И все же…

Апрель — мучительнейший месяц для армянского народа, каждый год в это время вынужденного страдать от трагедии и унижения, точка в которых не поставлена до сих пор. Трагедии памяти бесчисленных предков, убитых в мусульманской Османской империи во время кампании массового уничтожения, начавшейся в апреле 1915 года и спланированной на государственном уровне. И унижения ежегодного выслушивания от турецких властей либо элементарного отрицания этих страшных событий, либо утверждения, что убийства не были «геноцидом».

Говоря формально, слово «геноцид» действительно к ним неприменимо, поскольку введено в обиход лишь в 1943 году. (В тот еще более ужасающий год его придумал ученый Рафаэль Лемкин, искавший по очевидным причинам юридический термин для обозначения кровавого расизма и указывавший на Армению как прецедент тогдашних событий в Польше.) Я до сих предпочитаю фразу Генри Моргенто, американского посла в Турции в период тех событий. В своем отчете в Вашингтон о творимых в провинциях Османской империи Харпут и Ван зверствах, о которых ему докладывали работники консульств, он употребил, в частности, потрясающие слова «расовое уничтожение». (Сухие дипломатические депеши того периода вы найдете в нетленной книге «Провинция кровавой бойни»[193].) Достаточно страшная сама по себе, формулировка Моргенто не охватывает последовавшее стирание всех следов жизни армян: от разрушения церквей, библиотек и учреждений до беспардонного изменения официальных турецких карт и учебников с целью полного отрицания факта Армении.

В этом году Комитет Палаты представителей по иностранным делам в Вашингтоне и Парламент Швеции присоединились к растущему год от года числу политических органов власти, решивших назвать бойню бойней. Ниже я процитирую слова из ответного заявления нынешнего премьер-министра Турции и главы исламистской партии страны Реджепа Тайипа Эрдогана:

«В моей стране проживают 170 тысяч армян. 70 тысяч из них являются гражданами. Еще свыше 100 тысяч мы терпим. И что я собираюсь сделать завтра? Если требуется, я скажу этим 100 тысячам: „Отлично, теперь самое время вернуться в свою страну. Почему? Они не мои граждане. Я не обязан держать их у себя в стране“».

Эта беспрецедентная угроза прозвучала не на каком-то идиотском митинге в прогнившем городишке. А в Англии, в интервью, данном 17 марта турецкой службе BBC. Для внесения полной ясности глава Турции заявил, что если демократические собрания посмели завести речь об этнических чистках армян в двадцатом веке, он лично завершит эти чистки в двадцать первом!

С чего начать? Огромные массы турецких «гастарбайтеров» сегодня можно видеть во всех странах Европейского союза, вступление в который Турция провозглашает своей целью. Как отреагировало бы мировое сообщество, призови премьер-министр одной из европейских стран к массовой депортации всех турок? Тем не менее ксенофобская демагогия Эрдогана не вызывает ни малейшего осуждения Вашингтона и Брюсселя. Возможно, он и преувеличивает количество экономических беженцев из соседней бывшей советской Армении, которых приходится «терпеть», но разве не показательно, что он держит их число в голове? А как с горсткой выживших турецких армян?

Эта вспышка гнева подкрепляет и без того веские основания считать Эрдогана психически неуравновешенным. В январе 2009 года в Давосе он вышел из себя во время коллективной дискуссии с участием главы Лиги арабских государств и израильского президента Шимона Переса, побагровел от ярости и схватил за руку модератора, попытавшегося его успокоить. В тот раз он кричал, что израильтяне в секторе Газа слишком хорошо знали, «как убивать», что, возможно, и правда, но, кажется, за этими словами стоит в лучшем случае зависть. К тому же турецкие националисты сказали мне, что он взбесился, поскольку ему пришелся не по нраву тот факт, что модератор — Дэвид Игнатиус из «Вашингтон пост» — армянин по происхождению. Вскоре на саммите НАТО в Турции у Эрдогана случился еще один приступ гнева, вызванный идеей, что бывший датский премьер-министр Андерс Фог Расмуссен может быть избран новым главой альянса. Тогда в Дании вышли комиксы, высмеивавшие откровенно слабую выдержку Эрдогана.

Продолжающееся отрицание имеет плачевные культурные и политические последствия для самой Турции. Самого известного писателя страны Орхана Памука в 2005 году привлекли к суду за признание роли Турции в уничтожении армян. Не получи он Нобелевскую премию, ему, возможно, пришлось бы непросто, как многим другим выдающимся и мужественным интеллектуалам, среди которых Мурат Бельге. Турецкий журналист и редактор армянского происхождения Грант Динк, также привлекавшийся к ответственности за нарушение действующего в стране закона, запрещающего обсуждение прошлого, был застрелен на улице, а его убийца позднее сфотографирован в компании сияющих и лояльных полицейских.

Другими словами, первоначальное преступление сокрушает все попытки его сокрытия. А отрицание множит новые преступления. В 1955 году в результате спровоцированного властями погрома в Стамбуле были сожжены тысячи домов остававшихся в городе греков, армян и евреев, а также других неверных. Законодательно закрепленная концепция главенства турецкой нации послужила основанием для непризнания прав и статуса языка огромного курдского населения страны и создания вооруженной колонии поселенцев и оккупантов на земле Кипра, демократического члена Европейского союза.

Поэтому страдающий от болезненного расстройства личности премьер-министр не просто бедствие для Турции. С подобным руководителем у великой страны нет шансов войти в состав Европейского союза или стать надежным членом НАТО. А историю не обманешь — мертвые Армении будут вопиять о себе всегда. Или мы не должны прекращать делать это за них. И пусть эмоционально неустойчивый турецкий премьер неистовствует сколько угодно, когда другие парламенты и конгрессы ставят и обсуждают вопрос о геноциде армян. Гротескность ситуации заключается в том, что единственному парламенту, который этот вопрос обсуждать должен, — турецкому — это запрещено собственным законом. И если ничего не изменится, мы будем и без тени оправданий продолжать это делать до тех пор, пока этого не сделают те, кто должен.

«Слэйт», 5 апреля 2010 г.

Укрепление Хезболлы

Работая корреспондентом в Северном Ливане во второй половине 1970-х годов, в период нескончаемой войны на истощение между Израилем и ООП и в момент, когда давно оставленное без внимания шиитское меньшинство страны как раз начало организовываться, я заметил присутствие практически неприметного символического контингента иранских вооруженных сил. Направил его туда шах Ирана, который (о чем мы склонны забывать) всегда помнил о своем титуле «Тень Аллаха» и роли помазанника, защищающего всех шиитов. В то время я высказал оказавшееся куда более прозорливым, чем мог тогда предположить, мнение о том, что этим солдатам, скорее всего, не придется задержаться в стране слишком надолго, вследствие необходимости вернуться домой для защиты буффонадного трона.

В то время мне представлялся абсолютно невообразимым визит в мультикультурный Ливан любого главы иранского государства, которого встречали бы как обладающего всеми полномочиями и всю дорогу до израильской границы приветствовали громкими криками. Тем не менее на прошлой неделе президенту Махмуду Ахмадинежаду удалось совершить этот подвиг без каких-либо видимых усилий. Человек, сумевший избежать серьезных неприятностей за незаконную разработку ядерного оружия, а также беспощадно подавлявший и обманывавший собственный народ, смог появиться на нейтральной территории как покровитель «партии Аллаха», поскольку его режим разделяет с этой партией ответственность за непримиримое отношение к государству Израиль и едкое презрение ко всем арабским и мусульманским «умеренным», не исключающим возможности пойти на компромисс с последними.

В некотором смысле еще более значимым показателем укрепления Хезболлы и его покровителей является пример событий, произошедших всего несколько лет назад. В феврале 2005 года бывший ливанский премьер-министр Рафик Харири среди бела дня был в клочья разорван взрывом. Его убийство венчало собой целую серию устранений политиков и журналистов, выступавших против сирийского присутствия в стране. Народное возмущение этими преступлениями было настолько сильным, что Дамаску пришлось вывести свои оккупационные войска, и был созван международный трибунал для расследования причастности к терактам сирийских баасистов, равно как и их подручных в святой Хезболле, а также других спонсоров подручных в Тегеране. На мой взгляд, во многом благодаря импульсу, данному падением Саддама Хусейна, и поддержкой соответствующих резолюций ООН французами, престиж Соединенных Штатов в регионе поднялся на невиданную высоту.

Посмотрим, что последовало дальше. Лидеры всех действующих в Ливане партий и фракций, от христианских до друзских, ежатся от страха при упоминании имени руководителя Хезболлы Хасана Насраллы. Некогда превозносимый трибунал надолго затих, раньше других принужденный замолчать реальными угрозами применения насилия, в случае если его запоздалые выводы окажутся неугодны Сирии или Хезболле. Сына убитого Харири, как и сына убитого ранее лидера друзов Камаля Джумблата, самым унизительным образом заставили «мило улыбаться» главарю банды Башару Асаду, чья семейка, без сомнения, и свернула шеи их отцам. А «партии Аллаха» обрела два права вето, одно — на исход любых ливанских выборов в случае своего поражения и второе — на сроки начала следующей войны с Израилем с ливанской территории.

Что послужило причинами столь резко разворота ситуации в диаметрально противоположном направлении? Первой стало беспардонное израильское вторжение в Ливан в 2006 году в ответ на умную провокацию Хезболлы (нападение и похищение израильских солдат), практически наверняка рассчитанную на подобную реакцию. Второй — ощутимая потеря интереса к Ливану Соединенных Штатов. Коалиция 14 марта — названная в честь дня последовавшего за убийством Харири триумфального межобщинного антисирийского массового митинга — вновь раскололась на сектантские группы и оказалась недееспособной. И что делать осмотрительным ливанским гражданам, у которых под боком Сирия, Иран ведет себя как доядерная региональная сверхдержава, а униженный Вашингтон растрачивает все свои усилия на израильско-палестинский «мирный процесс», провал которого предсказуем и убог, даже не пытаясь ответить на вызовы суровой новой реальности?

Отличную книгу, посвященную мрачным контурам этой новой реальности, написал Танассис Камбанис. «Привилегия на смерть» раскрывает то, как Хезболле почти идеально удается быть одновременно и главной партией униженных, и марионеткой двух самых реакционных диктатур региона. Приехав в Бейрут вскоре после того, как Хезболлу заклеймили как соучастника Сирии и партию, навлекшую на невинных людей сокрушительное возмездие Израиля, я, сам того не желая, не мог не поразиться дисциплине и энтузиазму, с которым прошли митинги Насраллы на юге города. Камбанис вскрывает секрет этого трюка. Своей так называемой «мягкой» силой «партия Аллаха» отстраивает разрушенные трущобы, предоставляет пособия и образование и вербует детей в свою версию бойскаутского движения, ориентированного на мученичество и месть. Своей жесткой силой она неизменно напоминает о том, что может случиться с каждым, кто косо смотрит на ее достижения. Умное использование средств массовой информации постоянно подогревает расовую и религиозную ненависть к евреям. А прифронтовой статус на северной границе Израиля позволяет ей честить все «умеренные» режимы трусами и кастратами, не желающими приносить жертвы на алтарь восстановления попранной арабской и мусульманской чести. Многие арабы-сунниты терпеть не могут и ненавидят Хезболлу, но все ее боятся и уважают, что Насралла безошибочно расценивает как главное.

В древнегреческой мифологии есть легенда о борце Антее, получавшем непобедимую силу от соприкосновения с матерью-землей Геей, даже когда его на нее бросали. Одолеть его смог лишь Геракл. Хезболла любит смерть, процветает на поражении и бедствиях и семимильными шагами идет к тому, чтобы стать государством в государстве и хозяйкой некогда самой космополитической и демократической страны Ближнего Востока. А бывшая сверхдержава — не Геракл — позволяет себе оставаться заложником и посмешищем на убогом поле фракционной борьбы внутри израильского правого крыла, фанатики которого воруют время и мелкие участки земли. Всего через пару лет это покажется столь же немыслимым, как позорным и непростительным.

«Слэйт», 18 октября 2010 г.

Политики, которых мы заслуживаем

На вопрос, заданный принимавшим меня в Коннектикуте, что они могут сказать о предстоящих в их великом штате выборах, услышал в ответ: «Ну, у нас есть желающий стать сенатором парень, навравший о том, что служил во Вьетнаме, и желающая стать сенатором женщина, руководившая Мировой Федерацией Реслинга, настоящая бой-баба с виду». Хотя моего любопытства к политике достает, скажем, пока ем первое за обедом, однако долго на этой скудной теме мозг сосредоточиться не может.

И этот дефицит — оригинальных, убедительных или хотя бы внушающих доверие кандидатов — простирается от Восточного до Западного побережья. В Нью-Йорке, весьма потасканный отпрыск одной демократической династии (и некогда посредством матримониальных уз входивший в другую), как любит говорить народ, «схлестнулся» с провинциальным бандитом в псевдожестком выяснении отношений. В Калифорнии, где электорату в лицо дышит перезревшая проблема, подозрительно напоминающая несостоятельность штата, соперничество Браун — Уитмана не поднялось даже до уровня тривиальности.

Кстати, о вещах, становящихся ясными как белый день, едва вы обратите на них внимание: лишь на следующий день после интервью я пришел к полному осознанию кое-чего из того, что уже было мне известно. Я прожил в Вашингтоне, округ Колумбия, почти тридцать лет. Мое поколение, сегодня уже далеко не первой молодости, прошло через несколько политически насыщенных десятилетий, но, оглядываясь назад, могу вспомнить всего двух или трех его представителей, предпринявших попытки баллотироваться в конгресс. Отчасти это было связано с принципиальной подозрительностью шестидесятых к тому, что обычно принято именовать «тактикой предвыборной борьбы», но под поверхностью лежало элементарное нежелание. Среди политически сознательных и подающих надежды людей лет на десять лет моложе отвращение кажется все таким же глубоким.

Я мог бы познакомить вас с десятками энергичных и умных людей, отлично разбирающихся в «проблемах» и очень хорошо информированных по всем вопросам, от прав человека и мировой торговли до карательных акций и идеологической борьбы с повстанческими движениями, но ни один из них даже не задумывался о выходе на политическую «арену». Они готовы отказаться от потенциально более успешных карьер ради работы над важными вопросами и расширением границ того, что сегодня считается политической сферой, однако цена за высокую честь и отличие служить своей стране в законодательном органе представляется им непомерной.

Сами подумайте: кто из нормальных людей захочет рисковать карьерой и семейной жизнью ради того, чтобы подвергнуться непрерывному шквалу навязчивых вопросов, касающихся каждого из аспектов твоей жизни еще задолго до того, как ты поступил в колледж? Заниматься постоянными склоками и чатами в «Фейсбуке» и «Твиттере» и похваляться количеством псевдодрузей в таинственном киберпространстве? И это лишь начало. Затем идет изматывающая работа по сбору денежных средств и бесконечная тирания опросов общественного мнения, которые во многих сегодняшних системах средств массовой информации служат заменителем новостей и способом создавать события, а не делать о них репортаж. И даже если это «сработает», большая часть времени в Вашингтоне уйдет на то, чтобы завязать связи и уцепиться за пост. Неудивительно, что виновны даже лучшие из этих бедолаг.

Это может показаться преуменьшением и игнорированием заметного наплыва новых политических добровольцев, пришедших создать Движение чаепития. Но насколько свежи и не затасканы эти лица? Они вышли из давней и, положа руку на сердце, достаточно поднадоевшей традиции антиофициозной и антивашингтонской риторики, и скорее оскорбляют всякого, у кого осталось хоть на гран политической памяти. Когда они действительно выступали серьезными критиками, ругая положение дел в столице страны? Сколько времени ушло на то, чтобы гингричские «повстанцы» середины 1990-х в свою очередь превратились в удобных и услужливых должностных лиц? Многие циничные ветераны того движения от Дика Армея до Джона Бейнера на сегодняшний день являются эффективными менеджерами и закулисными дирижерами той якобы стихийной волны Движения чаепития, которую мы наблюдаем.

Популизм ставит в унизительное положение всякого решившегося ввязаться в предвыборную гонку. Сколько раз вам придется выйти перед аудиторией и заявить: «Я всегда буду ставить превыше всего интересы людей из Х»? (Достаточно часто, если судить по теперешним кампаниям). Это значит сказать, что вы будете рупором местных интересов и региональных перепадов настроений и обид, признать, что вы со всей вашей политикой — деревенщина. Ничто не демонстрирует этого нагляднее, чем нынешняя отвратительная вспышка демагогических нападок на торговлю с Китаем. Переигрывая в глупости тот «оглушительно-противный звук», с которым двадцать лет назад сдулся популистский пузырь Росса Перо, на образованных американских избирателей (и косвенно на китайскую аудиторию) обрушивают карикатурные клише драконов и портретов Мао Цзэдуна, пытаясь подлить ксенофобии в спор о свободной торговле. А китайцы тем временем попросту готовят тендеры для заключения контрактов на строительство высокоскоростных железнодорожных линий в Соединенных Штатах, и тем не менее несколько дней назад в Коннектикуте претендующий на место в Сенате демократ Ричард Блументал (чей основной азиатский опыт состоит во вранье о том, что он там служил) обвинил свою республиканскую соперницу Линду Мак-Махон в соучастии в производстве игрушек Мировой Федерации Реслинга на территории Китайской Народной Республики! Как низко мы падем? Гораздо ниже, стоит лишь подождать и посмотреть.

«Слэйт», 11 октября 2010 г.

Роза Люксембург: Красная Роза[194]

С общепризнанным приговором идеологии XX века — заключающемся в том, что ее «тоталитарный» характер затмевает все мнимые различия «левых» и «правых» версий — мало кто захочет спорить. Действительно, даже сам термин «тоталитарный» был, вероятнее всего, придуман марксистом-диссидентом Виктором Сержем[195] для точного обозначения современной формы абсолютизма, фактически стремившейся к уничтожению частной жизни и индивидуального сознания. Как и с концепцией, так и с ее развитием: в своей ранней классической работе «Концентрационный мир» Давид Руссе предвосхитил образ «концлагеря», как места, где человеком повелевает избыток жестокого утопизма, независимо от провозглашенного характера режима.

Это сближение или схожесть не переходят автоматически в жестко детерминированную моральную равнозначность. Может быть, в ГУЛАГе сгинуло больше людей, чем в системе нацистских концлагерей, тем не менее выдающийся историк сталинизма Роберт Конквест, когда ему предложили вынести вердикт относительно двух систем, нашел преступления гитлеризма заслуживающими большего осуждения. На настойчивые требования обосновать свою позицию он ответил: «Я просто чувствую, что это так». Думаю, что интуиция многих морально чутких людей подсказала бы то же самое.

Другое различие можно обозначить так: у нас нет никаких реальных данных о сколь-либо «диссидентских» работах того меньшинства интеллектуалов, которые встали под знамена фашизма и национал-социализма. Действительно, изучение политических писаний Луи-Фердинанда Селина тут мало что дает, за исключением погружения в его болезненную одержимость порнографией насилия и расизма, не говоря уже об Альфреде Розенберге. Возможно, Мартин Хайдеггер и Джованни Джентиле и выстроили нарочито туманные турусы псевдоисторического оправдания культа национального превосходства, но те по большей части представляют лишь исторический интерес. А самое главное: абсолютно невозможно вообразить себе условия, при которых можно было бы критиковать Гитлера или Муссолини за предательство первоначальных идеалов созданных ими же самими движений. Их идеологии просто не допускали и исключали любые подобные непредвиденные стечения обстоятельств.

Вместе с тем, даже в топорной работе Ленина «Развитие капитализма в России», напротив, присутствует определенного рода разбор и анализ, с которыми бредни «Майн Кампф» сравнивать просто смешно. Кроме того, немало работ достаточно серьезного уровня, без изучения которых невозможно полноценное понимание современной истории, было написано целым рядом несогласных с Лениным марксистов. Среди этих марксистских интеллектуалов для меня наиболее блестящей — и неизменно притягательной — была и остается Роза Люксембург, родившаяся в Польше еврейка, бывшая самой харизматичной фигурой в социал-демократической партии Германии (СДПГ).

Первая книга Бертрана Рассела (выросшая из серии прочитанных в 1896 году лекций) была посвящена характеру этой исторической партии. Формально марксистская, на практике она обеспечивала миллионам рабочих и членам их семей нечто наподобие альтернативного общества внутри Германии: не просто профсоюзы, но ассоциации социального обеспечения, образовательные учреждения, лагеря отдыха и женские организации. Выступая с резкой критикой прусского милитаризма, она ощущала себя достаточно уверенно для того, чтобы в 1912 году заявлять, что в случае войны выступит с призывом к стачкам и протестам и приложит энергичные усилия для заключения союзов с братскими партиями других воюющих государств. Однако в августе 1914 года военная истерия оказалась так сильна, что большинство партии капитулировало и проголосовало за участие в крупнейшем за всю историю братоубийстве. (Ленина это настолько потрясло, что он поначалу отказывался верить, что СДПГ фактически сдала позиции.) Люксембург была одной из немногих руководителей партии, выступивших против кайзера, за что ее заключили в тюрьму. Основной корпус данного собрания ее писем относится к мрачному периоду лишения свободы и сильнейшей политической реакции. Неразбериха момента отразилась в ее письме от октября 1914 года, в котором она экстренно просит указаний относительно лучшего способа передачи информации Бенито Муссолини, абсолютно не ведая, что дотоле настроенный против войны редактор-социалист изменил прежним убеждениям и ступил на долгий путь превращения в правого фанатика.

Розу Люксембург, прихрамывавшую с детства, вышедшую замуж только ради получения гражданства и прославившуюся резкостью в спорах, легко представить неприятной и неженственной. Но из ее переписки видно, что она влюблялась, и страстно любила, и была женщиной, которую гуманизм, любовь к природе и литературе постоянно отвлекали от политики. В одном из писем к любовнику Хансу Дифенбаху (сгинувшему на Западном фронте), написанном в тюрьме города Бреслау[196] летом 1917 года, нежные и покаянные размышления о смерти родителей, несколько острых оценок в стиле Ромена Роллана, совет Дифенбаху прочесть «Юродивый Эмануэль Квинт» Гауптмана и пространные наблюдения о своеобразных повадках ос и птиц, сделанные из окна камеры. В другом, написанном раннее в том же году письме, адресованном ему же, привычная страстная увлеченность произведениями Гете и Шиллера и развитие яркой гипотезы о потенциальном феминизме Шекспира, опирающейся на образ несгибаемой Розалинды из комедии «Как вам это понравится». Любимым словом, которым она клеймила войну и развязавшую и ведущую ее военщину, было «варварский», и становится ясно, что для нее оно служило не просто заурядным пропагандистским лозунгом, а выражением глубокой убежденности в попрании и профанации самой европейской культуры. И она даже не подозревала, насколько была права.

Ее интернационализм был настолько силен, что она презирала и не желала иметь ничего общего с мелочностью и ограниченностью «национальной принадлежности». Он подталкивал ее давать отпор любым националистическим притязаниям, выдвигавшимися ее польскими и еврейскими товарищами (позиция в той ситуации для германского политика, возможно, несколько сомнительная). Подруге Матильде Вурм она с укором писала:

«Чего ты добиваешься, делая упор на „исключительности страданий евреев“? Меня не в меньшей степени тревожит судьба несчастных жертв на каучуковых плантациях Путумайо, черных в Африке, головами которых европейцы играют в мяч. Тебе известны слова, сказанные о деяниях генерального штаба и кампании генерала фон Трота в пустыне Калахари: „И предсмертные стоны умирающих, безумные крики сошедших с ума от жажды тонули в надменном безмолвии вечности“. О, это „надменное безмолвие вечности“, в которое безответно кануло так много криков отчаяния и тоски, они отзываются во мне с такой силой, что в моем сердце нет особого места для гетто. Я чувствую себя как дома во всем мире, везде, где облака и птицы и человеческие слезы».

Здесь процитированы слова мучимого угрызениями совести солдата армии генерала Лотара фон Троты, приказавшего в 1904 году армии начать «массовое уничтожение людей» восставшего племени гереро на территории современной Намибии. Перечитывая материалы этого некогда скандально нашумевшего злодеяния, снова ощущаешь острый укол предчувствия: те немецкие имперские этнологи Юго-Западной Африки, которые проводили отвратительные медицинские эксперименты на гереро, явились наставниками Йозефа Менгеле, а первым гражданским губернатором провинции был отец Германа Геринга. Сам фон Трота вступил в группу, основанную на культе расового мифа, именовавшую себя Общество Туле, которая послужила одним из рассадников нацистской партии. Для Розы Люксембург гекатомба европейской войны отчасти была ударом бумеранга колониальной имперской жестокости по метрополии. Люксембург неизменно стремилась к расширению картины: понятие «глобальный» ее ничуть не пугало. В действительности она сделала его своей отправной точкой.

Письмо, написанное до войны и тюремного заключения и адресованное другому любовнику (Косте Цеткину, сыну Клары), практически целиком посвящено восторженному отклику на «Страсти по Матфею» Баха и заканчивается словами искренней признательности и благодарности за букет фиалок и мимолетными замечаниями о проделках ее кошки Мими, фигурирующей во многих других пространных посланиях. Уже в тюрьме Роза Люксембург очень жалела, что не взяла ее с собой, считая неправильным лишать свободы несчастное животное. Это может показаться слащавым или сентиментальным, но прочтите эту выдержку из самого любимого мною ее письма. В нем, написанном в конце декабря 1917 года и адресованном Софи Либкнехт из той же самой тюрьмы города Бреслау, мы находим описание буйвола, реквизированного немецкой армией в качестве вьючного животного. Его, тянущего на тюремный двор непомерно тяжелый воз, без остановки бьет кнутовищем озверевший солдат:

«Сонечка, шкура буйвола, вошедшая в пословицу за свою прочность и толщину, была рассечена. Во время разгрузки все животные, обессиленные, стояли совершенно неподвижно, а тот истекавший кровью буйвол, все смотрел в пустоту перед собой, и на его черной морде и в кротких черных глазах застыло выражение обиженного ребенка. Именно ребенка, которого наказали и который не знает, почему и за что, не знает, как избавиться от этой пытки и грубого насилия… Все это время заключенные вынуждены были сновать у телеги, разгружая тяжелые мешки и таская их в здание, а солдат сунул обе руки в карманы брюк, широкими шагами мерил двор и, непрестанно улыбаясь, тихо насвистывал себе под нос мелодию какой-то популярной песенки. И вся поразительная панорама войны прошла перед моими глазами».

Это сухое заключительное предложение, на мой взгляд, оправдывает приторность письма и ставит его описание издевательств над животными выше Достоевского. Также оно помогает увидеть глубокое отличие от Ленина, всячески старавшегося подавлять в себе чувства, вызываемые красотами природы и искусства. Хотя однажды он и не выстрелил в лисицу, потому что та была «уж очень хороша», и растрогался, слушая «Аппассионату» Бетховена, заявив, правда, что своей красотой эта музыка способна отвлечь от борьбы, а на швейцарской вершине, когда все замерли в восхищенном молчании, прервал его восклицанием: «Сволочи!», и когда кто-то из товарищей робко спросил: «Кто сволочи, Владимир Ильич?», откликнулся: «Меньшевики, кто же еще».

Еще со времен революции 1905 года в России Роза Люксембург заподозрила ленинскую фракцию в том, что издевательски окрестила «казарменным» мышлением. Вскоре после революции 1917 года она написала серию писем, в которых назвала положение в России «отвратительным», а большевиков заслуживающими «жуткой головомойки» за репрессии против таких оппозиционных партий, как социалисты-революционеры, и одностороннее решение о разгоне Учредительного собрания. То же полицейское мышление (поиск непрестанных иностранных «заговоров») она осуждает как основу советской внешней политики. В качестве его конкретного олицетворения она указывает на некоего «Иосифа», и новым шоком для нее становится открытие, что это «партийная кличка» ее польского товарища Феликса Дзержинского, основателя ЧК, впоследствии также почитавшегося отцом КГБ. Именно в это время Роза Люксембург пишет бессмертные слова в защиту свободы слова, смело заявляя, что само это понятие бессмысленно, если не подразумевает свободу «для тех, кто мыслит иначе».

Однако при всем ее общем оптимизме, вызванном валом революций, стерших с лица земли монархов и империи, которые развязали войну, от некоторых ее слов к горлу невольно подкатывает комок. В декабре 1917 года она писала:

«В России время погромов миновало раз и навсегда. Для этого там слишком велика сила рабочих и социализма… Мне легче представить себе еврейские погромы здесь, в Германии».

И, видимо, осознавая, что стала заложницей судьбы, торопливо добавила:

«Во всяком случае, здесь царит способствующая этому атмосфера злобы, трусости, реакции и тупости».

Это последнее предчувствие было самым пронзительным из всех. Выпущенная из тюрьмы на волне забастовок и бунтов, сопровождавших отречение кайзера, Роза Люксембург оказалась в центре революционной политики и журналистики Берлина. В январе 1919 года она была арестована, и ее большую голову расколол прикладом боец фрайкора, ублюдочного ополчения, вскоре ставшего моделью и ядром отрядов коричневорубашечников. «С убийством Люксембург, — писал Исаак Дойчер, — свой последний триумф праздновала кайзеровская Германия и первый — нацистская». За ее мертвым телом — впоследствии брошенным в Ландвер-канал — надвигалось варварство еще более безжалостное и страшное, чем она когда-либо осмеливалась себе вообразить. Если бы Германия пошла другим путем, так ли фантастично было бы в результате избежать не только нацизма, но и благодаря велению и примеру также и сталинизма? И все же, сколь бы дискуссионными ни были труды Розы Люксембург, даже много лет спустя их нельзя читать без по-прежнему острого и скорбного осознания того, что Перри Андерсон однажды назвал «историей возможностей».

«Атлантик», июнь 2011 г.

Джоан Дидион: Синие ночи

Пациенты, страдающие от серьезной или неизлечимой болезни, переживают длительные периоды скуки и тревоги, перемежающиеся краткими интерлюдиями острого ужаса и боли, как солдаты на войне. И не только сами пациенты — в самом деле, видеть, как умирает брат или сестра, муж или жена, может быть еще мучительнее. Но ничто, по мнению экспертов, не может сравниться с неотступным, удушающим кошмаром, поглощающим того, кто медленно теряет ребенка.

«Ужасно видеть умирающего бездетным». Так сказал Наполеон Бонапарт.

«Что может быть большим горем для смертных, чем видеть мертвыми своих детей». Так сказал Еврипид.

«Говоря о смертности, мы говорим о наших детях». Так сказал я.

Джоан Дидион при слегка синкопированной бобдилановской манере благодаря впечатляющему благородству и отваге достигает в «Синих ночах» углубления и расширения эффекта «Года магического мышления», своего повествования 2005 года о почти такой же скоропостижной смерти мужа, Джона Грегори Данна, и первом приступе неизлечимой болезни дочери, Кинтаны-Роо Данн Майкл. В ходе работы над книгой к ней пришло осознание невозможности сочинять в прежнем стиле: «Мне казалось, что так пишут не прозу, а музыку»[197].

И какая это могла бы быть музыка, если не синева блюза? Но синева оттенка не только и столько симфонии. Это синева того ясного неба, с которого, по едкому замечанию Дидион, «обрушивается гром». В нее вмещается вся палитра тонов целого вечера, от первых голубоватых полупрозрачных сумерек до чернильно-черного ночного неба.

Долгий день идет на ущерб по спектру синего. Как и короткая жизнь энергичной, веселой девушки, не слишком испорченной шоу-бизнесом или обслуживанием номеров, категорически запротестовавшей против стихотворения, выбранного матерью для панихиды отца. И безапелляционно посоветовавшей «не зацикливаться» на смерти.

Совет, которому мать внять не в силах:

«Исчезнет. Уйдет в небытие: та строчка Китса, что ее пугала. Слиняет, как синие ночи линяют, как яркость гаснет. Вернется в синеву. Своей рукой поставила я урну с ее прахом в нишу стены. И дождалась, пока собора двери не затворили в шесть. Я знаю точно, что сейчас со мною. Я знаю это так же точно, как беспомощность и страх. Но только это страх не той потери. Ведь та потеря — там, уже в стене. Ведь та потеря — там, уже за затворенными дверями. То страх потери, что мне предстоит. Вам кажется, я потеряла все. Ее, однако, как живую, я в каждом дне ее прошедшей жизни вижу».

Говоря об этой чрезвычайно тонкой работе памяти, Дидион парадоксально подчеркивает то, что до тех пор, пока человек обречен помнить, он будет продолжать чувствовать утрату, боль и тоску.

«Вэнити Фэйр», июнь 2011 г.

Подлинный дух Рождества

С тех пор, как много лет назад Том Лерер записал свою нетленную антирождественскую песенку, для ничтожного, но растущего меньшинства, глядящего на конец декабря с экзистенциальным страхом, она сделалась «рождественским гимном»:

«Рождество уж у порога, и ему не возражай. Елку ставь и наливай, не бурча, коль через край. Жарь и парь и пунш вари, с полки Диккенса стащи, А не весел, — уклониться даже думать не моги».

В свое время я знал наизусть все слова этой песни и до сих пор не забыл большую их часть, и все же, если не ошибаюсь, о религиозном характере праздника в ней вообще практически ли упоминается. Есть там, по-моему, и такая строчка: «Хор к нам ангельский воззвал: „Выходи и покупай!“»

Тем не менее во всем этом нет ни малейшего подрыва основ. Сколько я себя помню, религиозные проповеди, направленные против «коммерциализации» Рождества, были столь же неотъемлемой составляющей сезона. Радикальное отстаивание духа праздника должно быть намного жестче, чем в песне. Не составляет большого труда быть записным членом клуба Тома Лерера, безусловно объединяющего множество интеллектуалов и имеющего к тому же немало сочувствующих в самых разных слоях общества.

Тем не менее может статься, что бойцов этой ежегодной культурной войны за «сохранение в Рождестве Христа» больше всего удивит то, что первые пуританские протестанты вообще считали все это предприятие богохульством. Сразу после прихода к власти в Англии Оливера Кромвеля рождественские праздники были немедленно запрещены. То же самое происходило и в отдельных колониях первых поселенцев в Северной Америке.

В прошлом году я прочел недавнее интервью со священником одной из старейших католических церквей Нью-Йорка, расположенной в центре города и неподалеку от Уолл-стрит. Аргументируя свою позицию в поддержку проекта имама Рауфа построить мечеть близ «Граунд-Зиро», он указал на приходские записи о враждебном пикетировании его церкви в XVIII веке. Благочестивые протестующие подозревали, что в церкви проводился кощунственный и папистский ритуал «Рождества».

Вот когда было время серьезного отношения американцев к религии. Однако мы достаточно знаем пуритан, чтобы заподозрить, что сама идея праздника, на котором люди будут пить крепкие напитки и вообще веселиться, не могла прийтись им по душе. (Шотландские пресвитериане не ослабляли враждебного отношения к святочным торжествам вплоть до начала ХХ века.) По-видимому, слово «Йоль» не было пустым звуком, поскольку, как свидетельствуют сохранившиеся записи, язычники всех мастей продолжали шумно веселиться, отмечая зимнее солнцестояние, и перед христианами вставала альтернатива: либо пытаться их побивать, либо к ним присоединиться.

Из противоречивых рассказов четырех Евангелий о чудесном рождении нам не понять, в какое именно время года или хотя бы в каком году оно предположительно произошло. А потому вся иконография Рождества представляет собой забавную смесь из оленей, елей, снежных сцен и тому подобной материи североевропейской мифологии. (Всего четыре слова для желающих вернуть в Рождество Христа: «В лесу родилась елочка».) В свое время ходила городская легенда о японском универмаге, переусердствовавшем в старании как можно зримее воплотить дух Рождества для привлечения западных покупателей и изобразившего Санта-Клауса распятого на кресте. Слух не подтвердился, но сам по себе весьма симптоматичен.

Надо быть воистину религиозным обскурантом и крайне строгим к себе, чтобы и впрямь требовать отказа от Рождества. Однако столь же нежелательным может быть и участие в чем-то запрещающем подобный отказ. Причина успеха песни Лерера состоит в том, что она прекрасно передает чувство раздражения и тоскливой обреченности, обрушивающееся на многих из нас в это время года. Под «этим временем года» я имею в виду то, что начинается не позднее (а часто раньше) Дня благодарения и пронизывает всю атмосферу вплоть до самого 25 декабря.

Если вы не отмечаете главный христианский праздник Пасхи или если вы не еврей и вас нисколько не интересует осенний День искупления, вы прекрасно можете воспользоваться предоставленным всем американцам шансом их проигнорировать либо ощутить лишь на краткий миг в виде ограничений парковки на Манхэттене. Но чтобы не заметить Рождество, нужно очень постараться. Вам потребуется избегать аэропортов, вокзалов, торговых центров, магазинов, средств массовой информации и мультиплексов. Куда бы вы ни направились, вы неизменно окажетесь под двойным конвоем Бинга Кросби и трубящих ангелов. И так в течение всего незыблемо-календарного месяца.

Целиком и полностью осознаю, что абсолютно не в курсе того, как обстоят дела в системе пенитенциарных учреждений. Но зато мне прекрасно известно, как воспринимается эта принудительная веселость в больницах и клиниках и залах ожидания, превращаясь в изнурительное испытание терпения каждого присутствующего в аудитории поневоле.

Однажды я пытался написать статью «может быть» и с натяжкой ради пущего эффекта, где изображал подобный опыт как слишком напоминающий жизнь на протяжении четырех недель в атмосфере однопартийного государства. «Да ладно», — уже слышу ваши голоса. Но сильно бы я преувеличил? Одни и те же песни и музыка везде, все время. Одни и те же лозунги и призывы, бесконечно транслируемые и повторяемые. Одно и то же педалирование чувства чистой радости обожания Дорогого Вождя. Под их нажимом я почти сдаюсь. Сплоченные ряды сияющих школьников, повторяющих одну и ту же возвышенную чепуху. Запуганные родители, боящиеся разоблачения отпрысками за недостаточное участие в славных свершениях… «Да ладно»? Так ли я неправ?

В любом случае обязательное дурновкусие — скверный культурный симптом. Чтобы продемонстрировать лояльность, целые семьи составляют длинные письма исповедальной ерунды с превознесением достижений прошедшего года и клятвами превзойти их в будущем. Эти письма иногда доставляют по адресу и, к стыду авторов, зачитывают вслух. Будто празднуя некий небывалый триумф в сельском хозяйстве, приведший к невообразимым излишкам индеек, выживших (по слухам, больных и раненых) в национальных резервациях, уже пойманных и казненных ради второго великого ежегодного жертвоприношения. И еще одно столь же меткое наблюдение Лерера:

Не траться на подарки сильно, Дари ненужное давно Иль безделушку — все равно: как мило, то, что я искал…

Для меня одна из моих многих причин не быть христианином состоит в несогласии с обязательной любовью. Не привлекательнее и понятие обязательного великодушия. Чувствовать себя должным подарить подарок также означает косвенно оказывать давление на других людей ответить тебе тем же.

Не думаю, что мне особенно не повезло с семьей и друзьями, но все же могу представить в качестве доказательства свою полку с галстуками. Никто из знающих меня не видел, чтобы я носил галстук (разве что вынужденно), а немногие мои добровольные обретения в этой сфере представляют собой случайные трофеи, «всученные» мне метрдотелями в местах, где ношение галстуков обязательно. Тем не менее я являюсь владельцем целой полки новых, нераспечатанных экземпляров этого бесполезного предмета мужского туалета.

Никто не испытывает никакого удовольствия ни от дарения, ни от получения подарков подобного рода, и страшно видеть, что некоторые магазины чувствуют себя вправе назначать за галстук цену. Следует ли мне краснеть, вспоминая некоторые свои аналогичные поступки? Разумеется, следует. Не притворяйтесь, будто не понимаете, о чем я. Речь идет о постепенной деградации еще одного ежегодного ритуала, в соответствии с которым все школьники теперь должны дарить «валентинки» всем в классе. Мне говорят, ничьи чувства не задеты, но весь первоначальный смысл отправки «валентинки» умышленно сведен на нет. Если я захочу сделать подарок, то постараюсь, чтобы он а) запомнился и б) был приятным сюрпризом. (Мне нравится думать, что некоторые из моих «валентинок» одновременно обладали побочным эффектом неожиданности.)

Но рождественский цикл отмечен отупляющей рутиной и предсказуемостью. Вот почему стихийный гений Чарльза Диккенса не мог не породить Эбенезера Скруджа — единственного персонажа в этой истории, обладающего человеческими чертами, стоическая и тщетная попытка которого оказать сопротивление подспудно вызывает отклик более сильный, чем большинство людей готово признать. А ведь в те времена, когда писал автор «Рождественской песни», еще не раздавался оглушительный лязг машинерии Рождества, продолжительностью напоминающего Рамадан, и 26 декабря («День рождественских подарков») был у английского народа днем обмена жетонами.

В моей позиции есть нестыковка, потому что многие преступления против вкуса и чувства меры этого месяца, по сути своей светские и материалистические, берут начало от самого события в Вифлееме, произошедшего предположительно в правление императора Октавиана Августа. (Если хотите увидеть несомненный китч, поезжайте сегодня в Вифлеем и замрите в благоговейном трепете на «Ясельной площади».)

Действительно, размытая версия мультикультурализма внесла в обязательные «праздники» и сомнительный эпизод из еврейского апокрифа, и Кванзу, афроцентричную поделку, любезно преподнесенную нам Роном Каренгой, которого нам также следует поблагодарить за изобретение слова «эбоникс». Эти добавления, разумеется, направлены на абсолютное расширение и добросовестное стремление бизнеса к всеохватности. Когда Рождество было еще Рождеством, такой записной еврейский либерал, как Энтони Льюис, мог вызвать сезонное негодование никсоновскими и киссинджеровскими бомбежками Вьетнама, нареченными с высокоумной иронией «рождественскими бомбардировками», словно бы закоснелых вьетнамских марксистов лучше было бы покарать в День труда.

Но ставшие конфессионально плюралистическими и освободившимися от христианской монополии праздники не сделались оттого менее религиозными. Поэтому возникает самый что ни на есть вопрос в духе Скруджа: «А нет ли здесь конституционной проблемы?»

И как бы ни хотелось избежать ежегодного паводка легализма, ответить на него отрицательно трудно. Понятия не имею, сколько всего в Соединенных Штатах церквей и синагог (кажется, немало, и многие из них освобождены от уплаты налогов), но даже если бы «религиозные праздники» отмечались только в этих зданиях или посредствам афиш и знаков, которые мы на них видим, эффект уже был бы весьма впечатляющим. Ничуть, впрочем, не меньший, ограничься мы лишь той массой верующих, которая украшает дома свечами, гирляндами, символами, скандинавской дикой флорой и фауной, и, по велению духа, всем, чем только угодно.

Но что вся эта мешанина делает на лужайке у Белого дома, или в общественных местах официальных резиденций представителей исполнительной власти, или в государственных учреждениях и государственных школах? Абсолютно независимо от четких положений Первой поправки, это представляется мне нарушением описанного Токвилем принципа, согласно которому в Америке религия основывается на строгой добровольности, не требуя и не испрашивая выделения средств налогоплательщиков.

Кроме того, все это — бросаясь в глаза без спросу и вопреки смиренным мольбам об избавлении — оскорбляет еще один известный рескрипт, утверждающий право быть оставленным в покое. Ясли на вашей лужайке вызывают у меня зевоту. Олени, бредущие ко мне с вашего газона, не радуют ни в одно из времен года. Ангелы и меноры на лужайке Белого дома нарушают Первый пункт Первой поправки, направленный и на защиту религии от государственного вмешательства, и общественной сферы от клерикальных посягательств.

Охрана «разделительной стены»[198] требуется и в большом, и в малом. Когда президент Джефферсон писал свое знаменитое письмо баптистам Данбери, штат Коннектикут, заверяя их в защите, предоставляемой той самой стеной, он отвечал на их послание, в котором они выражали страх подвергнуться гонениям со стороны городских конгрегационалистов. Сегодня это кажется нам таким же делом давно минувших лет, как кальвинистские акции протеста против празднования Рождества у католической церкви на Манхэттене. Однако преданьями старины глубокой они стали исключительно потому, что «разделительную стену» скрупулезно и последовательно охраняли и в большом, и в малом.

Сейчас, в декабре, мистер Джефферсон мог бы закончить свое письмо одновременно и характерными для него достаточно сдержанными, и вместе с тем достаточно радостными, чтобы их можно было представить в устах мистера Пиквика, словами: «Поздравляю с праздниками». И ничего сверх этого лично мне услышать бы и не хотелось.

«Уолл-стрит джорнал», 24 декабря 2011 г.

Внутренний ребенок Чарльза Диккенса

Люди, изучающие Чарльза Диккенса или хранящие великий культ преклонения перед ним, вели довольно тихую жизнь до самого последнего времени. На поверхность всплывет случайное письмо, или обнаружатся небольшие мемуары, или, возможно, фрагменты воспоминаний о его первом или втором американском турне. Страницы небольшого милого журнала «Диккенсиана» было все так же приятно листать, не рискуя испытать шок. По крайней мере, до появления «Невидимой женщины», исчерпывающей работы Клэр Томалин, в 1991 году открывшей присутствие в жизни Диккенса другой женщины — дотоле таинственной Эллен Тернан — без всякого скандала или сенсации.

А потом, в конце 2002 года, «Диккенсиана» громом среди ясного неба поразила еще одним рассказом: якобы в 1862 году, во время приезда Федора Михайловича Достоевского в Лондон, он встретился с Диккенсом. И не просто встретился, но исторг у него именно то признание, которое мы все хотели бы от великого человека услышать. Далее на английском дается краткое описание этого события из письма Достоевского 1878 года к некоему Степану Дмитриевичу Яновскому. Якобы писатели встретились в одном из кабинетов принадлежащего Диккенсу журнала «Круглый год». А вот как прошла исповедь:

«Он сказал мне, что все хорошие простые люди в его романах, маленькая Нелли, и даже святые простаки, как Барнеби Радж, — таковы, каким он хотел бы быть, а его злодеи — то, что он есть (или, вернее, то, что он в себе обнаружил), с жестокостью, приступами беспричинной враждебности к беспомощным и пекущемся о его комфорте, холодностью к тем, кого он должен любить, излившимися в его произведениях. Он мне сказал: в нем живут два человека — чувствующий как подобает и обуреваемый недобрыми чувствами. У обуреваемого недобрыми чувствами я заимствую всех своих злых персонажей, с чувствующим как подобает я стараюсь сверяться в жизни. Я спросил: „Всего два человека?“»

Упаковка так мила и приятна, что многие неискушенные приняли подарок безоговорочно, не потрудившись даже разрезать ленточку и задаться вопросом, а почему столь лакомый оригинал Достоевского так долго пролежал незамеченным. Оригинал? Задумаемся о том, а где русская версия? И что с 1862 по 1878 год — другими словами, с момента встречи до рассказа о ней — делал сам С. Д. Яновский? Известно нам о нем мало, за исключением того, что он пользовал геморрой великого писателя. Обнаружить сегодня русскую версию их переписки, кажется, возможным не представляется.

Все же это было так мило, пока ходили слухи о встрече двух великих литературных титанов: знакомство, которое один из них даже не удостоил упоминания в письме. Может статься, оно и произошло, однако я в этом сомневаюсь[199]. Замечательная штука для прославления Чарльза Диккенса — он действительно в ряду наших бессмертных, и в самом деле не важно, если легенда пустит корни, а после лишится одного или двух Достоевских.

Мы, бесспорно, можем считать совпадения между биографией и литературным творчеством одной из тех вещей, которая делает Диккенса неизменно привлекательным. Начиная свои воспоминания, самый некомпетентный вымышленный рассказчик моего поколения показал, что освободился от своего прошлого, исторгнув из себя «всю эту дэвид-копперфилдовскую муть»[200]. Мистера Холдена Колфилда в один прекрасный день могут позабыть, но человека, случайно встретившего маленького мальчика, который угодил в западню подвала потогонного предприятия, и понявшего их родство, — никогда. Ключевую мысль мы обнаружим не в каком-то лукавом разговоре с экспертом темных глубин из Санкт-Петербурга, а во второй главе «Дэвида Копперфилда»:

«Может быть, это только иллюзия, но, кажется мне, большинство людей хранит воспоминания о давно минувших днях, гораздо более далеких, чем мы предполагаем; и я верю, что способность наблюдать у многих очень маленьких детей поистине удивительна — так она сильна и так очевидна. Мало того, я думаю, что о большинстве взрослых людей, обладающих этим свойством, можно с уверенностью сказать, что они не приобрели его, но сохранили с детства; как мне обычно случалось подмечать, такие люди отличаются душевной свежестью, добротой и умением радоваться жизни, что также является наследством, которого они не растратили с детских лет»[201].

Очаровывает, нет — даже соблазняет — то, как некое перегруженное знаками препинания викторианское предложение внезапно отступает и открывает клад «душевной свежести, доброты и умения радоваться жизни». Именно здесь подчеркивается центральная, путеводная и важнейшая мысль, которую Диккенс хочет донести до каждого из нас: все вы, кем бы вы ни были, — крепко держитесь за свое детство! Он сам был по-своему верен этому, и в радующей и не радующей меня манере. Он любил идею празднования дня рождения, щедро напоминая людям о том, что когда-то их не было на свете, а сейчас они живут. Это великодушно, и мы все могли бы брать с него пример. Это помогло бы мне, возможно, лишь самую малость простить человека, способствовавшего формированию индустрии дня рождения «Холлмарк», который к тому же отдельными, менее впечатляющими и более слезливо-сентиментальными прозаическими сценами в «Рождественской песне» взял величайший из всех когда-либо описанных дней рождения и помог превратить его в напоминающее Рамадан затяжное обязательное празднование, омрачающее сегодня наш декабрь.

Но представьте себе власть Диккенса. Несколькими блестящими штрихами пером он оживил и возродил народный праздник и превратил его в своеобразную манифестацию социальной солидарности: общую защиту от Грэдграйндов и Баундерби[202] и людей, ответственных за нищету голодных сороковых годов. Впервые угнетенные англичане увидели знаменитость, человека богатого и прославленного, который был на их стороне. У нас есть краткие изложения — иногда в письмах самого автора — речей, произносившихся им перед восторженными толпами в залах по всей стране, словно разложенные авторские суфлерские карточки, заготовленные для наэлектризованных вечеров 1869 года, когда он представлял на сцене убийство Биллом Сайксом Нэнси[203], и потому ясно, что Диккенс обладал силой демагога, которая в других руках могла бы представлять опасность. Также абсолютно ясно, что он не мог моделировать злодеев наподобие Сайкса или таких героинь, как Нелл, из своего характера. Нет, он черпал из гораздо более широких и глубоких источников вдохновения. Главным из них было явное упрямое существование столь многих игнорируемых системой людей. Задумайтесь над этим, и в вашей памяти сразу же всплывет целый список: жалкий Джо из «Холодного дома»; Смайк[204]; мистер Микобер[205]; Эми Доррит[206]; Мистер Дик[207] — всех их гнетет и сгибает жизнь, и многие из них держатся на плаву (как бедный Дик Свивеллер[208]) лишь благодаря уникальному чувству юмора и абсурда. Диккенс сумел извлечь на поверхность колоссальные ресурсы лондонской жизни, став ее гидом и хроникером, не сравнимым ни с кем со времен самого Шекспира, и всегда помнил свои слова из последних сцен «Лавки древностей» — «не терять из виду ребенка».