И все же…

Одновременно с испытаниями мною роскошных курортов и фолликулярных пыточных камер страны, я совершал пространный вояж для рекламы своей книги, в течение целой недели возглавлявшей список бестселлеров. Вояж вылился в немалое предприятие, и некоторое время я путешествовал в компании своего молодого друга Кэри Голдстейна, принца публицистов и высокоодаренного выпускающего редактора. Он возил меня по аэропортам и студиям, а в перерывах пил и курил со мной практически наравне и полностью превосходил в странной гипнотической притягательности для женщин. Накачиваясь виски, а главное, никотином (одна ирландская газета тогда написала обо мне как о человеке, «редко вдыхающем кислород»), я выдержал эпическую чреду нескончаемых дней в дороге, великую память о которых сохраню навсегда. Вот только внезапно и с ужасом я начал осознавать, что это будет отнюдь не добрая память. Мой внутренний голос все настойчивее твердил: из этих роялти тебе не доведется истратить ни цента. И неприятный привкус сигарет во рту, словно выносящий мозг таран, бьющий в одну и ту же точку стены, уже заставлял по несколько раз в день чистить зубы и полоскать десны, чтобы хоть на время избавиться от гнетущего чувства превращения в труп. Я думал о смерти постоянно.

Потому я признателен коллегам из «Вэнити Фэйр», чья умная инициатива «жестокости из милосердия» запустила данный процесс. Я вполне понимаю, что им в первую очередь надоело видеть меня в прежнем обличье, однако косметические и маскирующие процедуры возымели и некоторый непредвиденный эффект. После того, например, как я стал обладателем набора новых, сверкающих белизной зубов от доктора Грега Литучи, у меня появился стимул не превращать их в желто-коричневые по образу и подобию предшествующих. За счет журнала я подписался на пару антитабачных процедур, в смутной надежде избавиться от худшей из своих привычек, и, по обыкновению, начинал ненавидеть себя и раздражаться, когда, не успев бросить, вновь обращался к курению всего через несколько дней, а то и часов.

Тем не менее думаю, антитабачный курс Аллена Карра подсознательно «подействовал», поскольку несколько недель спустя после возобновления курения (и обретения неотвязного компаньона в образе скелета с косой) я в одно прекрасное октябрьское утро проснулся в городе Мэдисон, штат Висконсин, куда прибыл на автограф-сессию, уже зная, что выброшу сигареты в сортир, а зажигалку и спички — из окна.

Что и проделал. На следующий день я вернулся в Вашингтон и дал интервью для рубрики «Обед с ФТ», выходящей в «Файнэншл таймс» каждые выходные. Все условия для рецидива сошлись идеально: мой интервьюер был курильщиком, а день достаточно хорошим, чтобы мы смогли усесться на веранде с пепельницами на столе, плюс роскошная и пряная еда клуба «Бомбей» на Лафайет-сквер. И я не сделал ни затяжки. Я настолько гордился сообщением об этом в «Файнэншл таймс», что положил газету так, чтобы непримиримая к табаку дочь — чьи жалобы во многом и стали последней каплей — смогла бы ее увидеть.

А теперь милости прошу в мир непредвиденных или непредусмотренных последствий. У меня есть (или была) еще одна вредная привычка, куда более застарелая и закоренелая, чем зависимость от никотина, — грызение ногтей. Другими словами, ногти я грыз с восьми лет. Однако с той поры как доктор Литучи отбелил, выпрямил и сплотил мои зубы, у меня больше нет тех зазубренных и смотрящих в разные стороны клыков, позволявших захватывать кончики пальцев и, работая челюстями, извлекать столь милые треск и хруст, сообщавшие процессу всю его прелесть. Внезапно я обнаружил, что покупаю в аптеке пилку для ногтей и стачиваю их на овал, в результате чего впервые за полвека они начали напоминать человеческие. (А вдоволь натешившись этим преимущественно женским видом деятельности, я стал ходить к одному вьетнамскому гею, мастеру маникюра в своем квартале, стараясь не думать о выражении «ручная работа»[167], когда он суетится над моими лапами.)

Как бы то ни было, помимо заранее не оговоренных в контракте побочных преимуществ от серьезного стоматологического лечения, последствия, к которым тебя никто не готовит, возникают и после отказа от курения. Мог ли я себе вообразить, что буду предаваться долгим, вызывающим слюноотделение — нет, слюнотечение — сладострастным снам, в которых продолжаю утопать в ароматных клубах голубого дыма? Смущенно признаюсь, что практически никогда образы ночных мечтаний не были столь ярки и жизненны: неужели проклятые цигарки так много для меня значат? Я просыпался в абсолютной уверенности, исполненной чувства вины, что во сне согрешил и словом, и делом. (Разительное отличие состояло в отсутствии по утрам отвратительного ощущения во рту.)

Появились провалы кратковременной памяти. Возможно, в моем возрасте они и неизбежны, однако имена и лица, равно как и факты из курса школьной программы, наподобие исторических дат и поэтических строк, я помнил достаточно хорошо. Страдал я оттого, что один мой приятель как-то раз называл «синдром ЗАСЛОН». (Акроним, обозначающий «ЗАбыл СЛОво Начисто».) Замаячит на вечеринке лицо или завертится на кончике языка литературная реминисценция, но узнавание первого или припоминание второй рассеиваются, как нечистая сила от петушиного крика. Однако с некоторых пор это явление, достаточно скверное как таковое, перестало меня волновать. До меня понемножку начало доходить, а какое к черту значение будет иметь то, смогу ли я соотнести фамилию данного лица или автора с данным стихотворным отрывком через несколько десятилетий? Другими словами, на пару с незначительной утратой профессиональной трудоспособности пришла тоска. Когда я поведал своему другу Дэррилу Пинкни, что на меня обрушились тяжкая депрессия и легкая, но беспрестанная тревога, он очень точно и грустно резюмировал: «Этого следовало ожидать. Ты в трауре. Возможно, у тебя даже горе».

На семинаре Аллена Карра меня учили внушать себе, что бросить вредную привычку означает не расстаться с другом, а прикончить врага, и я изо всех сил старался эту мантру затвердить. Однако отнюдь не каждому по плечу поставить крест на отношениях любви-ненависти с помощью простых банальностей. Могу с полной уверенностью сказать лишь одно: мои теперешние страхи — ничто по сравнению с ужасами годичной давности, однако прежние ужасы были тогда, а тоска — сейчас.

От тяжелого к легкому: мои коллеги в отделе красоты «Вэнити Фэйр» решили, что неплохо было бы поработать и над моими волосами. Проблема в том, что навершье табачного цвета более или менее справляется с работой по прикрытию куполообразного скальпа, с недавних пор страдающего от поползновений лба. А точнее, это фактически двойная корона, непослушная настолько, что ей практически невозможно придать стиль. Помыть, провести щеткой, пригладить рукой и можно начинать новый день. Для исправления ситуации были предприняты две попытки. Парикмахер жены, Денис Рош, стригущий и сушащий феном весь Джорджтаун, порекомендовал «Бразильский кератиновый уход». (У меня в памяти тут же всплыли бразильские леди, вощившие и рвавшие мои чресла.) И было решено, что мои волосы следует смоделировать не иначе как по образцу великого Фредерика Феккея.

Кератиновый уход за волосами, родиной которого, как и многого другого из мира телесных мехов, является Бразилия, сегодня популяризируется такими звездами парикмахерского искусства, как Рош и Питер Коппола. По сути, он упаковывает ваши волосы в оболочку и утолщает, и (если ваша проблема это непокорные кудри) выпрямляет их, что странно, поскольку главный ингредиент извлекается из овечьей шерсти. В самой процедуре ничего экстраординарного нет — после подобия окрашивания волосы оставляют сохнуть минут на двадцать, в результате чего мои перестали завиваться при наступлении влажной погоды, и их можно расчесать расческой или щеткой, чтобы они были гладкими и вообще лежали, а не выглядели так, будто я пытался наворотить нечто. Итак, два больших пальца вверх за это.

Но ничто в жизни не проходит гладко или ровно. Вскоре после первого курса лечения волос, как раз наутро моей встречи с Феккеем, я проснулся и обнаружил, что мое лицо распухло примерно вдвое против обычного. Припухлость не была равномерной: одна сторона раздулась, словно меня пнул мул, а под подбородком болтался то ли зоб, то ли кошель, то ли подгрудок. Большое спасибо! Ничто так мгновенно не старит, как дополнительный мешок плоти над кадыком, не говоря уже о вздутии щеки, а через час мне надо было быть в салоне, положительно изобилующем молодостью и красотой.

Все были очень милы, делая вид, что не замечают, как в кресло после Феккея уселся принц-лягушка. Преданный фотограф даже пробормотал что-то утешительное о «фотошопе». Мое вздувшееся лицо умело побрили почти без суеты, а затем очень ловко и быстро придали форму оставшимся у меня волосам и подровняли их. Жаль, что вся моя программа самосовершенствования явно шла в двух противоположных направлениях сразу, и моим следующим назначением стал визит к ЛОРу, который, как ни странно, выудил у меня деньги через хобот. (Пилюли, которые он мне дал, вздутие сняли, однако через месяц или чуть более того, славная обвислость под подбородком появилась снова и, кажется, вознамерилась прописаться в этом месте на постоянное жительство. Я рад, что ей, судя по всему, там понравилось.)

И, наконец, самый больной вопрос из всех. Физические упражнения. Пока ты куришь, об этом и речи не идет. Добрая долгая прогулка? Предпочел бы сигарету. Визит в спортзал? Как-нибудь в другой раз. А как насчет хорошей партии в теннис? Вы случайно не шутите? Чтобы выдержать такое, у меня есть полпачки. Единственное, что могло бы меня действительно заинтересовать, так это основательный ночной перекус, возможно, с коктейлем и вином (как повод открыть новую пачку). И давайте приступим к переговорам! Что сегодня, когда все это осталось у меня в прошлом, могло бы заполнить пустоту?

Я часто думал, что умирать мне будет ужасно скучно, и самое страшное в старении то, что начинаешь замечать, как с каждым ушедшим днем их остается все меньше и меньше. Хорошо еще, что не надо ходить в тренажерный клуб. Одна лишь дорога туда и обратно, даже без разминок и других ужасов вроде ободряющих разговоров с тренерами и сотоварищами и прочего тому подобного, — уже невосполнимая утрата. (Была у меня попытка добиться налогового вычета стоимости членства в клубе в Вашингтоне, округ Колумбия, исходя из журналистской осведомленности о том, что многим членам предъявлены обвинения в уголовных преступлениях, но и такое стремление к регулярному посещению у меня вскоре пропало.)

А затем я услышал про РОМ. Этот агрегат — чье название представляет собой аббревиатуру от «Рэндж Оф Моушн»[168] — полностью устранил последние «отговорки» ленивых млекопитающих, для которых и был изобретен. Он обещал предоставить вам полноценную тренировку всего за четыре минуты. Нет — он был лучше. Он настаивал, что больше четырех минут вам не потребуется. Загвоздка заключалась в том, что стоил он свыше 14 тысяч долларов, но, послушайте, вспомните отличный слоган пива «Стелла Артуа» — «Обнадеживающе дорого» — и подумайте обо всех клубных абонементах и времени, сэкономленном на поездках в течение всего срока эксплуатации своего тела (простите за подобное выражение). В обмен на потраченные деньги вы получаете серебристо-черный агрегат в духе «Харли-Дэвидсона», который служит постоянным укором вашей лени и жиру. Я купил экземпляр и поставил в кабинете, так что не могу пройти ни от двери к столу, ни от стола к шкафчику для напитков, ни в ванную, минуя блистающий РОМ. Такой лентяй, как я, просто не мог не убедить себя в способности ежедневно расставаться с четырьмя минутами. А кроме того, теперь мне нужно было отрабатывать потраченные деньги.

Эта штука сконструирована и сбалансирована вокруг тяжелого стального колеса приводимого в движение серией цепей. Труднее всего крутить колесо ногами, нажимая на задние педали. Не многим легче руками, держа за металлические весла спереди. На первых порах я заподозрил тут явное надувательство, но потом познакомился с несколькими хорошими тренерами, пользующимися в своих спортивных залах преимущественно (или исключительно) этими машинами. В худшем случае у вас нормализуется пульс и вас прошибет хороший пот. В лучшем вы сбросите вес вдобавок. В качестве компромисса вы можете выглядеть стройнее при том же весе, что и раньше. Поскольку — а вы не знали? — мышцы тяжелее жира. На самом деле продавцы РОМ предупредят вас, что за первые месяцы тренировок на тренажере вы можете прибавить пару кило. Лучшее, о чем могу сказать я, так это то, что, хотя я недавно бросил курить, я не прибавил к своему начальному весу в 86 кг. Хорошо и то, что с недавних пор мне стали говорить комплименты о том, как я выгляжу похудевшим. Я рад и этому. (И мне хотелось бы узнать, и, возможно, кто-то сможет мне сказать, почему до душа весы почти всегда показывают чуть больше, чем после.)

И вот сводная таблица результатов после почти года усилий. Вес: без изменений, только чуть лучше распределен. Средняя продолжительность жизни: предположительно несколько увеличилась, но кто знает? Улыбка: больше не пугает детей. Волосы и кожа: меньше напоминают позаимствованные у трупа на поле боя. Ногти: достойны мужчины. Апатия, мировая скорбь, общая буржуазная тоска: ощутимее и вызваны не пороком, а добродетелью (неким образом их усугубляющей и делающей непереносимее), но, возможно, менее серьезны. Общий вердикт: кое-что из этого вы можете попробовать дома, а кое-что непременно обязаны.

«Вэнити Фэйр», сентябрь 2007 г.

Айаан Хирси Али — цена свободы

Если какая страна и пользовалась давней славой мирной и демократической, а также приверженной ценностям гражданских свобод страны, то это Нидерланды. Воплощая идеи Просвещения, именно голландцы предоставили убежище Баруху Спинозе, инославному Пьеру Бейлю и Рене Декарту. Именно ее граждане не допустили у себя католическо-протестантского братоубийства, оказали энергичное сопротивление нацистской оккупации, трансформировали монархию в конституционную и сумели достичь достаточно великодушного соглашения со своими бывшими колониями и их жителями.

Однако в последние годы этот образ безобразно замарали два эпизода. Первым позорным пятном было поведение голландского контингента в Боснии, в июле 1995 года предавшего жителей города Сребреница, объявленного ООН «зоной безопасности», и допустившего худший со времен Второй мировой войны геноцид гражданского населения в Европе. Голландские офицеры фотографировались с головорезами ополчения Ратко Младича, поднимающими бокалы шампанского, прежде чем бросили беззащитное мусульманское население на произвол легко предсказуемой судьбы.

Те из нас, кто протестовал против этой резни мусульман Европы, также вынуждены отметить возмутительный случай, полагаю, новейшего предательства со стороны голландского государства. 1 октября, после предварительной утечки в прессу информации о своих намерениях, христианско-демократическое правительство Яна Петера Балкененде заявило, что не может далее обеспечивать безопасность Айаан Хирси Али.

Вкратце напоминаю, что Хирси Али, бежавшая из родного Сомали от женского обрезания, насильственного брака и гражданской войны, была членом парламента Нидерландов. Она вместе с Тео ван Гогом работала над фильмом «Покорность», вскрывшим жестокое обращение с мусульманскими иммигрантками, живущими в Голландии. Ван Гог был убит на улице Амстердама в ноябре 2004 года — из приколотой ножом к его телу записки стало ясно, что следующей жертвой должна стать Хирси Али. Ее, помещенную под защиту властей после жалоб соседей на то, что она создает угрозу их безопасности, сначала выселили из дома, а потом предприняли грубую попытку лишить гражданства. Не желая больше оставаться в стране, Хирси Али перебралась в Соединенные Штаты, где ей предложили место в Американском институте предпринимательства в Вашингтоне, округ Колумбия, и где голландское правительство обязалось продолжать обеспечивать ее безопасность. Именно это обещание оно не считает для себя далее возможным исполнять. Мнимым предлогом отказа послужила цена в 2 миллиона евро (не так много для государства) или иногда несколько выше, если Хирси Али необходимо куда-то выехать.

Дебаты в голландском парламенте по этому вопросу пройдут до конца недели, и я надеюсь услышать голоса людей, не считающих это «внутренним делом» Нидерландов. Если перед лицом более чем реальных угроз со стороны исламистских эскадронов смерти можно оставить незащищенной видного избранного политика западной страны, то какова цена всей нашей болтовне о «не попустительстве террористам»? В особенности постыдно безответственное решение голландского правительства сообщить этим эскадронам смерти, даже не уведомив Хирси Али, что с указанного дня она будет беззащитной и легкой добычей. (Чтобы невольно не усилить этого прискорбного впечатления, позвольте мне сразу добавить, что в настоящее время Хирси Али находится в Соединенных Штатах под неусыпной охраной.)

Если в Голландии возьмут верх узость и ограниченность, то считаю, что мы в Америке должны сами с радостью взять ответственность на себя. Айаан Хирси Али сделалась символом борьбы множества женщин мусульманского мира против гендерного апартеида, убийств «за честь семьи», женского обрезания и других ужасов клерикальной репрессий. Она стала четким и смелым голосом протеста против продолжающегося наступления на нашу цивилизацию, которое ведут те же силы исламистов. Ее опубликованные недавно воспоминания «Неверная» (настоятельно мною рекомендуемые, и к изданию которых в мягкой обложке, должен признаться, я написал предисловие) представляют собой рассказ о чрезвычайно трудном пути от подобия рабства к полному психическому и интеллектуальному освобождению от теократии. Этот путь мы, в том числе ради нас самих, должны быть готовы помочь пройти и другим.

Некоторое время безопасность Хирси Али в Америке обеспечивало элитное голландское подразделение, отвечающее за охрану голландской королевской семьи и политиков. Оно было отозвано по вполне обоснованному требованию властей США, чей закон не дает права иностранным полицейским действовать на американской территории. Охрану передали субподрядчикам, и до недавнего времени она финансировалась Гаагой. И если Гаага откажется платить, неужели администрация «борьбы с терроризмом» не проявит заинтересованности в защите жизни женщины, ставшей одним из самых заклятых врагов и одной самых известных мишеней террористов? Хирси Али предоставлено право на постоянное проживание в Соединенных Штатах, и, полагаю, она пожелает стать гражданкой страны. Это большая честь. Будь она генеральным директором «Хейнекен» или президентом «Роял Датч Шелл» и угрожай ей во время пребывания на территории США смертельная опасность, у меня есть четкое ощущение, что силы правопорядка не потребовалось бы подталкивать к рассмотрению обеспечения ее безопасности в качестве высокоприоритетной задачи.

В крайнем случае потребуется создать траст или фонд по добровольной подписке и продолжать платить за безопасность Хирси Али таким образом. Возможно, кто-то из читателей этой колонки может внести пожертвование или знает того, кто собирается неразумно вложить в избирательную кампанию средства, которым могло бы найтись лучшее применение? Если это так, пожалуйста, следите за новостями и будьте готовы написать своему конгрессмену или уже сейчас послу Нидерландов. Постоянно приходится слышать, что мы слишком благополучны, и многие люди задаются вопросом, что они могут сделать для противостояния варварству и запугиванию. Итак, вот он — ваш шанс.

«Слэйт», 8 октября 2007 г.

Артур Шлезингер — придворный

Полет из Вашингтона в Амхерст, где президент выступил с посланием о «месте искусства в демократическом обществе» — речью, которую Артур Шлезингер своим мастерством отточил и сделал легкой для восприятия, стал последней зафиксированной Шлезингером в дневнике оказией, когда он разговаривал со своим героем Джоном Фицджеральдом Кеннеди:

«Мы болтали о воспоминаниях Эйзенхауэра о пути наверх. Президент сказал об их самодовольстве. „Видимо, он никогда не совершил ничего плохого“, — произнес он. „Когда мы будем писать мемуары об этой администрации, мы сделаем это по-другому“».

Дойдя до этого предложения, напечатанного примерно на 200-й странице, я был настолько поражен, что на мгновение отложил книгу. Понятно, дневниковая запись должна быть верна и себе, и дню создания, но ничто не говорило о том, что у Шлезингера шевельнулось устремление исправить ситуацию задним числом. Это похоже на то, как если бы он случайно споткнулся об истину, а потом поднялся и спокойно пошел дальше. И пусть у Шлезингера нет надоевшей легенды и образа «Камелота» (он пишет, что клише Теодора Уайта ему отвратительно), однако он без колебаний уподобляет приход Кеннеди к власти смене Плантагенетов Йорками — странная историческая аналогия и для периода Эйзенхауэра — Никсона, и предыдущего периода Кеннеди, — и еще тысячей других способов подчиняет свое достоинство историка ухваткам придворного и даже подхалима.

Тем не менее эти дневники на удивление хороши. Во-первых, они чрезвычайно поучительны, показывая (иногда непреднамеренно) убывающую отдачу группировки «Нового курса» в послевоенное время и период холодной войны. Во-вторых, в них присутствует юмор, и даже остроумие, зоркость к деталям и умение рассказать анекдот.

В первую очередь они показывают, насколько неточна и приблизительна наука управления государством. Здесь я хотел бы напомнить вам, как велеречиво Шлезингер писал о поведении Джона Кеннеди во время Карибского кризиса в «Тысяче дней»:

«Мир поразило это сочетание до такой степени блестяще контролируемой и бесподобно выверенной жесткости и сдержанности, воли, смелости и мудрости».

Однако откройте страницы этого дневника с записями за октябрь 1962 года, и обнаружите, как эта администрация лихорадочно импровизирует, как плохо ее снабжают информацией «разведывательные» службы, как она меняет решения и колеблется и с тревогой осознает, что мужлан Хрущев ее обставляет. Если кто и предстает спокойным и мудрым, а также умным, так это Аверелл Гарриман. Описывая более затяжную конфронтацию с диксикратами, выступавшими против зачисления Джеймса Мередита в Миссисипский университет, мемуарист Шлезингер показывает нам президента, столкнувшегося с политическими боссами себе под стать, как будто он сам был еще одним губернатором штата, пытающимся убедить других. (Кеннеди умел быть жестче, когда требовалось: Шлезингер был в комнате, когда лидер свободного мира упрекнул Мартина Лютера Кинга и А. Филипа Рэндольфа, что шериф «Булл» Коннор «сделал для гражданских прав больше многих других», а предлагаемый «Марш на Вашингтон» — попытка заставить его вести переговоры под дулом пистолета.)

Таким образом, мы еще раз убеждаемся, насколько каждодневные записи ценней попыток обобщений задним числом и величественных панорам или теорий. Полагаю, Шлезингер не желал, чтобы его предыдущий герой Эдлай Стивенсон вошел в историю как тщеславный, слабый и самовлюбленный тип, но именно такое впечатление неминуемо возникает после прочтения ряда метких миниатюрных зарисовок о мимолетных встречах. И как у кого-то хватает самонадеянности утверждать, что война в Индокитае была войной Джонсона, а не Кеннеди, когда Шлезингер пишет о том, что в декабре 1963 года Джон Кеннеди все еще придерживался «прежних взглядов» и спрашивал Майка Форрестола: «Не думаете ли вы, что ситуация во Вьетнаме безнадежнее, чем когда-либо прежде?»

Немного сбавим масштаб величия: действительно ли Исайя Берлин назвал Эванджелин Брюс «страшной занудой»? (Если так, здесь звонит колокол по десятилетиям «особых отношений» джорджтаунской элиты.) И действительно ли Шлезингер и Бобби Кеннеди «устроили шутливое соперничество» за восхитительную Мэрилин Монро после вечера в мае 1962 года в Мэдисон-сквер-гарден по случаю дня рождения Джона Кеннеди? Есть какая-то беззастенчивая наивность в том, как Шлезингер фиксирует его подвиги Галахада — сегодня печально известные и не столько затушевываемые, сколько не замечаемые. Однако не говорится о резком ухудшении состояния здоровья и брака Кеннеди, а Джудит Кемпбелл Экснер упомянута лишь раз.

Полностью этого не объясняет ни партийность, ни простодушие. По мере того, как дневниковые записи продолжаются, американская политика научается как-то жить без Кеннеди, а Шлезингер научается видеть насквозь отдельных демократов и даже определенных насельников Белого дома. Не прочтя увлекательных страниц о выборах 1980 года, никогда бы не заподозрил, насколько Шлезингер и его круг презирали Джимми Картера и надеялись, в сущности, на избрание Рональда Рейгана. (Оказывается, Джордж Макговерн и все члены его семьи в 1976 году проголосовали за Джеральда Форда, лишь бы не допустить ужасного Картера в Белый дом. В 1980 году сам Шлезингер был за безмозглого христианского фундаменталиста Джона Андерсона — за кого угодно, только не за деревенщину из Плейнс, штат Джорджия, и его ужасного подручного Бжезинского.)

Надо признать, большая часть всего этого доносится до нас сквозь завесу томительной пурги обедов и коктейлей в «Ле Кирк», «Сенчури клаб» и Совете по международным отношениям с летящей в глаза снежной крупой из ван ден Хювелов, Плимптонов, Стайронов и Мейлеров. На каждом шагу Шлезингер встречает человека не привычного милого круга, а кого-то вроде Мика Джаггера или Эбби Хоффмана и издает псевдостарческий возглас изумления, что подобные люди еще ходят и говорят, однако еще одним Генри Ченноном я бы его никогда не назвал. Лучшая многосерийная шутка — а подобная есть у каждого хорошего автора дневника — начинается с переездом весной 1980 года на Манхэттен, прямо под бок Шлезингера, Ричарда Никсона, привнося комизма и нейтрализуя желчную горечь от провала гротескной кампании Тедди Кеннеди против Картера. Вот фрагмент одной из таких записей:

«Совсем немного из наблюдений [за Никсоном]… хотя я и отдергиваю шторы рано утром, часов около 7, огонь в его камине обычно уже горит. Чтобы вы не слишком прониклись к нему почтением за столь ранний подъем, замечу, что Никсоны обедают, кажется, около 6, в час или за час до того, как мы выпиваем предобеденный аперитив, и к 9 дом, как правило, уже погружен в темноту. Детское по меркам Нью-Йорка время».

К кампании Кеннеди Шлезингер написал антибиографию Никсона для выборов 1960 года, придя к выводу:

«…что тот был самым большим дерьмом в американской политике XX века („XX век“ здесь чисто научная осмотрительность, в данный момент не могу припомнить никого, кто и в XIX веке вполне соответствовал Никсону в ханжестве и убожестве)».

Он совершенно справедливо возмущается тем, как Никсон «завершил» участие США в войне во Вьетнаме в 1972 году, на условиях, не лучших, чем были возможны в 1969 году, но после ужасных потерь. При всем при том на лукавого пособника Никсона Шлезингер не может навалиться. Генри Киссинджер постоянно призывается как социальный партнер, гость к обеду и общепринятый мудрец. В одной из записей за 1982 год Шлезингер рассыпается перед ним в комплиментах за мемуары и придание человечности образу Никсона. Забавно, что Киссинджер возражает и говорит, что считает Никсона отвратительным манипулятором. Опять же, не очевидно, что Шлезингер понимает, как ирония сотоварища по клубу президентских лизоблюдов идет и на его счет. Далее в разговоре всплывает вполне заслуживающий пересказа анекдот. На похоронах Анвара Садата Форд выразил отвращение поведением Никсона и сказал Киссинджеру: «Порой мне жаль, что я простил этого сукина сына». Кто бы мог подумать, что в своих мемуарах Шлезингер будет так превозносить пресную администрацию Форда?

Разочаровывает и отсутствие злости. Подобно Уиллу Роджерсу Шлезингер никогда, кажется, не встречал человека, о котором не мог бы сказать доброго слова. (Должен признаться в заинтересованности и сказать, что фигурирую в его коротком «списке врагов», куда также входят Гор Видал, Конор Круз О’Брайен, Джоан Дидион и Джон Грегори Данн. Он очень добродушен и снисходителен к каждому из нас, кроме Дидион, однако, встретившись, прощает и ее, обнаруживая в ней неожиданные качества.) Такая любезность возможно и замечательна, но воистину все несколько притупляет. В самом деле, благовоспитанность Шлезингера почти мазохистская. О Видале он пишет: «По крайней мере, он меня знает, что дает ему законное право на меня нападать». Большего самоуничижения и не представить, однако можно попросить добавить в мартини немного джина.

Подобно Фабрицио из «Пармской обители», так и не понявшему, присутствовал ли он при битве при Ватерлоо или нет, Шлезингер дает нам слабое освещение событий, участником которых был. Он не упоминает об участии в работе Конгресса за свободу культуры, финансируемого ЦРУ, и участии в известном конфликте с тайным финансированием журнала «Энкаунтер». (Это представляется мне несколько скандальным.) В скупом отчете о президентской кампании-1956 он даже не касается Суэцкого кризиса и венгерской революции. Нет никаких записей и о 22 ноября 1963 года, а в Чикаго на национальном съезде демократической партии 1968 года он ограничивается записью, что после множества попыток ему наконец-то удалось дозвониться до Тедди Кеннеди. Это, должно быть, казалось важным в то время, хотя последующие замечания сенатора едва ли стоили фиксации.

Осуждая Гарримана за поддержку ненавистного Картера, Шлезингер совершает еще одно случайное саморазоблачающее признание и пишет:

«Мне известна его любовь быть рядом с президентами-демократами и с потенциальными победителями, но в 88 уже не стоит лезть из кожи вон, чтобы сохранить хорошие отношения с властью».

В тот момент Шлезингеру было 72. К тому времени, когда ему исполнился 81, он был готов выставить себя на публичное помешище и заявить в клятвенных показаниях перед Конгрессом в защиту Билла Клинтона, что «джентльмен никогда не говорит правды о своей сексуальной жизни». Клинтон никоим образом не подпадал под определение джентльмена и лгал не о сексе (что делается для защиты репутации женщины), а о женщинах (что делалось, чтобы опорочить их, а защищать исключительно себя). Интересно, но дневники показывают, что в частном порядке Шлезингер догадался об отвратительной лжи Клинтона, однако это не помешало ему избрать откровенно узкопартийную линию поведения или сетовать в дневнике, что они его недостаточно часто приглашали в Белый дом к Клинтонам.

В сентиментальной записи, сделанной на Рождество 1983 года, он размышляет, что, если бы не дети, мог бы написать больше книг, но о своем выборе не жалеет. Тоска трогательная, но это самообман: книги Шлезингера могли бы быть не только многочисленнее, но и лучше (как мы знаем по качеству «Эпохи Джексона» и «Разобщения Америки»), не растрать он столько времени и энергии на исполнение обязанностей светского человека и неверную роль valet du pouvoir[169].

«Атлантик», декабрь 2007 г.

Пол Скотт[170]: секрет Виктории[171]

В отличие от заката римской предшественницы, теорий о причинах падения Британской империи не так много. При всем при том одна микротеория неизменно казалась мне привлекательнее любого глобального объяснения. И связана она с Индией. В первые века британского владычества на субконтиненте люди Ост-Индской компании в большей или меньшей степени рисковали. Создавали и теряли репутации, учреждали или разрушали региональные владения, а результатом их масштабных спекуляций становились барыши, или банкротства, или (как с Уорреном Гастингсом) и то и другое. Попутно они осмеливались перенимать обычаи страны, немного осваивать ее язык и приобретать вкус к «туземной» еде, однако — строго между нами — блюли строгую осмотрительность в общении с местными женщинами. Эти деликатные вопросы решались, но исключительно с самыми щепетильными предосторожностями.

Так британцы выработали своеобразный модус вивенди, продлившийся вплоть до травмирующего 1857 года: первого индийского вооруженного восстания (поднятого теми, кому сами колонизаторы вручили винтовки и обучили военному делу, а потому и по сей день именуемого «мятежом»). И на смену веселью и деловому авантюризму «Компании Джона», как ласково прозвали стародавний рэкет, пришли суровые морально-этические нормы прямого правления из Лондона. А в его обозе тянулась ужасающая мемсаиб: жена, компаньонка и помощница офицера, районного начальника, чиновника или судьи. Ни хорошенькой горничной, ни сговорчивой кухарки она не желала терпеть. Хуже того, ее саму требовалась оборонять от наглых или щупающих взглядов местных. Для защиты белых женщин британцы отгородились от тех, кем правили, стеной. Создали военные городки, жестко очертив на картах их границы. Построили загородные клубы и англиканские церкви, куда под строгим эскортом могли, не подвергаясь опасности, ходить леди. Придумали и красноречивое слово — «гули-гули» — обозначающее и объясняющее многочисленных детей и, само собой, взрослых, чья внешность выдавала присутствие английских папаш и индийских мамаш или (еще возмутительней) наоборот. Постепенно британцы замкнулись в частном непроницаемом и гнетущем мирке, где, в конце концов, могли бы, подобно рассерженному полицейскому Рональду Меррику из «Дня скорпиона», второго тома «Раджийского квартета» Пола Скотта, сказать: «Мы этой страной больше не правим. Мы над ней председательствуем».

Согласно этой анекдотичной теории, упадок британского колониального правления в Индии можно приписать коварному влиянию дамы, необходимости для кавалера ее защищать и, следовательно, ограждать (забором), а в соответствующих случаях биться за ее честь и с исключительной жестокостью наказывать всякого, посмевшего на нее покуситься. И, как мы не без интереса можем отметить, для вскрытия эротической двойственности империи потребовался один английский гомосексуалист и один английский бисексуал. «В конце концов, — произносит в романе Э. М. Форстера „Поездка в Индию“ районный налоговый инспектор Тертон, — именно наши женщины все тут усложняют». И Пол Скотт признавал, что ему не оставалось практически ничего другого, как следовать проторенной Форстером дорогой.

Слово «дорога» я употребляю с осторожностью, ибо сеть железных дорог (наряду с образовательной системой лорда Маколея) была самым долгоиграющим достижением британского колониального правления в Индии: символом дарованного нации единения и пунктуальности, с предельной гордостью выставляемым напоказ, а также скорейшим способом аннексии индийского капитала и доставки его в порты Бомбея, Мадраса, Калькутты для подпитки английской промышленной революции. Индийские железные дороги стали гвоздем фильма «Станция Бховани» по мотивам одного из самых захватывающих англо-индийских романов Джона Мастерса, и порождаемые ими образы, кажется, угнетали Пола Скотта. По словам блестящего биографа Скотта Хилари Сперлинг, чье предисловие к этому прекрасному двухтомнику издательства «Эвримен» само по себе жемчужина, Скотт чувствовал, что «Форстер грозно наезжает на литературу об Индии, как поезд на конечную станцию, дальше которой критики не позволят двинуться больше ни одному романисту». И когда Скотт намеренно выбрал в качестве центрального события изнасилование — как некогда Форстер в «Поездке в Индию», — нам становится ясно, что он решился все-таки принять вызов и превзойти соперника. Выражаясь языком «культурологии», сделал он это, исследуя взаимоотношений рас, классов и полов, как в свое время, не забывая и про политику, в «Днях в Бирме» пытался Оруэлл.

В конце тетралогии Скотта (роман «Дележ добычи») мы встречаем некоего капитана Первиса, выразителя нового бесцеремонного британского консенсуса в отношении Индии, сложившегося после войны и состоящего в том, что она была и остается:

«…истощимым активом, местом, безвозвратно разоренным общими усилиями консервативного и традиционалистского населения и бездеятельных, упертых и крайне безграмотных администраторов, элитных бюрократов, настолько оторванных от подлинного социального и экономического мышления хотя бы последнего столетия, что воистину остается лишь удивляться, откуда они взялись… Сейчас для нас самое главное — сбыть ее с рук первому, кто готов за нее хоть что-то дать, прежде чем она станет непосильным бременем».

Несомненно, отчасти это и взгляды самого Скотта, или взгляды того времени, когда он был либерально настроенным молодым офицером и наблюдал за сменой декораций после поражения Японии и до раздела добычи на Индию и Пакистан. Очевидно, для британцев это было самое время уйти. Все же последний поезд в 1947 году оказался остановлен в пустыне индуистской толпой, вытянувшей из вагона и прямо на рельсах забившей мусульманина до смерти. Поезд трогается, увозя прочь от мучительной сцены штат британских чиновников. Внимавший рационалистической болтовне Первиса и сам конфликтовавший с властями сержант Гай Перрон (в чьем образе, полагаю, мы видим Скотта), неприятно поражен, глядя, как счастливо улепетывают бывшие правители, и в извивах уносящего их всех поезда ему чудится нечто отвратительно «скользкое и увертливое». Начавшаяся вслед за этим ужасающая кровавая бойня раздела творилась преимущественно на вокзалах и в поездах, однако к тому времени англичане могли утверждать, что не обагряют, а умывают руки.

Эпопея Скотта об Индии, в действительности представляющая собой пенталогию, венчаемую романом «Остаться до конца», напряженнее и прекраснее работы Форстера осознанием того, что свои пределы есть и у фабианского утилитаризма. В романах наличествует и историческая ирония, поскольку есть понимание того, что британцы оставались слишком долго и ушли слишком быстро. День, когда стало ясно, что игра закончена, это тот самый день, который до сих пор знает каждый индиец: 13 апреля 1919 года. Обезумев после доклада о нападении толпы (да, это должно было произойти) на англичанку, бригадный генерал Реджинальд Дайер приказал своим солдатам открыть огонь по демонстрации мирных жителей на площади города Амритсара в Северной Индии. Это событие стало Бостонской бойней или Сражениями при Лексингтоне и Конкорде индийской революции. С этого момента вопрос стоял уже не о том, уйдут ли британцы, а только когда. Скотт настолько хорошо это понимает, что делает название той площади Амритсара — Джаллианвала- багх — тотемом, который повторяется на протяжении всех книг.

Однако остается еще вопрос, если хотите, этикета. Как именно должно себя повести, когда вы уйти хотите и знаете, что уйти вам необходимо, но не желаете делать этого в непристойной спешке? Более того, как вам вести себя, когда на господство в Азии неожиданно предъявляет претензии японский империализм, а значит, британское правление завершится не приходом к власти подготовленных англичанами индийских демократов и либералов, а «Великой сферой процветания» Хирохито? С этими проблемами Форстер никогда не сталкивался. (Его поездка в Индию, ставшая источником вдохновения для знакового романа, произошла за несколько лет до бойни в Амритсаре.) Повествование Скотта начинается в тот самый день 1942 года, когда англичане совершили гротескную ошибку, без консультаций объявив войну от имени Индии, а Махатма Ганди заявил, что они должны «уйти из Индии», предоставив ее «Богу или анархии» (несколько ложная антитеза в условиях эскалации индуистско-мусульманского братоубийства). Разочарованная неспособностью Ганди принять японскую угрозу всерьез, пожилая леди Эдвина Крейн, инспектор миссионерских школ, снимает со стены его портрет, обнажая

«бледное вытянутое в длину прямоугольное пятно, единственное оставшееся у мисс Крейн напоминание о портрете Махатмы в очках и с улыбкой на лице, портрете человека, веру в которого она утратила, отдав ее мистеру Неру и мистеру Раджгопалачари, ясно осознававшим разницу тираний, а потому во избежание порабощения и с целью сопротивления тоталитарной предпочитавшим, по-видимому, еще некоторое время сносить имперскую».

И, разумеется, именно пытающуюся помочь мисс Крейн жестоко избивают мятежники. И, разумеется, именно нескладная девушка Дафна Мэннерс, зашедшая настолько далеко в попрании условностей, что связалась с индийским парнем, во время того же мятежа подвергается групповому изнасилованию. Адела Куэстед в «Поездке в Индию» делает истеричное и голословное заявление о произошедшем в Марабарских пещерах, но Дафна до такой степени стремится защитить своего прекрасного индийского любовника, что отказывается дать показания против реальных насильников, наткнувшихся на них, когда они лежали вместе. А любовника, обвиненного в изнасиловании и посаженного в тюрьму, самого насилует Рональд Меррик во время допроса. Форстер даже не осмеливался притязать на подобный уровень сложности или фактически реализма.

Запутанные последствия небольшой, но мучительной несправедливости дают Скотту возможность проверить на прочность всю ткань гниющей Британской Индии. Постепенно мы приходим к пониманию, что англичане предали собственное обещание — беспристрастного, сплачивающего и модернизирующего правления — и прибегают к тактике «разделяй и властвуй». Лучше всего ее описывает бойфренд Дафны Гари Кумар, который замечает:

«Англичане теперь сильно рассчитывают на то, что раскол в индийских политических кругах поможет им продержаться у власти по крайней мере до конца войны, а может, и дольше… Мусульман они предпочитают индусам (потому что усматривают больше сродства между Богом и Аллахом, чем между Богом и Брахмой) и расположены к индийским раджам, они готовы умиляться на неприкасаемых и обожать крестьян, для которых всякая власть все равно что бог»[172].

Несчастная Дафна видит, где все пошло наперекосяк не столько политически, сколько интуитивно:

«Когда-то, возможно, тут действовала не только физическая, но и какая-то моральная сила. Но моральный элемент прогорк. Уже давно. И это отразилось у нас на лицах. На женских лицах это выглядит хуже, чем на мужских, потому что сознание физического превосходства женщинам не свойственно. Белый мужчина в Индии может ощущать свое физическое превосходство, не чувствуя, что перестал быть мужчиной. А что происходит с женщиной, если она постоянно твердит себе, что 99 % мужчин, которых она каждый день видит, — вообще не мужчины, а особи какого-то низшего вида животных, чей отличительный признак — цвет кожи?»[173]

Двоюродная бабушка Дафны, леди Этель Мэннерс, вдова бывшего генерал-губернатора, вне себя из-за поспешного договора о разделении страны лорда Маунтбеттена:

«Создание Пакистана — это итог и венец всех наших неудач. Это невыносимо… Единственным нашим оправданием за двести лет владычества было объединение страны. А мы раскололи сложную нацию надвое»[174].

«Раджийский квартет», как позволяют увидеть эти отрывки, не столько об Индии, сколько о британцах. А чтобы понять то, как они предали свою миссию на субконтиненте, необходимо понять то, как, по словам Скотта, «в Ранпуре, и в местах, подобных Ранпуру, британцы действительно дошли до последней черты».

«Атлантик», январь/февраль 2008 г.

Дело против Хиллари Клинтон

На прошлой неделе, после того как я увидел в заголовке статьи о жизни, отмеченной настоящим свершением, имя «Хиллари», где-то на заднем фоне сознания промелькнула мысль. И в итоге мне удалось припомнить, как однажды о двух Хиллари говорили вместе. В апреле 1995 года в Непале, в ходе поездки доброй воли первой леди по Азии — банальном путешествии, теперь выдаваемом ею за часть своего внешнеполитического «опыта», — госпожу Клинтон кратко представили покойному сэру Эдмунду Хиллари, первовосходителю Эвереста. Она, всегда готовая извлечь выгоду из момента, объявила, что на самом деле мать назвала ее в честь этого известного и бесстрашного исследователя. Заявление сработало достаточно хорошо, и его повторили на других остановках, и даже почти десять лет спустя в мемуарах Билла Клинтона, как еще один пример нахрапистой традиции раскрутки младшего сенатора из Нью-Йорка.

Сенатор Клинтон родилась в 1947 году, а сэр Эдмунд Хиллари с коллегой Тэнцингом Норгеем взошли на Эверест не ранее 1953 года, так что история была явной неправдой и в итоге не выдержала проверки. Примерно в таком роде и выразилась Дженнифер Хэнли, пресс-секретарь сенатора Клинтон, в своем заявлении в октябре 2006 года, признав, что рассказ не соответствует действительности, но тем не менее очарователен: «От себя могла бы лишь добавить — это была милая семейная легенда, которую мать рассказала, чтобы воодушевить дочь на свершения. Великие свершения, я должна добавить».

Отлично. Другими словами, история была придумана и оставалась в ходу долго после того, как Сэр Эдмунд стал приносящей дивиденды знаменитостью, однако теперь ее полезность исчерпана, и в ее ложности можно благополучно обвинить мамочку. И тем не менее сводима ли вся сага Клинтон только и исключительно к этому? И нет ли в ней чего посерьезнее? Для сенатора Клинтон правдиво то, что подтверждает миф о ее устремлениях и «величии» (иначе говоря, непомерных амбициях) и перестает быть правдой только тогда, когда уже не может служить этой раздутой цели. И предполагается, мы все должны аплодировать мастерству и беззастенчивой браваде, с которой это утверждается. На нью-гемпширских праймериз 1992 года Клинтон сознательно лгала о необузданной сексуальной жизни мужа и сделала его своим вечным должником. Теперь это считается и печатно признается стопроцентно умным ходом с ее стороны. На партийной предвыборной конференции в Айове в 2008 году Клинтон оказал ответную услугу, поведав великую неправду о своем отношении к войне в Ираке, ложно утверждая, что с самого начала был против вторжения. Теперь это считается и печатно признается стопроцентно тактической ошибкой с его стороны: слишком рьяной попыткой помочь супруге. Сейчас счастливая пара соединилась в одинаково лживых утверждениях о том, что и когда они думали об Ираке. Что необходимо предпринять, чтобы развеять это дешевое мелкое колдовство, разбудить нас и заставить понять, какого черта мы делаем семейную драму — опять же Клинтонов — центром нашей политики?

Что еще необходимо забыть или упустить из виду, чтобы нам захотелось увидеть, как этот неработоспособный клан еще раз займет Белый дом, и снова откроет кампанию сбора пожертвований, сдавая в аренду спальню Линкольна, и начнет использовать Овальный кабинет как массажный салон? Прежде всего, необходимо забыть, что случилось с теми, кто тогда пожаловался или сказал правду. Люди, стремящиеся показать, насколько они взрослые и невозмутимые, часто говорят, что единственное, за что Клинтон навлек на себя попытку импичмента, была ложь о сексе. В действительности это неправда. То, о чем он на самом деле лгал и лжесвидетельствовал, за что в том числе был лишен адвокатской лицензии, были женщины. И это была безостановочная кампания клеветы, поддерживаемая частными детективами[175] (простите за выражение) и госслужащими, против женщин, которые, как я считаю, говорили правду. По моему мнению, правду говорили Дженнифер Флауэрс, и Моника Левински, и Кэтлин Вилли, и не забудем о Джуэните Броуддрик, женщине, утверждающей, что Билл Клинтон ее изнасиловал. (Обо всей подоплеке этого дела смотрите главу «В Овальном кабинете насильник?» моей книги «Никому не позволено лгать» [No One Left to Lie To]. Могу скромно заметить, что из легендарной команды «быстрого реагирования» Клинтона эту работу никто никогда не оспаривал.) И тем не менее все мы постоянно читаем о чете Клинтонов, включая женскую половину, содействовавшую эскалации клеветы на своих сестер, с которыми безобразно обошлись, как об изрядных экспертах по женским «проблемам».

Также много говорится о том, как ужасное совместное пребывание в резиденции президента было хорошей школой того, что называют «опытом» презираемой и постоянно обманываемой жены. Что ж, важнейший «опыт» состоял во всеобъемлющем приведении в беспорядок учреждений здравоохранения в стране, их значительном ухудшении и поощрении самого скверного варианта в виде так называемых организаций медицинского обеспечения, сочетающих максимум капиталистического вымогательства с максимумом социалистического бюрократизма. Сей плачевный итог, прощенный по непонятной мне причине, был личной виной женщины, теперь, кажется, считающей, что это дает ей право на президентство. Но был и другой «опыт», на сей раз совместный, являющийся еще более важным.

В ходе сенатских дебатов о вторжении в Ирак сенатор Клинтон широко использовала свои знания и «опыт» для утверждения о том, что Саддам Хуссейн, разумеется, представлял угрозу. Она практически не оспаривала занятую администрацией Буша позицию, подчеркнув, что и ее муж, и Альберт Гор, находясь у власти, говорили о том, что новое и решающее столкновение с баасистским режимом более или менее неизбежно. А теперь не так важно, согласны ли вы с ней в этом или нет (что до меня, то я в данном случае согласен и тогда и сейчас). Важно, что с тех пор она изменила позицию и с помощью мужа пыталась заставить людей забыть, что когда-то ее разделяла. И это по серьезному вопросу национальной чести и безопасности, и ради сиюминутной конъюнктуры предвыборной конференции в Айове. Достаточно ли одного этого, чтобы исключить ее из рассмотрения? Плюющая на правду, готовая использовать административный ресурс и грубо клевещущая на неудобных свидетелей, безнадежная в здравоохранении, безответственная и непостоянная в вопросах национальной безопасности. Дело против Хиллари Клинтон, как кандидата в президенты, ясно как день. Конечно, всем этим соображениям вы можете предпочесть мнение, недавно сделавшееся модным и куда весомее представленное в средствах массовой информации, что если, после всего, что она для нас сделала, мы оценим ее недостаточно высоко, она может заплакать.

«Слэйт», 14 января 2008 г.

Небылица Тузлы

Наказание сенатора Клинтон за вопиющее, истеричное, повторяющееся, патологическое вранье о визите в Боснию должно быть куда тяжелее уже постигшего и воспоследовать не только за само вранье как таковое. Есть два вида намеренного и заранее обдуманного обмана, общеизвестные как «злоумышленное введение в заблуждение» и «сокрытие истины». (Ни тот, ни другой не покрываются дополнительным лживым доводом об «оговорке».) Первый состоит в том, что в данном случае бросается в глаза: представление фиктивного или заведомо ложного отчета о событиях. Однако второй, и часто более серьезный, означает, что лжец также пытался сокрыть или затемнить то, что фактически есть истина. Давайте посмотрим, как сенатору Клинтон удалось совершить оба эти преступления против правды и порядочности, соперничая (если не превзойдя) с тем клятвопреступным карьеристом, лишенным адвокатской лицензии, коим является ее муж и наставник.

Помню свое прибытие в аэропорт Сараево летом 1992 года после мучительного полета на ооновском самолете с грузом гуманитарной помощи, который, уклоняясь от огня сербских зениток, был вынужден заходить на посадку «спиралью». Когда я, пригнувшись, бежал к терминалу, мина разорвалась так близко от меня, как мне меньше всего когда-либо хотелось. Тот зловещий звук я помню до сих пор. Как и шок, который испытал, увидев цивилизованный и мультикультурный европейский город, который круглые сутки обстреливало религиозно-этническое ополчение под командованием фашистских варваров. Даже в те времена я не был сторонником кандидатуры Клинтона, но должен признать, что многих боснийцев вдохновило данное в то страшное лето Биллом Клинтоном обещание отказаться от лицемерного и подлого нейтралитета, которого придерживался режим Джорджа Буша/Джеймса Бейкера и выступить в защиту жертв этнической чистки.

Я неспроста вспоминаю два этих момента. В первую очередь (не отрицаю, кстати, что впоследствии не узнал одно здание в Сараево на серии фотографий) могу вам с полной уверенностью заявить, что не переживший подобного в аэропорту не способен вообразить, что это такое. Тем не менее сенатор Клинтон продолжает повторять абсурдное утверждение, что стояла под огнем противника вместе с шестнадцатилетней в то время дочерью и концертной бригадой Объединенной службы организации досуга войск, невозмутимо и самовлюбленно настаивая, что она не ушла из-под снайперского огня, чтобы оправдать оказанное моральное доверие и, возможно, приобрести будущий «опыт» национальной безопасности. Это должно означать либо (а) Клинтон лжет неосознанно или бездумно; или (б) Клинтон в плену фантазий иллюзорного прошлого; либо (с) и то и другое вместе. Любое из вышеперечисленного означало бы непригодность на пост президента Соединенных Штатов.

Тем не менее это всего лишь подчеркивание ютьюбовской версии событий и факторов фарса, глупости (или со стороны Вульфсона Говарда — на ваш выбор) этой истории. Однако исторический, а не личный фактор состоит в том, что надо держать ухо востро. Обратите внимание на дату визита сенатора Клинтон в Тузлу. Она приехала туда в марте 1996 г. К этому времени критический и трагический этап войны в Боснии фактически завершился (как и большая часть первого срока ее мужа). Но что произошло за это время? Что произошло, в частности, с обещанием 1992 года администрации Клинтона пресечь геноцид в Боснии?

«Слэйт», 31 марта 2008 г.

В. С. Найпол: жестокий и странный[176]

Перечитывая недавно «Тайну прибытия» — почти общепризнанный шедевр сэра Видья Найпола, — я вновь поразился захватывающему дух вниманию писателя к деталям. В романе, настолько явственно автобиографическом, что его едва можно отнести к беллетристике, он описывает окружающую обстановку и атмосферу своего дома в долине Солсбери в Уилтшире и множество разительных контрастов — и удивительных сравнений — с родным Тринидадом. Мы узнаём судьбы и характеры всех работников и слуг поместья, неотъемлемой частью которого является коттедж автора, и когда мы знакомимся с другими взятыми из жизни персонажами, такими как романист Энтони Пауэлл и арендодатель Найпола, анахорет и последний наследник 1920-х годов Стивен Теннант, не предпринимается даже попытки маскировки, многие из персонажей выведены под настоящими именами. Я был настолько поглощен доскональным воссозданием сэром Видья мельчайших деталей Южной Англии, привычек и обычаев ее жителей, что едва не упустил очень важную подробность. В книге часто речь идет и о домашних делах рассказчика, и его ежедневных встречах с другими людьми. Однако из нее ясно, что он холостяк или, во всяком случае, живет один, в то время как на протяжении многих десятилетий и все время пребывания в графстве Уилтшир Найпол был женат на ныне покойной Патрисии Хейл.

Неблагодарное дело доискиваться, ранило ли ее подобное литературное пренебрежение (фактически вычеркивание). Вышедшая в свет поразительная (и поразительным образом разрешенная) биография Патрика Френча как раз в значительной мере и посвящена тому, как Найпол третировал жену, не только долгие годы пользуясь услугами проституток и живя с любовницей, но и постоянно унижая ее:

«Скорее всего, Видья подсознательно надеялся на то, что, если будет достаточно жесток с Пат, она уйдет. Брошенная в своей комнате в коттедже, она добросовестно вела учет оскорблениям… „Он не занимался со мной любовью с 1967 года [запись 1973 года]“. „Известно, я единственная из всех знакомых мне женщин, которая ничем не блещет. Ванесса пишет картины, жена Тристрама пишет картины, Антония, Мариголд Джонсон“… Даже в отсутствие мужа Пат угнетало чувство, что она его позорит. Съездив в Лондон посмотреть пьесу с Антонией, Фрэнсис и Джулиан Джебб, она пришла к выводу, что оправдала слова Видья: „Ты ведешь себя не как жена писателя. Ты ведешь себя как жена клерка, повышающая культурный уровень“».

И Найпол сам высокомерно вручил этот дневник Патрику Френчу. В 1982 году Ричард Локк попросил его написать нечто автобиографическое для возобновлявшегося журнала «Вэнити Фэйр». Его работа над идеей заставила жену сделать в дневнике следующую запись:

«Вчера вечером я упомянула о том, как он сообщил мне наутро следующего дня после нашего бракосочетания, что он на самом деле не хотел на мне жениться. Да, сказал он, и он хотел просить моего разрешения об этом написать… Кому, спросила я, понравится об этом читать? Я выдвинула обычную просьбу: беллетристика и комедия… Я страшно унижена. Но, кстати, это, может быть, целиком моя вина».

Невозможно не почувствовать жалости при чтении последних восьми слов, показательных, возможно, своеобразным мазохизмом или самоотречением. А если так, это вызвано космической холодностью мужа. Говоря с Френчем о том, как жена отреагировала на интервью с рассказом о годах «великого хождения по проституткам», он заявил с потрясающей бесцеремонностью:

«Вскоре после этого она снова заболела, говорят, рак может вернуться от сильного страдания и горя… Думаю, все ее рецидивы и все от этого. Ремиссия закончилась… Можно сказать, я убил ее. Можно сказать. У меня есть такое чувство».

Он полагал уместным, чтобы биограф сам смог прояснить эту недосказанность.

Я считаю приведение здесь столь крупного массива этого болезненного материала оправданным, поскольку он, несомненно, помогает нам понять то множество вытеснений и умолчаний, которое позволяло Найполу неизменно находить русла выражения своего опыта, как в художественной, так и в документальной прозе. Опираясь на эту обстоятельную и дельную биографию, можно сделать достаточно обоснованные предположения о сочетании тщательно сохраняемой внешней уверенности Найпола и наслоением под ней многочисленных — или, лучше сказать, разнообразных — комплексов. Френч дальновидно и умно берет первое предложение романа «Излучина реки»: «Мир таков, каков есть, в нем нет места людям ничтожным, людям, впавшим в ничтожество» — и, назвав его «внушающим ужас», выносит в заглавие книги.

Превращение Видьядхара Сураджпрасада сначала в юношу с Тринидада по кличке «Видо», затем в В. С. Найпола и, наконец, в сэра Видья много раз могло бы оборваться, и нельзя не ощутить презрения Найпола к любой слабости, сливающегося с убеждением, что именно это презрение позволило ему выжить. Оно слышится и в брошенной жене издевке о повышении «культурного уровня», и в еще одном квазиавтобиографическом романе «Дом для мистера Бисваса»:

«Презрение, бойкость, глубина, закрытость стали частью его натуры. Это привело к чувству неполноценности, погруженности в себя и длительному одиночеству. Но сделало его неуязвимым».

Возможно, тут не обошлось без влияния семьи: бедствующий индусский клан, вывезенный англичанами из Индии на Тринидад, со скорее чаемым, а не подкрепленным реальной традицией брахманизмом. После получения стипендии в Оксфорде он мог бы сломаться под гнетом изоляции и предрассудков, который Найпол, бродяжничая в Лондоне в те времена, когда черные и коричневые лица были еще довольно редки, ощутил на себе, возможно, даже острее. То, что он оказался способен все это преодолеть и стать в английском обществе фигурой и одним из признанных мастеров прозы, однозначно воспринималось им как лучшее подтверждение триумфа воли.

Тем не менее, кроме проблемы быть темнокожим в Великобритании у него возникла не столь очевидная проблема быть более светлокожим, чем большинство товарищей-тринидадцев. Френч демонстрирует понимание данного противоречия. Почти все индийцы на Тринидаде (и в других карибских и африканских странах, где есть индийская диаспора) в определенный момент невольно ощущали: (a) покровительство англичан и (б) угрозу слияния с черным большинством. В этом тигле формировался молодой Найпол, писавший из Оксфорда любимому отцу, журналисту и своему наставнику Сееперсаду Найполу, сообщая: «Я хочу стать первым в своей группе. Я должен показать этим людям, что я могу победить в их родном языке». Но это же позволяло Найполу свободно употреблять слово «ниггер» — вульгаризм, которому нет места в сколь-либо возвышенном или чутком лексиконе.

Здесь я испытываю потребность сказать пару слов в защиту Пола Теру. Прошло десять лет с момента выхода его книги «Тень сэра Видья», в которой (в ее тогдашней редакции) он описал бывшего друга «брюзгой, скрягой, подверженным вспышкам гнева, расово озабоченным». В то время многие критики назвали это завистливой вендеттой, а одного лишь давления адвокатов с угрозами подачи исков о клевете оказалось достаточно, чтобы Теру смягчил многие наблюдения, по прошествии времени кажущиеся преуменьшенными. «Я хотел написать о его жестокости по отношению к жене, безумном властвовании над любовницей на протяжении почти 25 лет, истерических припадках, депрессиях». Что ж, теперь это сделано и опубликовано издателем Найпола и при содействии его самого.