей победой. Сознаюсь, моя теория более ускоренного и упрощенного обучения дельфинов имеет существенные изъяны. Желаю вам новых дерзаний.

Утром, угостив академика поджаренной им самим свежей рыбой, Виталий проводил его в Москву. Прошло дней десять, и в столицу вызвали Синичкина — в этот раз для проведения пресс-конференции для зарубежных и советских журналистов.

…Все эти недавние события припоминались Виталию по пути из родной деревни на Черное море.

5

Синичкину показалось, что он проснулся в ту самую минуту, когда багряное солнце, высунувшись из-за горного утеса, протянуло к растущим возле дома кустам акаций свои бесчисленные, ослепляюще яркие нитки. Выбежав из комнаты в одних плавках, он сделал утреннюю зарядку и, прихватив полотенце, спустился по узкой тропинке к бассейну. Дельфины, видимо, еще спали: море, спокойное и ласковое, было покрыто мелкой золотистой рябью. Виталий тихо, чтобы не нарушить утреннего покоя моря, вошел в прозрачную воду и, наслаждаясь охватившей его легкостью, поплыл по сверкающей на глади моря солнечной дорожке.

Вскоре он услышал сзади легкий скользящий шорох и, оглянувшись, увидел своего любимца Гермеса. Это умное животное вечерами засыпало позже, а утром тем не менее просыпалось раньше других дельфинов. Да и воспринимал Гермес намерения ученых быстрее, смотрел им обычно прямо в глаза, а порой, будто намереваясь заговорить с ними, ласково подмигивал своими большими продолговатыми глазами. Виталий чаще всего говорил с помощью биофота именно с ним.

Изящно скользя по воде, Гермес подплыл к Синичкину и нежно коснулся его загорелой спины. Ученый приветливо похлопал дельфина по гладким бокам. Гермес, перевернувшись, вильнул хвостом и, приподняв голову над водой, посмотрел в сторону белого дома. И тут же из горла дельфина вырвался звонкий, протяжный, как вечерний крик филина, возглас. «Он же напоминает мне про биофот, — догадался Синичкин. — Предлагает скорее начать с ним сеанс связи. Видимо, соскучился. Так ведь я и сам соскучился не меньше».

— Гермес! — сказал ученый, гладя дельфина по спине и четко, громко выговаривая каждое слово. — На днях мы приступим к делу. — И, показывая рукой на горизонт, добавил: — Понимаешь, скоро переедем отсюда поближе к Одессе.