И все же…

На мой взгляд, самое поразительное — это контрасты. Погружаясь, скажем, в «Тайну прибытия», ощущаешь глубокое, неспешное спокойствие, навеваемое рассказчиком, шагающим по древним меловым холмам долины Солсбери, наблюдающим за чередованием времен года и дикой природой, знакомящегося с обычаями местных крестьян и делающего неторопливые сравнения сельскохозяйственных ритмов Англии и своей карибской родины.

Однако, читая Теру или Френча, обнаруживаешь отвратительную деревенскую трущобу, представляющую собой, по сути, концлагерь, выстроенный для двоих — хозяина и раба. Все равно как если бы Бландингс-Касл послужил местом действия «Соломенных псов».

«Он хотел быть англичанином», — пишет оксфордский тьютор Найпола Питер Бейли. Что ж, не вижу ничего зазорного. (Конечно, на Бейли скорее произвели впечатление не по годам развитая способность молодого Видьи понимать и таких освященных веками авторов, как Мильтон, и современных, наподобие Оруэлла.) Тем не менее, как замечали еще друзья Т. С. Элиота, проблема — в особенности, возможно, с англофилами — состоит в излишнем старании. Кто-то, как Элиот, надевает цилиндр в неподобающих случаях, или ведет себя с гиперболизированной величавостью в изысканной кондитерской, как Найпол в Оксфорде, или прикидывается знающим больше (а оказывается, меньше) о Камелоте или Трафальгаре, как в «Загадке прибытия». А иногда это высокомерие и оборонительное поведение принимают форму крайнего отвращения к плебеям, в частности, в таких травелогах, как «Область тьмы», и романах, как «Партизаны», или журналистских репортажах, например, из Аргентины, где видна почти одержимость экскрементами и содомией. О, это общеизвестная брезгливость брахмана, — привычно бубнят защитники. Не уверен, что подобное оправдание сработает и дальше.

Высшая потребность честолюбца заключена в способности отречься или предать забвению тех, кто ему помогал. Но не всегда это так просто. Превратись Пат Хейл в замухрышку, или стерву, или зануду, или потягивай она кухонный шерри, когда пришли гости, отношение к ней Найпола, возможно, было бы понятнее. Но Френч не оставляет у меня внутренних сомнений в том, что Найпол ее ненавидел, поскольку зависел от нее и поскольку она пожертвовала всем, чтобы помочь ему, и как человеку, и как писателю, посвятив всю себя его работе и успеху. Он использовал ее в качестве бесплатного редактора и секретаря, а потом оттолкнул, злясь на то, что она знала его слабые места. Никогда не переведутся люди — и я из их числа, — не желающие судить об авторах и писателях по их частным или личным недостаткам. Но есть границы, а это и биография, и одновременно критическое исследование, и я полагаю, что понимаю, о чем говорит нам Френч, когда к концу книги рассказывает о литературно-финансовой размолвке: «Преданный человек никогда бы не забыл о том, чем он обязан, и не угрожал порвать с „Нью-Йорк ревью“».

Несколько лет назад я в этом же журнале писал о другом настораживающем примере готовности Найпола наступать на руки, неизменно державшие лестницу, по которой он взбирался. Отважный пакистанский писатель Ахмед Рашид, который так много сделал для привлечения внимания к угрозе Талибана, показывал Найполу Лахор и даже познакомил со своей второй женой, в награду был карикатурно и глумливо выведен на страницах «Вне веры» партизаном-неудачником. Патрик Френч может немногое добавить к этой мрачной истории, поскольку, по-видимому, согласился закончить рассказ со смертью Пат и очень быстрым появлением в супружеском доме следующей жены. Таким образом, благодаря довольно резко (возможно, не без авторского нажима) поставленной точке, мы избавлены от всей истории недавнего флирта Найпола с индийской шовинистической партией «Бхаратия джаната» и его энтузиазма по поводу печально известного погрома мечети Бабри в Айодхье. По-видимому, по мере того как индийцы становятся высокомерны как набобы, Найпол любит их все сильнее. «Не думай, что я хочу изменить род человеческий, — написал он как-то раз из Оксфорда. — Во мне не горит освободительный огонь». Что ж, а кто думал иначе? Однако то, что мы видим на этих страницах, это уже переход от консерватизма и любви к традиции к тому, что с этим ошибочно путают: реакции и триумфализму. Позвольте мне напомнить, каким бывал Найпол в своих лучших проявлениях, пусть и порожденных соперничеством индийцев и африканцев. В романе «В подвешенном состоянии» есть момент, когда в баре сидят африканские политики и чиновники в хорошо сшитых костюмах. «За свои костюмы они не платили, а в иных случаях портных пришлось пришить». Это почти в самую точку. Рецензируя книгу в 1970 году, Надин Гордимер писала, что Найпол «последний мастер трудного искусства рассмешить, а потом заставить стыдиться за свой смех». От той ироничной легкости, кажется, давно не осталось и следа.

Для контраста Френч мог бы рельефнее подчеркнуть два небольших портрета, данных абрисом. В ранние и несколько более великодушные годы Найпола, когда тот еще пользовался плодами солидарности по предложению Карибской службы Би-би-си и ее сообщества бедствующих писателей, он, случалось, воздавал должное своему тринидадскому коллеге С. Л. Р. Джеймсу, бывшему не только мировым авторитетом крикета, но и автором романа «Черные якобинцы», истории гаитянской революции 1791 года, подобной землетрясению. Действительно, первый сборник рассказов Найпола, окрашенных местным колоритом Порт-оф-Спейна, — «Улица Мигель», несет несомненный отпечаток «Мятного переулка» Джеймса, книги, опубликованной в 1936 году и повлиявшей также на отца Найпола — журналиста. Персонаж Лебрен из «Дороги в мир», пророк власти черных, изображенный со смесью восторга и ужаса, тоже в немалой степени списан с Джеймса. Жаль, что Френч не сделал короткого отступления и не сказал ни слова о месте Джеймса в истории региона и литературы.

Также было бы неплохо воздать более справедливую дань младшему брату Найпола, Шиве. Он скоропостижно скончался от сердечного приступа в 1985 году, в возрасте сорока лет, и все знавшие его с болью ощущали, что самое лучшее ждало нас впереди. В довольно поверхностном очерке — в котором, правда, есть удачное выражение «Найполиния» — Френч пространно хвалит книгу Шивы «Север юга», но не воздает должного его «Светлячкам», одному из великих трагикомических романов нашего времени. Я привожу эти сравнения, поскольку обоим этим авторам тоже пришлось столкнуться с колониализмом и постколониализмом, пробиваться в чужой стране и преодолевать трудности расизма и социальной незащищенности, и они это сделали, не сказав или не совершив ничего ужасного. Их отнюдь не безжизненные гуманизм и интернационализм — залог того, что если сэр Видья когда-нибудь действительно захочет извиниться за свое бессердечие — перспектива, представляющаяся весьма отдаленной, — ему уже не удастся переложить свою вину на звезды.

«Атлантик», ноябрь 2008 г.

Я ни о чем не жалею

Да, да. Я ни свет ни заря стоял в центре Вашингтона в толпе восторженных и удивленных людей. Да, разумеется, я был на Эспланаде воскресным днем, промокший не больше, но и не меньше других (и глотая странный комок в горле — забавно, как все это происходит, — от показа «Американского пирога»). И, да, это я на балу, данном «Зе Рут», слегка одуревший, неловко отплясывал под ритмы Биза Марки, диск-жокея столичной черной элиты.

Другими словами, я не отозвал бы свой голос, поданный за Барака Хусейна Обаму, и когда он будет приносить присягу, надеюсь сесть на место в первых рядах. Мне уже кое-что известно о «речи» и ее линкольновских мотивах. (Если вы хотите сами ознакомиться с ее бледной предварительной версией, смотрите, что в субботу по пути следования «митингового» поезда из Филадельфии до вокзала Вашингтона сказал Обама толпе в Балтиморе.) Однако в последний день президентства Джорджа Буша-младшего я хочу сказать, почему не жалею, что в 2000 году он не проиграл Альберту Гору или Джону Керри в 2004 году.

В фильме Оливера Стоуна «Буш», не слишком хорошем, однако на удивление благосклонно принятом публикой, есть неприметное упущение или, скорее, событие, не представленное на экране. В нем не показано (а лишь однажды, и то весьма косвенно, упомянуто), как два авиа-лайнера врезаются в огромные небоскребы. И вовсе не потому, что это могло бы выставить Буша в невыгодном свете, ведь и так считается достаточно общепринятым, что в этот день он действовал сумбурно, а вечером произнес худшую за все время своего президентства речь. Тогда почему же Стоун не воспользовался шансом экранизировать чтение «Любимой козочки»?

Ответ, я почти уверен, заключается в том, что именно события 11 сентября 2001 года объясняют превращение Джорджа Буша из достаточно ленивого мелкотравчатого консерватора в настоящего интервенциониста. Впрочем, изъяном этого проведенного с либеральных позиций анализа, является то, что он оставляет слишком мало места для спекуляций относительно Эдипова комплекса, навязчивых фантазий о мести Саддаму Хусейну, запойного алкоголизма и тому подобного. (А поскольку в фильме Лора Буш даже желаннее прекрасной первой леди в жизни, нам вообще остается лишь удивляться, как подобному болвану удалось добиться и удержать такую милашку.)

Мы как-то никогда не удосуживались задаться вопросом, что было бы, находись той осенью у власти демократы. А на секунду представить стоило. «Закон о борьбе с терроризмом и о применении смертной казни», в спешном порядке проведенный в обеих палатах Биллом Клинтоном после теракта в Оклахома-Сити, сравнимого с булавочным уколом, Американский союз защиты гражданских свобод справедливо назвал худшим из возможных откатов в гражданских правах. Взяв данный прецедент за основу и пропорционально увеличив, думаю, не ошибусь, если скажу, что «подслушивание телефонных разговоров» и «пытка утоплением» сделались бы обиходными выражениями, возможно, даже раньше, чем сегодня, и оправдание подобной практики звучало бы и из уст либералов. Не знаю, додумались бы Гор — Либерман использовать Гуантанамо, но, безусловно, возник бы интересный вопрос — встающий сегодня и перед новой администрацией, — а где именно держать подобных реально или потенциально опасных субъектов, тем более что их «экстрадиция» пока не предполагается. В любом случае были бы или жуткая тюрьма где-нибудь за границей, или множество не-военнопленных.

Мы могли бы избежать Иракской войны, хотя и Билл Клинтон и Альберт Гор многократно и публично заявляли, что новое и решающее столкновение с Саддамом Хуссейном, принимая во внимание вопиющее нарушение им всех соответствующих резолюций ООН, неминуемо. Однако неприятной оборотной стороной уклонения от вторжения в Ирак является то, что геостратегическая точка мировой экономики осталась бы под контролем психопатического криминального клана, содержащего штат экспертов в области оружия массового уничтожения и оплачивающего джихадистских террористов-смертников во всем регионе. Буш, затронувший эту тему в своем прощальном интервью, немногое смог сказать в свое оправдание, однако, уверен, историки придут к выводу, что для мирового сообщества устранение Саддама Хуссейна было вопросом, не терпящим дальнейших отлагательств. (Позорно скорее бездействие предшествующих администраций.)

Очевидные провалы, — в частности растущее высокомерие и невменяемость диктатур Ирана и Северной Кореи, — провалы, как минимум, в терминах поставленных перед собою задач: неспособность действовать в соответствии с исходной риторикой и неспособность связать императивы защиты прав человека с геостратегическими интересами и интересами безопасности. И вновь я не знаю, как бы повела себя любая другая администрация. А коллапс нашей финансовой системы коренится в давней попытке (самой по себе не бесчестной или постыдной) сделать домовладельцами всех хоть сколь-нибудь имущих. Таким образом, старый вопрос «в сравнении с чем?» отнюдь не такой легкий, как кажется.

Неизбежный аргумент «в сравнении с чем?» приведен отнюдь не в защиту. Как не в защиту и оправдание писалась эта статья. Во всем этом сегодняшнем разливе надежд очевиден элемент завышенных ожиданий, и я начинаю с легким страхом думать о пробуждении в среду утром.

«Слэйт», 19 января 2009 г.

Барак Обама — лощеный кот[177]

В этот сезон общественных и частных утопий у меня есть маленькое желание. Состоит оно в том, что появление — или, лучше сказать, воцарение? — Барака Хуссейна Обамы позволит вернуть в язык одно старое значение слова «кот»[178]. То, в котором его, возможно, за-ради пущего эффекта употреблял (или злоупотреблял) Джеймс Болдуин. Среди вас наверняка есть те, кому достаточно лет, чтобы помнить невеселые и весьма драматичные дни, когда народ вечно сомневался, как правильно сказать: «негр», или «цветной», или «черный», или «афроамериканец», или «человек другого цвета кожи». При всей натянутости, накале и утомительности этого дискурса, нет ли в самой манере нашего нового президента держаться чего-то грациозного и неторопливого, живого, но спокойного, лощеного, но не слишком лощеного? А на джазовом сленге «кот» также означает «белый человек», что, как полную противоположность дела «Плесси против Фергюсона»[179], можно отнести и к Обаме. И, по-моему, претерпев за столько лет стольких собак, вовсе недурно поиметь, наконец, в качестве президента представителя семейства кошачьих. (Подумайте только о кошачьей грации дочерей.) Метафора вызывает в памяти и более чем уместное здесь клише о девяти жизнях и неизменной способности кошки бесшумно и безопасно приземляться на все четыре лапы.

В начале своей второй книги «Дерзость надежды» [The Audacity of Hope], являя присущую ему наряду со многими другими привлекательными чертами скромность, Обама пишет о своей самой первой избирательной кампании в сенат США (2004 год): «Мне сопутствует необыкновенная удача». И это еще слабо сказано. Позиции ведущего на тех выборах кандидата от Демократической партии Блэра Халла, потратившего 28,7 миллиона долларов собственных средств, подорвали репортеры, раскопавшие, что его вторая жена в ходе недавнего безобразного бракоразводного процесса получила судебный приказ о защите членов семьи от насилия. В результате испарилось не только дотоле подавляющее преимущество в опросах общественного мнения, но и в лагерь Обамы перебежал талантливый политический консультант Дэвид Акселрод. А республиканские праймериз завершились победой красавца Джека Райана, старт кампании которого представлялся весьма обещающим. Однако старые бракоразводные дрязги выбили из гонки и Райана, чья бывшая жена, актриса Джери Райан, обвинила образцового республиканского хранителя морали в том, что тот заставлял ее посещать садомазохистские клубы и заниматься сексом на публике. (Представьте, как это оскорбляет семейные ценности избирателей.) Иллинойские республиканцы, вынужденные срочно искать замену, из-за высокомерия совершили ужасающую ошибку, поставив на Алана Кейеса, подвижного и крайне правого чернокожего, баллотировавшегося практически везде, кроме Иллинойса, и незамедлительно решившего обвинить Обаму в том, что тот недостаточно афроамериканец, поскольку ни один из его предков не был рабом! В придачу, в ходе кампании Обаму выбрали для произнесения программной речи на национальном съезде Демократической партии и «предоставили целых семнадцать минут прямого эфира без всякой рекламы и правки»[180], как он сам об этом весьма любезно пишет.

Но на этом вся история удачи — того самого качества, которое Наполеон, как известно, полагал неизменным спутником великого человека, — отнюдь не заканчивается. Для стремившейся вернуться в национальную политику Хиллари Клинтон самой естественной дорогой представлялся родной Иллинойс. Однако подобному развитию событий воспрепятствовало предложение старейшины Собрания чернокожих в Конгрессе баллотироваться по освободившемуся округу в Нью-Йорке. Проблемы в браке Джона Эдвардса могли бы всплыть и раньше, однако случилось так, что сенатор задержался в гонке 2008 года достаточно надолго, чтобы оттеснить Клинтон на выборах в Айове на третье место, нанеся ее кампании и ей самой удар, от которого они так никогда полностью и не оправились. И наконец, в последние недели прошлого октября было трудно избавиться от ощущения, что отдельные советники Маккейна, как минимум подсознательно, работали на победу Обамы. Ярость и разочарование в правом лагере, где до сих пор не затихают разговоры о «марксизме» Обамы, сильно напоминают мне давние пересуды левых о «тефлоновом» Рональде Рейгане — политике, не только, казалось, неизменно выходившем сухим из всех неприятностей, но и набиравшем очки даже на последствиях собственных ошибок. (Классическим примером нашего случая могли бы послужить ставшие сегодня известными расистские высказывания филадельфийского друга Обамы, преподобного Джереми Райта, золу отношений с которым президент обратил в золото «морального очищения».)

Обаяние нашего нового президента не только внешнее. Оно складывается из двух, крайне редких у политиков качеств: очень глубокого внутреннего спокойствия и способности к самоиронии. Можно сказать, поражение в битве за Белый дом Обаму бы не сломило. Одновременно он не был готов сделать или сказать абсолютно все для победы. Убежден, что на самом деле в этот раз Обама поначалу на нее и не рассчитывал (в противном случае, как однажды признался и сам Джереми Райт, держался бы от него и его церкви в Саут-Сайде на расстоянии пушечного выстрела, и отнюдь не в качестве ответной или импровизированной, а сугубо профилактической меры).

Если вам требуется пример сочетания только что названных мною личных качеств, прочтите, как в своей книге «Мечты моего отца» Обама пишет о разговорах, которые они вели с другом Реем на Гавайях в старших классах школы:

«Он говорил мне нечто вроде того, что наша злость на мир белых не нуждалась в объекте, что ей не требовалось подтверждение извне, мы могли включать и выключать ее по собственному желанию… Я напоминал ему, что мы жили не на Юге Джима Кроу[181]. Не в пышущих гневом кварталах Гарлема или Бронкса. Мы жили на чертовых Гавайях. Говорили, что хотели, ели, где хотели: сидели в первых рядах пресловутого автобуса. Все наши белые друзья… общались с нами так же, как между собой. Они любили нас, и мы тоже их любили. Черт, половина из них, казалось, сама хотела быть черными… Признай, что это так, Рей. Может, пора оставить позу мерзкого негра. Сохранить ее до худших времен».

Полагаю, это те же кошачья легкость и добродушное подшучивание, которые подсознательно импонировали многим белым, коричневым и еврейским избирателям, и даже тем, кто, как я, ненавидит идею голосования по цвету кожи. Разумеется, это позволяет такому человеку, как Дэвид Фреддосо, снова и снова вскидывать руки в победном жесте. Его книга — надеюсь, автор не обидится, если я назову ее на удивление доброжелательной и взвешенной (начинал он как коллега Энн Колтер в «Хьюман ивентс»[182]), — написана с весьма несложной целью показать, что Обама происходит из гораздо более «левой» среды, чем любой из демократических кандидатов до него. Думаю, я мог догадаться об этом и сам без всякой посторонней помощи: когда главный редактор «Ньюсуик» Джон Мичем попросил обоих кандидатов в президенты назвать свои читательские предпочтения, в ответ каждый огласил целый список. Обама назвал «И проиграли бой» Джона Стейнбека, хотя любой другой ограничился бы «Гроздьями гнева». И если последний роман о страданиях и стоицизме, в первом повествуется о том, как батраки устраивают в конце концов забастовку и как им в этом помогает «организатор». Я заметил бы это, даже если бы несколько раз не обедал в районе Гайд-парк в Чикаго и не имел бы короткие встречи с Уильямом Айерсом и другими известными людьми из этой компании. И, хотя Обама не помнит 1968 год и «Дни гнева», просто потому, что ему было семь, превращение в ночь его избрания Грант-парка в «народный парк» вызвало улыбку у многих пожилых людей и породило загадочный эффект, в который, кажется, все на краткий миг погрузилось. Были забыты ассоциации слова «Чикаго» с понятиями «машина» и «Саут-Сайд», двумя кровными родственниками, которые, по сути дела, столь же значимы, как циничный Рам Эмануэль, для начала восхождения Обамы.

Фреддосо добросовестно обрушивает на читателя сокровищницу почти немыслимых цитат некритичной, если не сервильной чепухи (к несчастью, могу подтвердить, действительно произнесенной старшими представителями моей профессии). И он честен, когда сквозь зубы добавляет ряд свидетельств правых, — в которых предчувствуются знаменитые перебежчики «Обамакон»[183] от Пегги Нунан до Кристофера Бакли, ставшие таковыми в месяцы кампании после партийного съезда (т.e. после выдвижения кандидатуры Пэйлин). Однако в конце концов автор признает поражение, и преклоняется перед чистым везением Обамы, и даже признает его обаяние, и несколько раз восклицает, что нет, разумеется, Обама не марксист или не сторонник террористов или чего-то в этом роде. Похоже, это должно позволить нам худо-бедно сделать вывод, что от Обамы не стоит ждать ничего плохого (кроме самого Обамы).

Если вы ищете в нашем новом герое тревожащие изъяны, вы обнаружите их в рассказе о его редакторстве в «Гарвард ло ревью», где он снискал о себе лестное мнение за проталкивание и публикацию любых точек зрения, за исключением своей собственной. Возможно, Фреддосо и прав, утверждая, что лозунг «Да, мы можем», впервые предложенный Обаме в 2004 году, тот отверг как «пресный и бессмысленный», но в 2008 году он уже в достаточной мере пришелся ему по душе, а потом явилась и полная пустота позаимствованного им из напыщенной проповеди Джереми Райта фразы «дерзость надежды». Или, может статься, поименованный ею бестселлер уже начал вам претить пустословием подобных пассажей:

«Нет, тревожит разрыв между масштабом наших проблем и ничтожеством нашей политики — легкость, с которой мы отвлекаемся на мелкое и тривиальное, наше хроническое нежелание принимать жесткие решения, наша мнимая неспособность добиться действенного консенсуса для решения любой крупной проблемы».

Отсутствие консенсуса для принятия жестких решений! Напоминает попытку иметь все, а в результате не получить ничего. Это вызывает у меня в памяти абсолютную глупость, сказанную Обамой в берлинской речи, где он приписал падение стены силе «мира, держащегося как единое целое» — фраза, не выдерживающая испытания на прочность. Или цитата еще хуже из скупого отчета о поездке в Ирак (страны, из которой мы бы ушли еще в 2006 году, будь тогда у Обамы решимость): «Когда закаленные в боях морские пехотинцы предлагают уходить, а скептично настроенные иностранные корреспонденты советуют остаться, дать ответ…» (а теперь закройте глаза и попытайтесь вообразить продолжение) «нелегко». Возможно, и на некоторые другие вопросы дать ответ тоже нелегко. Буквально на следующее утро после выборов в США российский президент Дмитрий Медведев пригрозил выдвинуть к границе и перенацелить на Польшу российские тактические ракеты, а еще совсем недавно, в 2005 году, Обама и его коллега по сенату Дик Лугар с удовлетворением наблюдали, как российские стратегические ракеты выводят из состояния повышенной боеготовности. Здесь одной лишь удачи будет уже мало.

Если мне не изменяет память, однажды Ллойд Джордж сказал лорду Дерби, что тот как диванная подушка — несет на себе отпечаток последнего, кто на ней сидел. И хотя Обама тоже обладает сомнительным талантом быть разным для многих людей, проблема с ним почти противоположного свойства: его движения настолько легки и ловки, что все оставленные им доселе отпечатки пугающе ничтожны. Может статься, в этом абсолютно предсказуемо проявляется оборотная сторона кошачьего естества.

«Атлантик», январь/февраль 2009 г.

Возлюбленные камни

Великий классицист Арнольд Уолтер Лоуренс (незаконнорожденный младший брат куда более известного и такого же незаконнорожденного Томаса Эдварда Лоуренса «Аравийского») однажды сказал, что Парфенон «единственное здание в мире, которое можно считать абсолютно правильным». Не так давно я размышлял над этими словами, стоя наверху храма с Марией Иоаннидеу, самоотверженной руководительницей реставрационных мастерских Акрополя, и смотрел на ведущиеся вокруг меня и подо мною работы. Повсюду упорно трудились художники-реставраторы, готовя Парфенон и его дочерние храмы к летнему туристическому сезону. Иногда слышались резкий звук отбойного молотка и скрип крана, но в остальном это была самая тихая стройплощадка из тех, что я когда-либо видел (или, скорее, слышал). Применяя наиболее правильные методы строительства, рабочие брали мрамор из каменоломни в той же горе, что и древние греки, пользовались для его выемки долотами старинного образца, традиционными щетками и вениками, а также изучили и воспроизводили напоминающие Лего античные соединения мраморных глыб, посредством которых зодчие древности собрали все это чудо воедино.

Не дайте мне слишком долго распространяться о том, какими прекрасными и блестящими были эти люди. Но знали ли вы о том, например, что при взгляде с неба Парфенон образует идеальный равносторонний треугольник с храмом Афаи на острове Эгина и храмом Посейдона на мысе Сунион? А можно ли не восхититься тем, что все колонны Парфенона совсем немного наклонены внутрь таким образом, что, спроецируй от них лучи в космос, те сойдутся в одной расположенной строго симметрично точке в небесных эмпириях? «Правильность», лежащая где-то между красотой науки и наукой красоты.

Сопровождавший меня в турне Ник Папандреу, сын и внук премьер-министров и младший брат лидера социалистической оппозиции, напомнил, что колонны с мастерски выполненными каннелюрами сделаны не из цельных мраморных глыб, а из вырезанных по отдельности и подогнанных друг к другу «барабанов», многие из которых до сих пор в беспорядке громоздятся вокруг в ожидании, пока их снова соберут вместе. Во время своего последнего приезда Ник обнаружил граффити на открытой грани одного из них. Некий Ксанфий, очевидно из Фракии, нацарапал на ней свое имя, не думая, что его когда-либо увидят снова, после того как сверху установили следующий барабан. Почти 2500 лет спустя оно открылось, чтобы на него взглянули (мужчины и женщины, до сих пор говорящие и пишущие на современном варианте языка Ксанфия), прежде чем снова исчезнуть из виду — на сей раз навсегда. Словно один гордый греческий рабочий передал из глубины веков почтительный поклон другому на стройплощадке.

Изначально строительство Парфенона связано с тем, что я называю кейнсианством Перикла: городу было необходимо оправиться от долгой и тяжелой войны с Персией и дать работу (и поднять моральный дух) своим талантливым ремесленникам и гражданам. Преодолев мощное сопротивление консервативной оппозиции, Перикл около 450 до н. э. провел в афинском народном собрании своего рода комплекс мер по стимулированию экономики, предполагавший трудоемкую реконструкцию утраченного или поврежденного во время Второй персидской войны имущества. В своем «Перикле» Плутарх пишет об этом так:

«Поэтому Перикл представил народу множество грандиозных проектов сооружений и планов работ, чтобы остающееся в городе население имело право пользоваться общественными суммами нисколько не меньше граждан, находящихся во флоте, в гарнизонах, в походах. И правда, там, где в изобилии были материалы: камень, медь, слоновая кость, золото, черное дерево, кипарис; где были ремесленники, обрабатывающие эти материалы… Там эти работы распределяли, сеяли благосостояние во всяких, можно сказать, возрастах и способностях»[184].

Когда мы думаем об Афинах V века до н. э., мы в первую очередь вспоминаем о театре Еврипида и Софокла, философии и политических событиях — в первую очередь о демократических политических событиях, как, например, о неоднократном переизбрании Перикла, несмотря на все сетования, что он сорил деньгами. И это правда, что премьера «Антигоны» состоялась, когда Парфенон возводился, а «Медеи» — вскоре после завершения строительства храма. От драмы к философии: Сократ сам был помимо всего прочего каменотесом и скульптором, и представляется весьма вероятным, что и он принимал участие в возведении грандиозного здания. Таким образом, у Греции мы можем чему-то поучиться и в искусстве восстановления. Как писал об этом автор «Камней Афин» [The Stones of Athens] Р. Е. Уичерли:

«В каком-то смысле, Парфенон был созданием коллективным… Это был труд всего афинского народа, и не только потому, что сотни людей напрямую участвовали в его строительстве, но и потому, что в конечном счете именно народное собрание несло за него ответственность, утверждало, и санкционировало, и тщательно следило за расходованием каждой драхмы».

Я видел многие другие великие памятники античности: от Луксора, Карнакского храма и пирамид до Вавилона и развалин Большого Зимбабве, но их великолепие неизменно омрачает сознание того, что тяжелую работу делали рабы, а их возвели, чтобы показать, кто хозяин. Уникальность Парфенона в том, что, хотя и в Древней Греции тоже было рабство, этот шедевр представляет собой результат коллективного труда свободных людей. И весь пронизан светом и воздухом: «доступный», если хотите, а не подавляющий. Так что к правильности можно в порядке рабочей гипотезы добавить понятие «прав», как их впервые начали смутно формулировать греки эпохи Перикла.

Ни красота, ни симметрия Парфенона не избежали надругательств, искажений и увечий. Пять веков после рождения христианства Парфенон был закрыт и заброшен. Затем его «приспособили» под христианскую церковь, а после завоевания Византийской империи турками еще тысячу лет спустя — под мечеть, пристроив в юго-западном углу минарет. Также он веками служил турецкой армии для размещения гарнизона и арсенала, что в 1687 году во время нападения христиан-веницианцев на оттоманских турок привело к трагическому исходу, когда в результате взрыва порохового погреба зданию был нанесен колоссальный ущерб. Однако, возможно, самым ужасным стал нацистский флаг, развевавшийся во время немецкой оккупации над Акрополем. Однажды мне выпала честь обменяться рукопожатиями с Манолисом Глезосом, человеком, который влез наверх и сбросил свастику, подав тем самым сигал к началу восстания греков против Гитлера.

Ущерб, нанесенный зданию временем, империями и оккупантами прошлого, невосполним. Но есть одно осквернение, которое можно как минимум частично возместить. В начале XIX века посол Великобритании в Османской империи лорд Элгин послал на занятую турками территорию Греции бригаду, выпилившую и вывезшую примерно половину украшений Парфенона. Как и все древнегреческое, они представляют собой самое роскошное и прекрасное сокровище скульптуры в истории человечества. Под руководством художественного гения Фидия храм украсили двумя массивными фронтонами с фигурами Афины Паллады, Посейдона и богов солнца и луны. Ниже шел ряд из 92 панелей с горельефами (или метопами), на которых были представлены мифические и исторические сражения. Самым филигранным был фриз, барельефы которого представляли ежегодную процессию Панафинеи из богов, людей и животных: 192 всадника и воина вспомогательных войск — точное число павших в битве при Марафоне героев города по преданию. Эксперты расходятся во мнениях, какая именно история здесь рассказана, но фриз явственно представлял собой непрерывное повествование. Однако половина рассказа до сих пор находится в Британском музее в Лондоне, проданная в 1816 году Элгином английскому правительству по сильно заниженной цене в 2,2 миллиона долларов в пересчете на современные деньги, чтобы расплатиться с долгами. (Укрась он скульптурами, как первоначально замышлял, свое поместье Брумхолл в родной дождливой Шотландии, их бы никто никогда больше не увидел.)

С тех пор, как лорд Байрон обрушился с едкими нападками на колониальный грабеж Элгина сначала в «Паломничестве Чайльд-Гарольда» (1812), а потом и в «Проклятии Минервы» (1815), продолжается острый спор о законности сделки Британского музея. Я написал об этом споре целую книгу и не стану утомлять вас всеми подробностями, а просто приведу аналогию: это все равно, как если бы во времена Наполеоновских войн надвое разрезали «Мону Лизу», а половины купили разные музеи, скажем, Санкт-Петербурга и Лиссабона, и никто не пожелал бы посмотреть, как картина могла бы выглядеть, если их соединить. Если вы думаете, что я беру через край, смотрите сами: тело богини Ириды сегодня находится в Лондоне, а голова — в Афинах. Передняя часть туловища Посейдона — в Лондоне, и задняя часть — в Афинах. И так далее. Это гротеск.

В ответ на эти, по сути, эстетические возражения у британского истеблишмента три контраргумента. Во-первых, возвращение скульптур может создать «прецедент», который опустошил бы мир музейных коллекций. Во-вторых, в Лондоне скульптуры могут увидеть больше людей. В-третьих, грекам негде их выставлять. Первый легко опровергнуть: греки не хотят себе больше ничего возвращать и на самом деле надеются, что древнегреческая скульптура будет выставляться в других странах не меньше, а больше. И нет такого суда или органа власти, куда можно было бы обратиться с иском, чтобы он создал подобный прецедент. (В любом случае, и кто мог бы с подобным иском обратиться? Ацтеки? Вавилоняне? Хетты? Греческий случай особый — абсолютно индивидуальный и уникальный.) И второе: муж Мелины Меркури, ныне покойный кинорежиссер и сценарист Жюль Дассен, в 2000 году заявил британской парламентской комиссии, что с точки зрения массовости аудитории скульптуры следовало бы выставить в Пекине. После того как мы покончили с этими пустяковыми и неинтересными возражениями, перед нами осталось третье, и серьезное, которое и привело меня в Афины. Где подходящее музейное пространство для экспонирования сокровищ?

К сожалению, правда, что в XX веке город сделался очень грязным и оставшиеся на Парфеноне рельефы и статуи сильно пострадали от «кислотных дождей». Правда и то, что организованный в XIX веке на Акрополе музей, маленькое жалкое здание площадью всего 1450 квадратных метров, абсолютно непригоден для размещения или показа работы Фидия. Однако сегодня греки понемногу исправляются. Сначала мрамор, подвергавшийся разрушению, в 1992 году сняли с храма, провели его тщательную очистку ультрафиолетовыми и инфракрасными лазерами, и поместили в залы с контролируемой средой. Увы, мы никогда не увидим их все вместе на самом Парфеноне, поскольку, хотя с загрязнением атмосферы удалось совладать, варвары лорда Элгина разбили многие удерживавшие скульптуры архитравы. Это оставляет нам следующую, уступающую лишь оптимальной, альтернативу, которая, впрочем, вполне может превзойти самые смелые ожидания.

20 июня метрах в трехстах к юго-востоку от храма открылся изумительный Новый музей Акрополя. В нем, десятикратно превосходящем по площади старое хранилище, можно было бы экспонировать весь мрамор храма от подножия до верха. Самое главное, в нем впервые за многие столетия можно показать, как скульптуры Парфенона видели горожане древних Афин.

Взволнованный уже на подходе к галерее, я сразу же понял, что потребовало у греков столько времени. Как и везде в Афинах, стоит воткнуть в землю лопату или отбойный молоток, наткнешься как минимум на один из культурных слоев предыдущей цивилизации. (Именно по этой причине строительство метро к Олимпийским играм 2004 года превратилось в затяжной увлекательный кошмар.) Надземную часть построенного по проекту архитектора франко-швейцарского происхождения Бернара Чуми Нового музея пришлось возводить на ста огромных железобетонных столбах, что дает вам возможность во всех подробностях обозреть остатки вилл, водостоков, бань и мозаики недавно раскопанного городского квартала. Большая часть первого этажа выполнена из стекла, так что естественный свет достигает этих раскопок и дает эффект полной прозрачности. Но не смотрите вниз слишком долго. Поднимите взгляд, и прямо из тщательно вписанного в ландшафт сомасштабного здания вам откроется захватывающий вид на Парфенон.

Я горел нетерпением стать первым автором, который увидит вновь смонтированные фигуры, панно и фризы. Профессор Димитриос Пандермалис, директор музея, встретил меня на верхнем этаже галереи и показал концентрическую экспозицию, в которой скульптура фронтона расположена ближе всего к окнам, метопы горельефа — выше уровня головы (они предназначались для рассматривания снизу), и, наконец, фриз идет по самой дальней стене на уровне глаз. В любой момент вы можете повернуть голову и посмотреть туда, на архитектурный контекст, для которого столь вдохновенно были изваяны оригиналы. Наконец-то можно будет увидеть здание и принадлежащие ему основные артефакты в одном месте и в один день.

Британцы могут продолжить с достойным лучшего применения упорством цепляться за то, что так грубо отняли. Другие же музеи и галереи Европы уже продемонстрировали художническую солидарность и вернули Афинам награбленное в те годы, когда Греция была беззащитна. Профессор Пандермалис гордо показал мне изящную мраморную голову юноши, несущего поднос, великолепно встающую в пятое панно северного фриза. Ее любезно передали в дар из коллекции Ватикана. Стопа богини Артемиды с фриза с изображением собрания олимпийских богов предоставлена Музеем Салинаса в Палермо. Из Гейдельберга привезена другая нога, на сей раз юноши, играющего на лире, как раз бывшая недостающей частью панно номер восемь. Может быть, эти акты культурного великодушия и дань художественной целостности тоже способны «создать прецедент»?

А поскольку ожидание подобного прецедента может слишком затянуться, Новому музею Акрополя пришла счастливая идея выставить собственные оригинальные скульптуры с красиво выполненными копиями лондонских. Это производит двойной эффект: позволяет идти за фризом вдоль четырех стен основной «целлы»[185] и проследить за тем, как разворачивается скульптурное повествование (тут неожиданно замечаешь «мычащего тельца» из «Оды к греческой вазе» Китса). И вызывает естественное желание увидеть завершение подлинного воссоединения. Итак, вместо опустошения или ослабления музея, этот спор привел к создания нового музея, предназначенного стать в ряд лучших галерей Европы. И, безусловно, в один прекрасный день будет достигнуто соглашение о правильном поступке в отношении самого «правильного» здания в мире.

«Вэнити Фэйр», июль 2009 г.

Эдвард Кеннеди — песнь искупления

К тому времени, как я открыл воскресный номер «Нью-Йорк таймс» и наткнулся на рекламу во всю полосу, я успел настолько утратить восприимчивость и притерпеться, что до меня не сразу дошел гротеск. На практически пустом пространстве листа красовалась фраза: «Работа идет, продолжается наше общее дело, надежда жива, а мечта не умрет никогда». И имя политика, однажды зачитавшего ее вслух. Мне это показалось абсолютно в русле решимости американских средств массовой информации не сдаваться до тех пор, пока последнее дитя в стране, если не в мире, не пролопочет слова Боба Шрума[186] наизусть. Внизу страницы, буквами помельче, был набран наказ: «Давайте подхватим оставленное им наследие веры в людей и веры в ту работу, которую еще предстоит сделать». С 26 августа подобных велеречивых призывов прозвучало уже более чем достаточно. И наконец, в самом низу стоял логотип компании «Ливайс» и тупой слоган: «Иди вперед». (Зачем? Размножаться? Ведь все Кеннеди знали в этом толк.)

От бездумного и бесконечного повторения обычные слова начинают утрачивать свое исконное основное значение. «Мечта» сегодня расплылась уже до полной бессодержательности, практически так же, как при немалом содействии Барака Обамы, и «надежда». (В субботу я дважды услышал отчетливо произнесенные в конце католической заупокойной службы слова «верная и несомненная надежда на воскресение». Если это что и означает, то отнюдь не уверенность в воскресении, а лишь несомненность надежды на него.)

К одним из многочисленных чудовищных аспектов «наследия» Кеннеди принадлежит уже не разжимаемая сегодня хватка политиков-знаменитостей, подчисток имиджа, постановочности и «эстафетной» риторики в целом. Начало этого пути ярко представлено на одной из показанных в дни траура архивных пленок. В 1962 году, хотя семья сделала, казалось бы, все, чтобы обеспечить место в сенате от Массачусетса[187], на демократических праймериз Эдвард Кеннеди (как полагаю для себя единственно уместным называть этого человека, поскольку лично его не знал) столкнулся с жестким и красноречивым оппонентом Эдвардом Дж. Маккормаком, генеральным прокурором штата. На старой видеозаписи Маккормак прохаживается насчет отставания от семейного обоза и цепляния за фалды, как вдруг в глазах Кеннеди вспыхивает огонек, и он, блефуя, заявляет, что эти выборы никак не скажутся на его влиянии в Вашингтоне, а заботит его исключительно «судьба» народа Массачусетса. Как только раздаются дешевые аплодисменты, и Маккормак понимает, что расклад изменился не в его пользу, вы почти физически ощущаете пробегающую по лицу наследственного уже почти сенатора мысль: «Это слишком легко».

Так же считали, видимо, и здравствующие члены семьи, и весь вашингтонский бомонд, снова и снова прокручивая ролик по национальному телевидению. Впрочем, не исключено, ныне они полагают это своим долгом. Конечно, «трагедия» Чаппаквидикка сыграла свою роль, но и в те дни Барбара Уолтерс приняла все меры, чтобы сгладить ситуацию, и было удивительно видеть, как Уолтер Кронкайт с каменным лицом сообщил об «автомобильной аварии», грозящей Кеннеди потерей места в сенате. Журналистам всей страны требовалась немалая изобретательность, чтобы заретушировать всего лишь профашистские симпатии и бутлегерское прошлое Джозефа Кеннеди-старшего, организованную его сыновьями кампанию убийств на Кубе и вербовку гангстеров в тех же целях, убийство Нго Динь Зьема[188] во Вьетнаме, все более безумную и жалкую наркозависимость Джона Кеннеди, его похождения с неуравновешенными бабами наподобие Мэрилин Монро и еще многое другое в том же духе.

В определенном смысле подобное освещение в СМИ (словно в банановой республике) оказало скверную услугу и недавно почившему. В конце концов, отчасти именно поэтому самому младшему из братьев всю жизнь пришлось искупать преступную, нарциссическую и властолюбивую сущность своей семьи. Его лучший биограф Адам Клаймер наутро после смерти Кеннеди писал о том, что неверно видеть какие-то спады в карьере Кеннеди или не считать его достойным законодателем до отказа после 1980 года от притязаний на Белый дом. Может, в каком-то смысле это и так, но даже при всем раболепии журналистской профессии некрологи были бы выдержаны в несколько другом тоне, умри Кеннеди, например, до эпизода «Au Bar» в Палм-Бич[189] или реши взять себя в руки и вновь стать гражданином, а не сторонним наблюдателем.

На прошлой неделе зашел бывший сотрудник аппарата сената пропустить стаканчик и рассказал, что несколько месяцев назад домой к Кеннеди без всякой помпы лично пришел чилийский президент-социалист для вручения сенатору одной из высочайших наград своей страны в области прав человека. Даже деятельность Эдварда Кеннеди в этой сфере была частью искупления за развертывание его братьями того, что сам Линдон Джонсон назвал «чертовой Корпорацией убийств»[190] в Южном полушарии. Как и усилия сенатора в сфере здравоохранения (где Ричард Никсон превзошел администрацию Кеннеди), как и последнее решение продолжать смело смотреть жизни в лицо до самого конца. В остававшиеся ему считаные месяцы, возмущенный развернутой на демократических праймериз злобной пропагандистской кампанией против Обамы, впоследствии подхваченной правыми на всеобщих выборах, Эдвард Кеннеди отозвал поддержку кандидата, победа которого означала бы продолжение династической политики кланов Бушей, Горов и Клинтонов. Как он помог нам всем этим отзывом! И как символично, что сделал это именно Кеннеди. Хотя политическая риторика администрации Обамы, увы, подчас болтливее нашей столичной великосветской, но иметь все невозможно.

Впрочем, и не только в Америке люди подсознательно отзываются на заглаживание вины, искупление, попытки наверстать упущенные возможности и вернуть разбазаренное время. Древние греки говорили: «Не называй никого счастливым, пока он не умер». Возможно, последний земной год был лучшим в жизни Эдварда Кеннеди, а многим ли из нас удастся этим похвастать?

«Слэйт», 31 августа 2009 г.

Связываться с Ираном — это как заниматься сексом с тем, кто тебя ненавидит

«Жить в Исламской Республике, — писала Азар Нафиси в своей книге 2003 года „Чтение „Лолиты“ в Тегеране“ [Reading Lolita in Tehran], — как заниматься сексом с человеком, который тебе отвратителен». За прошедшие годы этот приговор зазвучал еще мощнее и острее, поскольку с тех пор еще больше женщин забили камнями, повесили, избили, изнасиловали и заставили замолчать. Недавно пришло известие, что в тюрьмах насилуют и иранских мужчин за попытку воспользоваться своим правом голоса. И сегодня правительство США подошло к черте, у которой следует задаться вопросом: «На что похоже вступление в переговоры с человеком, который вас ненавидит и каждую пятницу устраивает публичные молитвы о вашей смерти?»

В прошлую пятницу пришла новость о том, что администрация Обамы приняла предложение, переданное в минувшую среду из Тегерана, о продолжении того, что «Нью-Йорк таймс» назвала «переговорами без предварительных условий». Далее сообщалось, что администрации потребовалось «менее 48 часов» на раздумья, отвечать ли на приглашение, что вызывает интерес, не обсуждали ли мелкую деталь этого, должно быть, самого важного из принятых людьми Обамы решений, в день или накануне восьмой годовщины 11 сентября.

Что ж, я целиком и полностью за переговоры без предварительных условий и уже несколько раз говорил на этих страницах, что, считаю, нам следует предложить иранцам сотрудничество по широкому спектру вопросов, особенно одному из самых актуальных: помощи Ирану в «защите» столицы от грозящего ей землетрясения. Кроме того, возможной областью потенциальной заинтересованности могли бы стать наши общие враги, такие как талибы и Аль-Каида. Однако все предстало несколько в ином свете, когда президент и госсекретарь во время предварительных переговоров устроили препирательства из-за формулировки «без предварительных условий». Во-первых, стало еще очевиднее, что программа обогащения урана и центрифуги позволили Ирану вплотную приблизиться к возможности использовать свой ядерный потенциал в военных целях. Во-вторых, сделалось до неприличия ясно, что теократия готова опираться исключительно на силу и применять самые страшные меры, чтобы удержаться у власти без мандата.

Таким образом, было бы неплохо уяснить, даже не настаивая на «условиях» или «предварительных условиях» (похоже на разницу без особой разницы), уверена ли администрация в двух моментах. Первое: стоит ли всерьез ожидать, что Исламская Республика поведет переговоры о своей ядерной программе в духе доброй воли? И второе: что мы знаем о влиянии этих предложенных переговоров на моральное состояние и способность повести за собой иранской оппозиции?

Предполагается, что у режима Махмуда Ахмадинежада были свои причины разослать пятистраничный документ и предложить переговоры, в том числе Великобритании, Франции, России, Германии и Китаю — самой широкой группе государств, поддерживающих с Ираном наиболее тесные деловые отношения. Письмо было направлено в тот самый период, когда правительство России выступило против любых дальнейших санкций в отношении Ирана, препятствующих сотрудничеству, в тот самый период, когда Ахмадинежад объявил о том, что Иран никогда не прекратит производство ядерного топлива, и готовился к очередному появлению на трибуне ООН в конце месяца.

Может статься (надеюсь, вы простите мне мой цинизм), эта последняя инициатива Тегерана — еще одна попытка выиграть или потянуть время?

Между тем нет сомнений, что как минимум три из шести государств приглашены на переговоры под определенным нажимом. С непростительным нарушением дипломатической неприкосновенности (фраза, которая может вам о чем-то напомнить) сотрудники французских и британских посольств в Тегеране были арестованы и подвергнуты показательным судилищам сразу же после волнений, сопровождавших переворот, устроенный Стражами Исламской революции в июне. А иранский корреспондент журнала «Ньюсуик» — гражданин Канады — все это время содержался в изоляции от внешнего мира. Не делая особого упора на какие-либо «предварительные условия», кажется, не слишком много потребовать от иранского режима не посылать приглашения государствам, граждане или местный дипломатический персонал которых удерживаются в заложниках.

Если говорить о более масштабном вопросе нарушения Ираном всех своих обязательств по ядерному оружию и удивительном отсутствии в его дипломатической ноте малейшего упоминания о своей собственной программе, мало кого убедила вальяжная формулировка постоянного представителя США при ООН Сьюзан Райс. По ее словам, администрация Обамы не будет навязывать Ахмадинежаду «искусственные сроки исполнения». Почему это не обнадеживает? Потому что невозможно сказать, что подразумевается под «искусственными сроками исполнения». Будет ли отдано предпочтение «естественным» срокам исполнения, например, требований ООН к Ирану продемонстрировать соблюдение соответствующих резолюций Совета Безопасности по вопросу нераспространения ядерного оружия — коих у нас целая гора — или придется столкнуться с новыми санкциями ООН? Конечно, возможно и первое, но, как представляется, это не то, что имела в виду постоянный представитель Райс.

По всей видимости, это похоже на еще один удачный блеф мулл. И провели ли Государственный департамент или ЦРУ за те 48 часов с получения письма мулл до нашего ответа какой-либо зондаж иранского гражданского общества, в том числе его лидеров? С учетом краткости интервала кажется, что эта мысль даже не пришла никому в голову. Вот что я слышал от профессора Милани Аббаса, директора программы иранских исследований Стэнфордского университета:

«Когда Вы читаете [иранское письмо] и понимаете, насколько в действительности пуста серьезность выраженных в нем переговорных позиций, вы неизбежно приходите к заключению, что они рассчитывают на союзника в лице России Путина, которая наложит вето на любые резолюции против них. Для русских даже симулирование серьезности на переговорах не потребует оказания сильного давления на режим, Тегеран также будет симулировать серьезность на переговорах».

Как представляется, этот анализ соответствует всем имеющимся фактам, которые нам известны. Это уже чересчур — как заниматься сексом с кем-то, кто тебя ненавидит.

«Слэйт», 14 сентября 2009.

Колин Пауэлл: прощание Пауэлла

Когда я уже дописывал эту статью, мне довелось пережить один из тех редких моментов, который делает мою предполагаемую профессию благодарной. Меня пригласили в госдепартамент на беседу с помощником госсекретаря по связям с общественностью Ричардом Баучером. Он окольными путями провел меня сквозь любое из возможных ретроспективных воззрений на Колина Пауэлла, выказав ту дипломатическую ловкость, которая восхищала в нем многих корреспондентов, и сгладил, кажется, все основные шероховатости. И тут мы перешли к Дарфурскому конфликту.

Баучер начал с накатанного ответа, говоря о «процессе» и переговорах и о системах снабжения продовольствием и медикаментами и тому подобном, особенно упирая на страшную участь пастухов и крестьян, «оказавшихся зажатыми посередине». И, словно предвосхищая вопрос, готовый слететь с моих губ, неожиданно резко сменил формулировку. «В действительности — промолвил он, словно размышляя вслух, — они не оказались посередине. „Середины“ там не было. Для них там не было середины. Слово „середина“ не подходит». После короткой паузы я спросил, если дела обстояли или, возможно, обстоят так в настоящее время, могу ли я об этом написать. Он ответил: «Да».

Это была полезная утечка конфиденциальной информации касательно содержания заявления, произнесенного госсекретарем Пауэллом на Капитолийском холме примерно неделю спустя, когда он, отказавшись от прежних обтекаемых формулировок, в более или менее сильных выражениях назвал поведение арабо-мусульманских эскадронов смерти в Дарфуре подпадающим под определение геноцида. Всегда радует, когда госдеп отбрасывает пыльные эвфемизмы ничего не значащих фраз дипломатического этикета. Можно сказать, что наряду с упором, сделанным госсекретарем на угрозу расползания по Африканскому континенту катастрофы СПИДа, Дарфур задаст высоту или хотя бы ориентир всей политической деятельности Пауэлла на посту госсекретаря. А с этой высоты можно также добавить, что за весь срок пребывания Пауэлла в должности у него мало что получилось лучше, чем уход с нее.

Дотоле в госдепе явственно ощущалась промозглая атмосфера, чувствовалось крайнее утомление. В качестве примера я мог бы привести вялое заявление, сделанное как раз накануне моего посещения госдепа, о том, что госсекретарь все же не прилетит в Афины представлять Соединенные Штаты на церемонии закрытия Олимпийских игр. Госдепартамент, объявивший об этом всего за день до запланированного отлета Пауэлла, представил различные официальные и неофициальные объяснения своего данного за чрезвычайно короткий срок уведомления. Нет, госсекретарь не слишком обеспокоен вопросом обеспечения безопасности. (Двухтысячная демонстрация левых и анархистов вопреки худшим прогнозам прошла по афинским меркам тихо. Силы международного терроризма о себе никак не заявили.) С другой стороны, как сказал официальный представитель государственного департамента, госсекретарь «не хотел бы никаких неожиданностей и никаких осложнений в результате своего визита в конце очень успешных Олимпийских игр». Сформулированное не так топорно, это основание могло бы стать внятной главной причиной отказа присутствовать на церемонии. Но, как предлог для отступления в самый последний момент, она выглядела несколько бессодержательно и некрасиво. Другой представитель госдепартамента своим усердием все лишь усугубил (и, возможно, выдал «лишнее»), заявив, что госсекретарь Пауэлл был единственным, кто спрашивал Белый дом, следует ему представлять Соединенные Штаты на церемонии. Тут видна достаточная мера тщеславия, полагающая собственное объявленное или необъявленное заранее присутствие способным «послужить отвлекающим фактором» от всемирного гала-представления на Олимпиаде. Следуя подобным стандартам (если это стандарты), Соединенные Штаты должны неизменно избегать появления высокопоставленных должностных лиц на крупных международных мероприятиях.

Не слишком ли тяжелому испытанию подвергну я терпение читателя, если еще немного продолжу свой пример? По оценкам, греческие власти потратили около 1,2 миллиарда долларов на системы наблюдения и безопасности игр — в первую очередь по настоянию США. Только что переживший расширение альянс НАТО предоставил военно-воздушные, сухопутные и военно-морские силы для обеспечения еще более надежной защиты. Помимо участия в церемонии, госсекретарь должен был провести в Афинах встречу с должностными лицами для обсуждения ситуации на Кипре. Ее Колин Пауэлл также отменил.

Утомительность и солипсизм подобного поведения побудили меня прочитать статью Уила Хилтона о госсекретаре из двухмесячной давности номера журнала «Джентльмен Куотерли». Там приводились слова руководителя аппарата Пауэлла, Лэрри Уилкерсона, о том, что госсекретарь «устал. Морально и физически. Если президент будет переизбран и попросит его остаться, он может согласиться на переходный период, но я не думаю, чтобы он хотел этого еще на четыре года». Кроме того, Уилкерсон добавил, что было много борьбы со всеми неоконсерваторами за внимание президента. Так много, что даже несколько через край, судя по следующему высказыванию: «Мне все равно, кто является утопистом — Владимир Ленин в пломбированном вагоне, едущем в Москву, или Пол Вулфовиц». (Эту аллюзию на вашингтонский большевизм затмевают не опровергнутые слова самого госсекретаря, приводимые в книге Боба Вудворда «План нападения» [Plan of Attack], назвавшего Дика Чейни и его сторонников в Пентагоне «гестаповцами».)

Всем государственным секретарям от Уильяма Дженнингса Брайана до Сайруса Вэнса, деморализованным или разочарованным политикой своих президентов, история традиционно предлагает единственное средство — подать в отставку. Отставка — это не просто уход, она означает, как минимум, принятие на себя ответственности (как, например, в случае, когда лорд Каррингтон подал премьер-министру Маргарет Тэтчер заявление об отставке с поста министра иностранных после начала Фолклендского кризиса). Однако не в случае с Пауэллом, который никогда не был полностью уверен, является ли для него коллективная ответственность частью статуса члена правительства. Вместо этого он выражает сдержанное желание остаться как минимум еще ненадолго, если предложат — нет, вынудят — так поступить. Подобное поведение обычно ассоциируется либо с навязчивыми гостями, либо с людьми, которые мнят себя выполняющими неблагодарную работу по поддержанию неба на плечах.

Теперь ни в случае переизбрания Буша, ни — возможного — избрания Керри, Колин Пауэлл не будет фигурировать в качестве госсекретаря. Итак, настало время задать вопрос: так уж сильно будут по нему скучать? Каковы были черты, определившие его пребывание у власти? Можно быть в достаточной мере уверенным в том, что сказали бы об этом госсекретарь и его приверженцы. В целом он предпочитал искусство дипломатии, терпения и переговоров мраку войны и крикам боя. Отлично. Насколько успешно ему удалось доказать свое предпочтение на практике?

В первые месяцы правления администрации Буша Пауэлл, несомненно, внес решающий вклад в мирное разрешение потенциально грозного конфликта, внезапно разразившегося 1 апреля 2001 года из-за столкновения американского самолета-разведчика «ЕР-3» с явно переусердствовавшим китайским истребителем. Однако даже те в Вашингтоне, кого сама идея конфронтации с Пекином по различным принципиальным вопросам отнюдь не смущала, наверное, не стали бы возражать, что, сколь бы принципиальными эти вопросы ни были, момент или предлог устраивать пробу сил был далеко не идеален. И плохой момент миновал без необходимости для США унижаться, принося слишком много извинений. Можно лишь с сожалением вдохнуть о тех временах, когда наш мир был таким легкоуправляемым.

Но именно это и ставится Пауэллу в вину: он недостаточно хорошо понимает, что с тех пор мир стал более опасным и менее «управляемым», и слишком охотно готов торговаться, и даже, может статься, приносить извинения тем, кто Соединенным Штатам не благоволит. Возможно, он и вправду приверженец освященный веками традиции переговоров и принципа многосторонности. Однако какой награды он удостоился за эту трогательную веру? Главной уликой против Пауэлла стала попытка продлить политическую жизнь Ясира Арафата, отказ признать, что Саддама Хусейна не исправить никакими средствами, кроме войны, вера в добрую волю саудовцев и готовность затягивать сроки решения по Судану вплоть до сентября 2004 года. (С вирджинского берега Потомака справедливо отметили, что Пауэлл не испытывал никаких затруднений ни с распознанием смертельного врага, ни с организацией утечки информации, когда враг находился в Пентагоне.)

Не стоит и упоминать «большую четверку» — квинтэссенцию усилий Пауэлла, в которую входят (или в которой состоят, трудно сказать) Соединенные Штаты, Организация Объединенных Наций, Европейский союз и Россия, — если ее полным провалом стало одно лишь вмешательство в кладбище дипломатии, израильско-палестинский конфликт. Для нас важнее вопрос, перевешивает ли принцип многосторонности весь накопленный опыт? Ответ подсказывает новейшая история. Европейцам не удалось выдержать первый после окончания холодной войны экзамен в соседней Боснии и Герцеговине и пришлось умолять об американской помощи. Арабы Персидского залива и их ярые союзники в Египте и Сирии не смогли самостоятельно восстановить государственность Кувейта, и вынуждены были просить помощи у Соединенных Штатов, которым благодаря этому удалось получить подавляющее большинство в ООН. А Колин Пауэлл и как советник по национальной безопасности, и как председатель Объединенного комитета начальников штабов упорно сопротивлялся проведению обеих операций по оказанию помощи до тех пор, пока баланс сил в Вашингтоне решительно не изменился не в его пользу. По вопросу о бывшей Югославии у него был известный конфликт с Мадлен Олбрайт, тогдашней постоянной представительницей США при ООН, обвинившей его в нежелании применять военное превосходство ни при каких обстоятельствах.

У нас есть достаточно точная картина того, что думал и делал госсекретарь после 11 сентября 2001 года. Ни одному серьезному человеку даже не нужно читать между строк ни в двух томах «Буша на войне» [Bush at War], ни в последующем куда лучшем «Плане нападения» Вудворда. К неудовольствию многих в администрации, именно Пауэлл цитируется, особенно в первой книге, практически дословно.

Не меньше цитируют и публичные высказывания Пауэлла и как частного лица, и в качестве госсекретаря. Действительно, именно он сразу же после 11 сентября выразил скептицизм относительно уверенности замминистра обороны США Пола Вулфовица в том, что удастся «покончить с государствами, поддерживающими терроризм», и более общий скептицизм относительно смены режима; скептицизм, вполне согласующийся со всем его политическим прошлым. Вместе с тем именно он убедительнее любого члена кабинета представил позицию правительства, выступив прямо перед Генеральной Ассамблеей ООН и всем миром и приведя доказательства того, что настало время покончить с Саддамом Хусейном.

Возможно, именно в том дело. Пауэлл и его вернейший подчиненный Ричард Армитидж заверяли нас, приводя мельчайшие подробности, что госсекретарь не довольствовался только той информацией, которую ему преподносили. Известно, что Пауэлл провел много мучительных часов, выверяя и уточняя то выступление в ООН. Джордж Тенет, тогдашний директор ЦРУ, демонстративно сидел позади него, словно подтверждая, что два наиболее скептически настроенных в отношении смены режима американских правительственных ведомства как минимум единодушны во взглядах на данный режим. Тем не менее несколько месяцев спустя, в интервью журналисту NBC Тиму Рассерту, госсекретарь, казалось, признал, что был введен в заблуждение конъюнктурной разведывательной информацией, предоставленной «Иракским национальным конгрессом» Чалаби Ахмада: человека, много лет бывшего bête noire[191] в госдепартаменте и ЦРУ. Только представьте, как поступили бы Дин Раск или Эдлай Стивенсон, слишком поздно узнав о том, что кто-то подделал или «улучшил» сделанные «У-2» на Кубе фотографии, которыми они размахивали перед лицом всего мира и советской делегации. Последовала бы как минимум отставка. А кого-то уволили бы (в данном случае на удивление никого).

В то же самое время госдепартамент имел все возможности доказать превосходство дипломатии и заключения альянсов над «бряцанием оружием» или тем, что таковым обычно принято считать. Американцы могли бы развернуть широкую пропагандистскую кампанию в европейских и других столицах, а свободные средства массовой информации по всему миру также могли бы подключить «публичную дипломатию». Пауэлл открыл свой срок пребывания в должности в госдепартаменте речью перед персоналом, в которой заявил, что будет другом дипломатического корпуса. Он даже залучил в госдеп президента, чтобы тот произнес ободряющее напутствие. Тем не менее может ли кто-нибудь назвать хоть одну попытку аккредитованного американского представителя за рубежом отстоять правоту администрации? А кто без острого чувства стыда может вспомнить ту расточительную и бесполезную полупорнографическую рекламную кампанию на псевдо-MTV, с помощью которой заместитель госсекретаря по публичной дипломатии и связям с общественностью Маргарет Татвейлер и другие недавно пытались улучшить «имидж» Америки? Этот провал и впрямь был настолько сокрушителен, что отсутствие энтузиазма или союзников убедило нас в том, что в политике должно быть что-то неверно.

Официальный историк Государственного департамента подсчитал, что Пауэлл совершил меньше поездок, чем любой другой госсекретарь за последние тридцать лет. Три его непосредственных предшественника в среднем провели за рубежом на 45 % времени больше, чем он. Возможно, Генри Киссинджер чересчур разрекламировал «челночную дипломатию», но politique de présence[192] своей значимости отнюдь не утратила, и Пауэллу, назначенному на пост не в последнюю очередь благодаря представительной внешности — крупный, приветливый, спокойный, и, да, карибец по происхождению — об этом меньше всего следовало забывать. Лично я сомневаюсь, что дипломатическое «наступление» Пауэлла растопило бы сердце Елисейского дворца, но критикую его не за то, что он потерпел поражение, а за то, что не попытался. А также за уклонение от большой политики, отчасти потому что та не привлекла достаточно симпатий за рубежом.

Итак, почему Пауэлл не подал в отставку? Самое снисходительное объяснение состояло бы в том, что это просто не пришло ему в голову. Он почти наверняка справедливо полагал, что уволить его невозможно. И пытался продолжать действовать в двух направлениях, ведя собственную частную дипломатию через Вудварда, если ситуация его не устраивала. Подобный маневр для него не нов: еще председателем Объединенного комитета начальников штабов он свободно высказывался по вопросам, относящимся скорее к компетенции гражданской власти, вроде будущего Боснии или роли гомосексуалистов в вооруженных силах. На самом деле он, возможно, оказывал на политику большее влияния, когда не был госсекретарем.

Осведомиться у него об отношении к принципу отставки — это почти то же самое, что спросить, не помышлял ли он когда-нибудь об участии в президентской гонке. Тут он вновь почувствовал бы себя вправе кокетничать и уклоняться, заставляя избирателей (или, вернее, покупателей книги) теряться в догадках вплоть до завершения турне 1995 года мемуарами «Мое американское путешествие» [My American Journey]. Кстати, именно на их страницах он признался в том, что вскоре сделалось очевидным: «Увидев большую часть мира и проведя много лет в самолетах, я уже не слишком люблю путешествовать».

Дело не только в частоте или отсутствии поездок Пауэлла. Дело в их продолжительности. В июле этого года он провел в Судане менее двадцати четырех часов. Возможно, он был прав, и с суданскими властями необходимо налаживать контакты, а не изолировать, осуждать и оказывать враждебное давление за поведение в Дарфуре и в других местах. (Лучше бы он был прав: именно когда Пауэлл предостерегал от военного вмешательства, Слободан Милошевич использовал аналогичные передышки для проведения этнических чисток в бывшей Югославии.) Однако насколько серьезен уровень шоу «налаживание контактов»?

Все это не позволяет избавиться от чувства, что Колин Пауэлл подсознательно любит сдавать позиции. Во время не требовавшей больших усилий борьбы за голос Чили при голосовании в ООН он заявил в телевизионном интервью из мэрии, что Соединенным Штатам не стоит гордиться свержением в 1973 году чилийского президента Сальвадора Альенде. А когда были опубликованы ужасные разоблачения творящегося в тюрьме Абу-Грейб, Пауэлл, в одном и том же интервью, вначале отрицал, что видел нечто подобное во Вьетнаме, а продолжил воспоминаниями о Сонгми. Пишущий эти строки охотнее других готов признать и согласиться, что давно настало время сделать официальное заявление о Чили и, разумеется, о Сонгми. Но, быть может, не в момент, когда идет борьба за голос Чили.

Заявление более официальное и взвешенное, прозвучи оно чуть раньше или позже, возможно, выглядело бы достойнее. И, возможно, находясь на посту госсекретаря, не стоило сгущать краски в случае с Абу-Грейб, где не было ни резни, ни доказанного укрывательства со стороны высшего руководства. (И, возможно, в особенности не стоило, учитывая, что, будучи молодым офицером во Вьетнаме, Пауэлл не слишком прислушивался к первым сообщениям о зверствах.)

Говорят, 20 января 2003 года, после долгих изнурительных переговоров в ООН относительно применения военной силы для исполнения резолюции 1441 о принуждении Ирака к допуску инспекций ООН, услышав от французского министра иностранных дел Доминика де Вильпена категорическое «нет», Колин Пауэлл вышел из себя. Возможно, потому, что Пауэлл счел, что лучше бы ему это сказали прежде, чем он впустую потратил свое время. Но, возможно, и потому, что мог это знать еще до того, как потратил свое и (осмелюсь намекнуть) время других людей. А 26 августа 2004 года новый французский министр иностранных дел Мишель Барнье, выступая перед послами Франции, произнес речь, до сих пор замалчиваемую в СМИ, в которой заявил, что Франция сделалась изолированной, даже «высокомерной» и что она не сможет процветать без союзников. В своих осторожных замечаниях Соединенные Штаты он даже не упомянул.

Этим можно было бы отметить окончание срока полномочий Пауэлла, добавив, что место для тихой дипломатии есть всегда, однако «тихая дипломатия» — отнюдь не обязательно деланые улыбки и уклонение от большой политики, и подобные деланые улыбки и уклонение особенно неубедительны, когда политика под угрозой, и никак не «дипломатия» называть коммунистов и нацистов своими именами только в провинциальной газетенке, и слабость и двусмысленность — отнюдь не то же самое, что терпение, благоразумие и сдержанность.

«Форин полиси», 26 октября 2009 г.

Заткнитесь об армянах, или мы перебьем их снова