Треснутая трубка

Георгий Васильевич Краснов

Треснутая трубка

Кольцо, найденное в море

1

Одно из сообщений Московского радио, прозвучавшее в эфире в первые дни после суровой зимы 197… года, всполошило весь мир. Чуть позже Академия наук СССР созвала для советских и зарубежных журналистов специальную пресс-конференцию. А на другое утро почти все газеты земного шара вышли с фотографиями биофилолога Виталия Синичкина и его друзей — дельфинов.

На самых видных местах броские заголовочные шрифты газет провозглашали:

«Ученый беседует с дельфином». («Советская Россия»).

«Коммунисты собираются захватить в свои руки мировой океан. Их дельфины готовы уже сегодня окружить американский континент». («Уоллстрит джорнэл», Нью-Йорк).

«Дельфины нашего земляка знакомятся с летчиками-космонавтами». («Волжское знамя», Чебоксары).

«Когда же англичане начнут понимать дельфинов?» («Дейли телеграф», Лондон).

«Виталий Синичкин со своими дельфинами прибыл в наш город. Молодой биофилолог интересуется затонувшим фашистским кораблем, на котором были архивные документы гестапо». («Вечерняя Одесса»).

«Пусть народы всех стран узнают тайны минувшей войны». («Народна трибуна», София).

«Могут ли дельфины обитать в Суре?» («Путь победы», Ядрин).

2

— Меня никто не спрашивал?

— Нет.

Осторожно перешагнув через магнитную ленту, разложенную на полу молодой лаборанткой, биофилолог Виталий Синичкин направился во внутреннюю комнату. Там он подошел к одному из трех окон, выходящих в уютненький садик перед домом, и широко распахнул его. В комнату хлынула волна пьянящих запахов лета, сквозь ветви деревьев снизу донесся ласковый шум моря, тихо плескавшегося под горой.

Синичкин нагнул к себе ветку черешни и, о чем-то задумавшись, тут же отпустил ее обратно. Он смотрел в сторону моря, но мысли его были заняты иным. Через какое-то время, будто вспомнив о чем-то неотложном, он быстро подошел к письменному столу, достал из ящика объемистую папку, вынул из нее голубой конверт и устроился поудобнее в кресле. Развернув сложенный вчетверо лист, Виталий пробежал глазами по размашистым строчкам.

«Товарищ Синичкин!

На прошлой неделе, когда мы возвращались с уловом в свой совхоз, на берегу моря случайно нашли серебряный портсигар… Узнав из газет о Ваших опытах с дельфинами, решили его показать Вам… 29 июня я приеду на районное совещание рыбаков и прихвачу тот портсигар с собой.

Суббота, 26 июня.

Бригадир рыболовов совхоза «Ереван»

Самед Эксузьян».

Приписку в конце письма — «Рыбаков особенно удивила ваша фамилия на серебряном портсигаре» — биофилолог прочел несколько раз.

Синичкин взглянул на часы — было двадцать минут десятого. Какое-то мгновенье он сидел неподвижно, не отрывая взгляда от письма, и механически постукивал тупым концом карандаша по поверхности стола. Затем поднял телефонную трубку и попросил соединить его с райкомом профсоюза рыбаков. Ему ответили, что совещание начнется в одиннадцать. Работник райкома, с которым он разговаривал, оказывается, хорошо знает Самеда Эксузьяна, но катер из совхоза «Ереван» еще не прибыл.

Синичкин плеснул из графина немного холодной воды на ладонь и провел влажной рукой по лбу. Минувшую ночь он совсем не спал и утро встретил с тяжелой, уставшей головой. До завтрака искупался в море, но не помогло и это — боль в висках не проходила. Да и дело осталось не законченным. Если постараться, он сможет, конечно, завершить его сегодня днем и к вечеру выехать в далекое родное село на берегу Суры.

Но успеет ли?.. Телеграмма, которую ему принесли вчера, звала спешно собираться в Вагаш…

«Виталий! Мамино здоровье вдруг резко ухудшилось. Как-нибудь найди время и постарайся приехать. Бабушке твоей очень нужно в последний раз поговорить с тобой…

Тетя Лизук».

Может, и не стоило ему дожидаться встречи с Эксузьяном? Аспиранты уже проинструктированы и детально знают, какую работу проводить с дельфинами, пока он будет в отъезде. Не напрасно ли вернул он билет в кассу?.. Ведь фамилия на портсигаре, если рассуждать серьезно, ничего не значит. Мало ли среди матросов Черноморского флота или рыбаков может быть Синичкиных! Да и какой-нибудь курящий курортник мог уронить этот портсигар на берегу.

Синичкин… Синичкин… Биофилолог несколько раз подряд, чисто механически, вывел на листе бумаги свою фамилию. Подобранный рыбаками портсигар, разумеется, не мог принадлежать Виталию — ему хотя и перевалило за тридцать, но он почти не курил, только изредка в компании с друзьями втягивал в себя табачный дым. Но в душе у него искрилась пусть маленькая, но надежда: не таит ли этот портсигар хоть какую-либо весточку о его пропавшем без вести отце? Ведь накануне нападения фашистской Германии на Советский Союз офицер Военно-Морского Флота Сергей Петрович Синичкин как раз охранял рубежи Родины на Черном море. Куда только не обращался Виталий с запросами — все было тщетно; вера его, что когда-нибудь он все-таки сумеет обнаружить след отца, стала иссякать. И вот вдруг — серебряный портсигар…

Золотистые щупальцы-лучи ослепительно оранжевого солнца, поднявшегося уже высоко над морем, пробившись сквозь листву деревьев, заиграли на отполированной поверхности стола. Похоже, день и сегодня выдастся знойный, печет уже с утра. Под окном, на цветах, жужжали пчелы. От бассейна доносился визгливый говор проснувшихся дельфинов.

В дверях показалась кудрявая головка лаборантки Рены.

— К вам, Виталий Сергеевич, из совхоза…

Синичкин, пожимая мускулистую руку рыбака, попросил его пройти к столу и указал на кресло. Но прежде чем сесть, Самед Эксузьян положил перед Виталием портсигар.

— Вещица, видать, долго лежала в море, пока течением не вынесло ее на берег, — проговорил рыбак с легким кавказским акцентом.

Синичкин почувствовал на себе пристальный взгляд Эксузьяна и, сдерживая внутреннее волнение, начал рассматривать портсигар. Он и в самом деле был из серебра, на потемневшей его крышке виднелись какие-то непонятные, вероятно, нацарапанные острием ножа, знаки. Но никакой фамилии на поверхности портсигара Синичкин не обнаружил.

Виталий нажал на пружину портсигара, и тот бесшумно раскрылся. Затаив дыхание, Синичкин впился глазами в надпись на внутренней стороне крышки. Она, вероятно, была сделана старым немецким гравером: слова выведены не латинскими, а крупными каллиграфическими буквами готического шрифта.

— Штуку эту ее хозяин, видимо, получил в подарок на день рождения, — сказал Эксузьян и, словно в чем-то оправдываясь, добавил: — Мы ее в совхозе учителю немецкого языка показывали…

— Пожалуй, так, — кивнул Виталий. — Портсигар подарен какому-то механику.

— Который работал на фашистов… — уточнил рыбак.

— Если верить надписи, его хозяин и в самом деле был механиком на одном из немецких кораблей или катеров, — согласился Синичкин, подумав, что ему незачем что-то скрывать от этого большеглазого молодого армянина. — Я очень благодарен вам, Самед, что показали мне свою находку. Вчера мне нужно было срочно вылететь на родину, но тут подоспело ваше письмо, и я на два дня отложил поездку.

— Виталий Сергеевич, ведь ваш отец…

— Догадываюсь, что вы хотите сказать… Да, он служил на Черноморском флоте и в 1942 году пропал без вести. Когда вы написали, что найден портсигар какого-то Синичкина, у меня возникла надежда: а вдруг узнаю что-то об отце?.. К сожалению, она не оправдалась. Моего отца звали не Готлибом, а Сергеем, и механиком он никогда не был. К тому же, как можно поверить, чтобы советский офицер, с первых дней войны проявивший доблесть и отвагу, за что он награжден был орденом, согласился бы пойти в услужение фашистам?..

От последних слов Синичкина лицо Эксузьяна покрылось румянцем.

— Простите, Виталий Сергеевич, я… я не хотел вас расстраивать, — смущенно пробормотал он. — Мне нужно было рассказать вам… Если позволите…

Синичкин лишь теперь заметил, что Самед чем-то подавлен. Эксузьян хотел возобновить неловко прервавшийся разговор, но не мог найти нужных слов и, чтобы как-то преодолеть скованность, вынул из кармана платок и начал вытирать вспотевший лоб.

— Говорите, говорите, Самед, — подбодрил его биофилолог. — Так о чем вы собирались поведать мне?

— Мой отец, Вургун Эксузьян, после войны вернулся домой с сильно расшатанным здоровьем и много лет проболел. Он был в числе защитников Одессы. Перед уходом наших моряков из города его тяжело ранило. Прятала отца одна пожилая женщина. Потом он связался с партизанами, с их помощью устроился работать в порту, чтобы легче было выводить из строя немецкие катера… Ну, одним словом, отец часто вспоминал механика Синичкина… Говорил, что он спас его, когда группу подпольщиков схватили фашисты, от верной смерти.

— Каким же образом?

— После ареста их бросили в тюрьму и несколько дней пытали. А однажды вечером гестаповцы отобрали десять человек и, посадив на катер, вывезли в море. Допрос продолжался и там. Фашисты грозились утопить арестованных в море, если они не скажут, где укрываются партизаны. Но из патриотов не струсил ни один. От девяти арестованных гестаповцы не добились ни слова, а десятый плюнул офицеру в лицо. Тогда по приказу разъяренного фашиста солдаты поволокли его на палубу и прикончили из пистолетов.

Умолкнув, Эксузьян вновь вытер чистым платком лицо и, отпив из стакана глоток воды, стал рассказывать дальше.

— Для остальных арестованных, которые были заперты в темной каюте рядом с машинным отделением, неожиданно пришло избавление. Вдруг распахнулась дверь каюты, и все услышали голос механика катера: «Товарищи, бегите! Прыгайте в море и плывите к берегу!» Когда отец ринулся к двери, он едва не споткнулся о труп гестаповца: механик каким-то чудом сумел бесшумно прикончить обоих часовых.

— И кто был тот механик?

— О нем отец узнал только потом. До берега он добрался благополучно. Оказывается, спас их от смерти механик немецкого катера Готлиб Синичкин. Но сам он погиб: когда отец плыл к берегу, он слышал звуки выстрелов, а потом катер взлетел в воздух… Тот механик, говорил отец, был, вероятно, советским разведчиком или бойцом подпольной антифашистской группы.

Помолчав секунду, рыбак как-то по-детски доверчиво и сердечно посмотрел Синичкину в глаза.

— Я понятно рассказываю?

Синичкин, догадываясь, что Самед собирается заговорить теперь о главном, утвердительно кивнул головой.

— Я очень хорошо запомнил день, когда отец в газетах прочел, как вы изучаете язык дельфинов. Он был сильно взволнован, а ваша фотокарточка в газете просто потрясла его. «Самед! — позвал он меня, показав жестом, чтобы я присел к нему на кровать. А в глазах у самого радостные искорки, словно и не больной он вовсе. — Ты знаешь, знаешь, кто этот молодой ученый, который учит дельфинов людскому говору? Этот человек точь-в-точь похож на того Синичкина, что вытащил нас тогда из ада!» Мне трудно было сразу поверить в это, я говорил отцу, что он, может быть, толком и не запомнил своего спасителя, но отец, не отрывая взгляда от снимка в газете, твердил свое: «Зачем ты говоришь такое? Я его запомнил на всю жизнь! Провалиться мне в пучину, коль это не сын или близкий родственник механика с немецкого катера». Прочитав газетный очерк, я и сам подумал, что Готлиб Синичкин и в самом деле может быть вашим родственником.

— Но ведь отец мой был в семье единственным сыном, — задумчиво проговорил Виталий, удивленный услышанным от рыбака.

— Все-таки скажите: вы лицом похожи на отца?

— Дома сохранилась только одна его фотография. Судя по ней, мне кажется, сходство в какой-то мере есть… Бабушка же, когда я во время отпуска приезжаю к ней в деревню, обычно уверяет, что я копия отца.

— Вот, вот! — оживился Самед. — И я так думаю. Прямо вылитый отец!

— А ваш отец и сейчас живет в совхозе?

По лицу Самеда вновь пробежала тусклая тень.

— Скончался он, похоронили два месяца назад. Пытали ведь их фашисты на допросах, словно звери, потому и ушел из жизни раньше времени… Все собирался послать вам письмо, да не успел. А мне написать вам, казалось, вроде неловко. Потом вдруг эта случайная находка — портсигар. Опять вспомнились рассказы отца. И не вытерпел, написал.

— Странно, — сказал Синичкин. — С каких пор мы пытаемся хоть что-нибудь разузнать об отце, но кроме того, что он пропал без вести, ничего не удается выяснить. А теперь вот… сразу столько всего… Но… если Готлиб Синичкин действительно мой отец, то как очутился он на немецком катере?

— Может, он и в самом деле был нашим разведчиком…

— Ах, если бы я успел повидаться с вашим отцом… Постойте, постойте, возможно, жив еще кто-нибудь из тех, кто вместе с ним был на катере?

— Четверых они пристрелили, еще один умер от ран уже в партизанском госпитале. Трое из оставшихся в живых после освобождения города ушли с нашими войсками на Запад. С одним из них отец встретился после войны. Я слышал, что приехал он к нам в совхоз из Одессы, но имени и фамилии его не запомнил.

Встав из-за стола, Синичкин неторопливо прошелся по комнате. Самед Эксузьян, повертев в руках портсигар, вновь протянул его биофилологу.

— Виталий Сергеевич, вы еще не посмотрели, что там внутри.

— На вещичку в тонкой пленочке?

— Да, да. Взгляните на нее.

Синичкин начал разворачивать пленочный сверток, и из него вдруг выпало и покатилось по паркету небольшое кольцо. Виталий тут же поднял его и, положив на ладонь, застыл на месте. Кольцо, в которое впился глазами, он явно когда-то видел. У Синичкина даже мелькнула догадка: не на руке ли матери, давным-давно, в детстве?

От напряжения у Виталия на лбу появились тонкие морщинки. Он пытался представить рядом с матерью отца, но воспоминания о нем были какие-то безжизненные, расплывчатые, как полузабытый сон.

— Самед, — тихо промолвил Виталий, приблизившись к рыбаку. — В июне сорок первого, когда мы с матерью расстались с отцом, я был крохотным младенцем…

— Понимаю…

— И все-таки… Сходство моей фотографии с Готлибом Синичкиным, да еще это колечко… Чудится мне какая-то связь между ними.

— Вот, вот…

— Завтра я выезжаю к бабушке, которая вырастила меня. Поэтому хочу попросить у вас на время этот портсигар и колечко…

— Я же, Виталий Сергеевич, затем и приехал, чтобы совсем отдать их вам.

— Благодарю, Самед. Попробую показать их бабушке. Она, конечно, должна помнить, было ли у отца такое кольцо.

Расстались Синичкин и Самед Эксузьян как давние добрые друзья. Рыбак заверил, что как только биофилолог вернется из поездки на родину, он зайдет к нему еще раз. А Виталий пообещал ему показать своих дельфинов.

3

Попрощавшись с рыбаком, Синичкин вновь позвонил в кассу аэропорта и, попросив у дежурной извинения, что вынужден беспокоить ее сегодня вторично, справился насчет билета на ближайший самолет. Голос девушки звучал в трубке по-прежнему приветливо: да, да, один билет на вечерний московский рейс еще имеется, если биофилолог к десяти часам прибудет на аэродром, место в лайнере для него будет сохранено. Виталий, поблагодарив девушку, вышел из комнаты, заглянул в лабораторию, потом, спустившись к морю, поприветствовал своих дельфинов и сообщил им, что на неделю уезжает в чувашское село на берегу Суры.

Морские друзья сразу уловили, что в его настроении произошли какие-то перемены. Старший из дельфинов — сотрудники единодушно прозвали его Гермесом — приготовился было задать биофилологу вопрос, но ученый, отключив переговорное устройство, принялся уточнять недельную программу своих питомцев. Гермес перевернулся на спину и стал следить за каждым движением Синичкина; ушел он в воду лишь тогда, когда биофилолог направился в небольшой белокаменный особняк, расположенный почти у самого моря.

…На исходе ночи Синичкин был уже в столице. Решив, что кое с кем из московских друзей он повидается на обратном пути, Виталий, перебравшись на другой аэродром, первым же рейсом вылетел в Чебоксары. В полдень, сидя в автобусе, следовавшем в сторону Ядрина, он уже любовался картинами родных, любимых с детства пейзажей. Не доезжая до Сурского моста, шофер по его просьбе остановил в лесу автобус, и Виталий, попрощавшись с попутчиками, перекинул через плечо светло-серый пиджак, взял в руку свой небольшой дорожный чемодан и, свернув от шоссе влево, легко зашагал по тропинке через березняк.

Так и не сумев успокоиться после встречи с Эксузьяном, очутившись в родных просторах, он разволновался еще сильнее. Со всех сторон раздавались знакомые птичьи трели, из-за березняка доносился ласковый протяжный голос кукушки, на желтых цветках вдоль тропы жужжали пчелы. Идя по лесу, Синичкин как бы заново переживал свое босоногое детство: как он вместе с другими деревенскими мальчишками собирал здесь землянику, как в жаркие дни, спустившись с крутой горы, нырял в прозрачную чистую воду Суры, как пугали они девочек, когда те приходили сюда пасти коров, желтоголовыми ужами… Разве мечтал он, когда учился в здешней начальной школе, стать биофилологом? И слова такого тогда он еще не слыхал, о дельфинах даже не задумывался, ему хотелось стать шофером или комбайнером. А теперь вот приезжает в родное селение с берегов Черного моря, прервав на время интереснейшую работу в лаборатории-пансионате. Разве не удивительна жизнь человека? Каких только сюрпризов не бывает в ней! Взять хотя бы эту удивительную, необычную находку — портсигар и кольцо.

Виталий пересек поляну и, остановившись в тени старого разлапистого дуба, поставил на землю чемодан, пиджак бросил на куст орешника и — в который уже раз! — извлек из подаренного Эксузьяном портсигара кольцо в пленочной обертке. Заметив на одном из нависших над головой дубовых листьев зеленоватый круглый нарост, он сорвал его и, надавив пальцами, капнул темную жидкость на кольцо. От сока дубового ореха золото и вделанный в него драгоценный камень заискрились и заиграли ярче. Но тут же, будто увидев в их отражении лицо своей старой бабушки, Виталий заспешил в путь. Каково-то теперь ее состояние, не ухудшилось ли оно после полученного им в Одессе письма? Еще третьего дня отправил он в деревню телеграмму, там и ждать его, пожалуй, уже устали. Ускорив шаг, Синичкин вышел на лесную опушку и увидел впереди за оврагом родную деревню. А вон сквозь ветви деревьев виднеется и крыша бабушкиного дома. Виталий направился туда не по улице, а напрямик, по картофельному полю, и вышел к огородам. Он перелез через невысокую изгородь и увидел тетю Лизук, которая косила траву под яблонями.

— О-о, Виталий приехал! — обрадовалась она и, отложив косу, заспешила к нему.

«Дома, судя по ее виду, должно быть, все в порядке. Бабушка, вероятно, поправилась», — с облегчением подумал Синичкин, войдя вместе с тетей через калитку во двор, но все же не удержался и спросил:

— Как чувствует себя бабушка?

— Сейчас уже нормально. А неделю назад стало ей совсем плохо. Только и разговоров было, как бы тебя повидать перед смертью. Сам ведь знаешь, семьдесят седьмой пошел ей нынче…

— Что с ней было?

— Дышать стало ей трудно. Ладно хоть председатель позвонил в районную больницу. В тот же день главный врач сам приехал. Подлечили ее. Тебя с тех пор ждем каждый день. Всем колхозным шоферам, кто в город едет, наказывали заглянуть на автостанцию…

— А я сошел с автобуса у Вазанарской горки, захотелось пешком пройтись по лесу, — сказал Виталий.

— Как уж мать обрадуется тебе!

И верно, старенькая бабушка была безмерно рада приезду внука. Она в это время готовила на летней кухне ужин и, как увидела Виталия, так и припала к его груди седой головой.

— Ах, внучек ты мой родненький! — запричитала она сквозь слезы. — Сиротой ведь вырос, а человеком каким стал! Живы были б мать с отцом — не нахвалиться бы им тобой…

Хоть и вошел он домой огородами и никого в пути вроде не встретил, но молва о приезде земляка-ученого вмиг распространилась по деревне. Когда он немного успокоил бабушку и тетя Лизук налила ему только что принесенное из погреба холодное и ароматное домашнее пиво, одни за другим начали появляться соседи. Затем пришли два пожилых учителя — Николай Егорович и Пелагея Максимовна, которые преподавали в школе язык и литературу. Ближе к вечеру заглянул председатель колхоза, добродушный и словоохотливый ровесник Виталия, Алексей Смирнов. И все интересовались дельфинами, охали да ахали — это же надо, животные понимают человеческий язык! — расспрашивали ученого, как он разговаривает с ними.

Разошлись гости лишь после полуночи.

— Сношенька, ты уж постели Виталию в сенях, — попросила бабушка. Он ведь с детства любил спать там.

Виталий давно уже чувствовал усталость, но спать ему не хотелось. Он сидел у открытого окна, выпуская на улицу струйки сигаретного дыма.

— Бабушка, — ласково позвал он, когда она кончила мыть посуду на кухне, — иди к столу, посиди со мной… Я хотел спросить тебя…

— О чем же, Виталий?