И все же…

Впрочем, шутка эта, какая ни есть, возможно, была на мой счет. Клайву Джеймсу прекрасно известно о колоссальной путанице и неуверенности в том, где какой Манн, или различиях между, скажем, Франкфуртской школой и Венским кружком, и отчасти ему хотелось показать — в итоге вполне убедительно, сколько времени потребовалось ему самому, чтобы минимально во всем этом разобраться. Для появления всеядного животного потребна определенная эволюция. Однажды я услышал, как в разговоре с Умберто Эко Сьюзен Зонтаг назвала эрудита «человеком, интересующимся всем и ничем в особенности». Подобное, возможно, несколько режущее слух и самодовольное определение тем не менее свидетельствует о том, что эрудиту — или всеядному существу — надлежит учиться быть избирательным.

Хотя при выборе героев Джеймс действует с размахом — от Коко Шанель до Чеслава Милоша, — он не очень посвящает нас в свой принцип отбора. Возможно, этот принцип сродни тому, который применял Исайя Берлин или редакторы старого «Партизан ревью». Чтобы заслужить его восхищение, надо на время проверки явить приверженность либеральным принципам. А для порицания сморозить такую чудовищную нелепицу, чтобы (перефразируя Оруэлла) повестись на нее мог лишь интеллектуал. Поэтому большинство кандидатов позаимствованы из тощей галереи XX века с сильным упором на его жуткую середину: кровожадные годы, когда, как выражается Джеймс в статье о Манесе Шпербере, «столкнулись лавины Европы». И даже те немногие, кого, как Гегеля и Пруста, миновала участь испить чашу сего приговора благодаря раннему рождению, представлены в отблеске его ретроспективы. Единственно возможным эпиграфом ко всей книге можно поставить слова итальянского прокурора Вирджинио Роньони, который без излишних карательных мер вел дело «Красных бригад» в 80-е годы: «Сколь бы ни была больна демократическая система, терроризм ее не исцеляет, а убивает. Демократия исцеляется лишь демократией».

Подобного рода банальность вряд ли привлечет массу интеллектуалов. В действительности она навевает скуку и отвращение столь многим из них, что они предпочитают трескучие оправдания насилия. А потому намерения Джеймса можно описать и как попытку апологии скучного и показа того, насколько жизнеспособны и красивы были разумные формулировки Раймона Арона в сравнении со всеохватными разглагольствованиями Жан-Поль Сартра, сбивающими с толку. Дело может показаться пустяковым — много ли надо отваги для защиты жизненно важного центра? — однако Джеймс при этом всячески стремится избежать центристских клише и максимально печется о стиле.

В статье «Как следует и как не следует писать о Ленине» Аласдер Макинтайр заявил, что один из самых непростительных исторических грехов — всепрощенчество. Не желая или не в силах представить себе ситуацию в 1905 или 1917 году, лучше придерживать свои наивные рассуждения при себе.

В целом Джеймс с задачей справился. Он понимает, почему Эрнст Юнгер, будучи немецким националистом, симпатизировал Гитлеру, а следовательно, видит, где Юнгер ошибался. Допускает, что харизма у Фиделя Кастро была, да сплыла. Не просто утверждает, что Лешек Колаковский оказался во многом прав в отношении Польши и коммунизма, но и пишет относительно его «Основных направлений марксизма»:

«[Крючок протягивается] от жизни самого Маркса до тех решающих лет после смерти Сталина, когда наваждение, подрастерявшее энергию после вычета своей кошмарной составляющей, уже демонстрирует признаки угасания, по меньшей мере в Европе».

Предложение ударное, особенно вторая часть, а заключительная часть о Европе (возможно, достаточно неуклюже притачанная) показывает, что Джеймс вернулся к aperçu[160] и подумал о нем в свете событий в Чили и Южной Африке.

Джеймс умеет найти и выделить броскую фразу. Наблюдение Альбера Камю из «Бунтующего человека» о «тиранах, произносящих монологи над миллионом одиночек» позволяет ему уместно поразмышлять о роли отчаянной скуки в аппарате тоталитаризма. Отдельные миниатюрные портреты фактически служат поводом для ремарок. Генрих Гейне дает возможность поговорить об ужасающем росте культа звезд. В рассказ об Уильяме Хэзлитте вкраплен отличный отрывок о важности (и редкости) великодушия литературных соперников с уместным упоминанием Одена и Йейтса. Размышление о Георге Кристофе Лихтенберге переходит в рассуждение о разочарованиях современной порнографии. А очерк, посвященный Ивлину Во, — в научное исследование об употреблении обособленных обстоятельств[161] (в том числе и Энтони Поуэллом).

Есть случайные повторы: Джеймс (чей отец, австралиец, погиб в войне на Тихом океане) трижды нападает на Гора Видала за убежденность в том, что Франклин Рузвельт намеренно спровоцировал Перл-Харбор, однако, говоря попутно о современных японских правых, называет их не как принято «ревизионистами», а куда лучше — «рецидивистами». Есть и курьезы: Джеймс упрекает Беатрис Поттер за сокрытие в «Повести о поросенке Блэнде» страшной правды о беконе, хотя любому школьнику известна воистину инфернальная безжалостность писательницы к человеку и другим хищникам, особенно в «Повести о мистере Тоде» и «Кролике Питере». Вспоминается острота Г. Л. Менкена: «Ангел-хранитель над его лбом не дает просочиться трюмным водам сознания из тайных дневников на публичную страницу». (В данном случае вполне простительно было бы слово «обычно».)

Стараясь воздать должное этой антологии, я рискую представить ее эклектичнее, чем она есть. Спроси Джеймса, где и когда ему хотелось родиться, он выбрал бы Центральную Европу первой трети XX века — безвозвратно канувшую вселенную богемных философских кафе, еврейских ученых и художников. Среди них Петер Альтенберг и Карл Краус, которым он завидует, ни на секунду, впрочем, не переставая задаваться вопросом (что должно и каждому из нас), а как бы с приходом нацистов повел бы себя сам. Еще один его золотой стандарт — русская и французская литературная оппозиция, приправленная горсточкой таких, как Робер Бразийак, чьи таланты привели их к неразрывной связи с хозяевами положения.

Объединяющий принцип сборника — феминизм. Он значим для Джеймса и сам по себе, и в качестве правомерной антитезы и отрицания идеологического мышления, ибо, «не признаваемый ни одной идеологией, феминизм взыскует беспристрастного суда». Джеймс прославляет и оплакивает участь Анны Ахматовой и Надежды Мандельштам — не пишет, к моему сожалению, о Розе Люксембург — и вызывает из забвения таких менее известных героинь, как Геда Ковали, Рикарда Хух и безупречную красу немецкой антифашистской подпольной группы «Белая роза» Софи Шолль. Книга посвящена и памяти Шолль, и ныне живущим Айаан Али Хирси, Аун Сан Су Чжи и Ингрид Бетанкур. Мужчины, плохо обращавшиеся, эксплуатировавшие или недостаточно ценившие женщин, неизменно удостаиваются рыцарственной порки, особенно несладко и по заслугам достается тут Райнеру Мария Рильке. И Джеймс явственно дает нам понять, насколько его исторические примеры современны и актуальны в свете наблюдаемых нами издевательств над женщинами, творимых нынешним исламистским тоталитаризмом.

Одно из привлекательнейших достоинств Джеймса-критика состоит в том, что он, кажется, и в самом деле любит хвалить людей. (Ранний сборник его стихов даже назывался «Письма поклонника».) Однако в своей щедрости он порой берет через край, а потому неубедителен: уместно ли так писать о Камю: «Боги пролили на него дождь успеха, но тот намочил лишь его плащ, но не его самого»? Или о Флобере: «Он искал в далеком прошлом, и поглядите! Нашел новый рассвет»?

Тем не менее многое можно простить человеку, способному начать абзац так: «Был ли Генрих Гейне Гретой Гарбо — вопрос спорный», или признаться, что годами без тени сомнения коверкал фамилию «Дега» и слово «эмпиреи». Вы разочаруетесь, если откроете «Культурную амнезию» в надежде отыскать лазейку в интеллектуалы, но, читая ее как повесть о пути самоучки в наставники, вы получите истинное удовольствие.

«Атлантик», апрель 2007 г.

Гертруда Белл — женщина, создавшая Ирак[162]

На обложке этой книги помещена эффектная фотография, сделанная в марте 1921 года, в последний день Каирской конференции по Ближнему Востоку. На фоне Сфинкса, верхом на верблюдах Гертруда Белл, а по бокам — Уинстон Черчилль и Т. Э. Лоуренс. Вид у нее уверенный и довольный, и, возможно, не только потому, что восседать на верблюде для нее привычнее, чем для большинства других, но и потому, что буквально пару часов назад она поспособствовала рождению новой страны, которая получит название Ирак.

Фотография особенно символична, поскольку немалую часть жизни Белл провела зажатой между Черчиллем и Лоуренсом. И если бы не одержимость Черчилля идеей отвратительной экспедиции союзников в Галлиполи, она, вероятнее всего, вышла бы замуж за молодого человека по имени Дик Даути-Уайли, геройски погибшего на этом засушливом и тернистом полуострове. А не победи турки в Галлиполи, англичанам не пришлось бы поднимать против них арабского восстания и вербовать штат идеалистически настроенных арабистов переменчивого нрава. И наконец, не окажись Черчилль в качестве послевоенного министра по делам колоний вынужденным создавать экономические системы и заниматься поиском арабских лидеров, которым Великобритания могла бы передать власть, не было бы Ирака.

Как пишет в этой волнующе содержательной книге Джорджина Хауэлл, все идеалистически настроенные арабисты из спешно сформированного британцами «Арабского бюро», были объективно принуждены лгать. Они знали, что обещания арабским племенам о предоставлении независимости после войны в обмен на союз против турок раздавались не для того, чтобы их выполнять. Как известно, эта нечестность сломила Лоуренса, впавшего в угрюмость, замкнувшегося в себе и сменившего фамилию на Шоу. Но не Гертруду Белл, понявшую, что какую-то часть обещаний удастся сдержать, и поспособствовавшую смене названия Месопотамия на Ирак.

Тут мы вновь сталкиваемся со старым вопросом: что именно превращает отдельных образцовейших представителей островитян в природных интернационалистов? Белл родилась на севере Англии в семье фабрикантов железных изделий, приверженцев либерализма и свободной торговли, и, хотя семейное предприятие сталкивалось с определенными трудностями, о деньгах ей никогда не приходилось беспокоиться. До 1914 года (война — единственный водораздел, значимый для ее поколения) она отчасти занималась тем, чем молодые девушки обычно не занимаются, скажем, альпийским горным туризмом и археологическими раскопками в пустыне, а отчасти тем, чего с учетом воспитания и склонностей ожидать можно было меньше всего, как, например, борьбой в рядах Антисуфражистской лиги. С началом Первой мировой войны на «домашнем фронте» оказалось так много женщин, что после 1918 года расширение права участия в голосовании произошло почти автоматически. Кроме того, война также заставила Белл понять, что девственность, от которой она одновременно хотела и боялась избавиться, ей, вероятно, не потерять никогда. Ее идеальный кавалер лежал в неглубокой могиле на Дарданеллах: с ним она свой шанс упустила, а на меньшее была не согласна. Обычно в такие моменты добровольцами на войну в пустыню уходят мужчины, но к концу 1915 года в Каире оказалась Гертруда, как первая за всю историю британской военной разведки женщина-офицер («майор мисс Белл»).

Подобного отличия она удостоилась за свои выдающиеся довоенные путешествия и исследования в Аравийской пустыне, неожиданно приобретшие стратегическое значение. В фильме «Английский пациент» один из группы британских солдат, внимательно изучающих карту, спрашивает: «Но как мы сможем пройти через эти горы?» Другой откликается: «На картах Белла нанесены дороги», и слышит в ответ: «Будем надеяться, что он был прав». Ошибка простительная, в особенности потому, что даже сегодня удивительно читать о женщине, в одиночку исследовавшей и картографировавшей большую полосу Аравии, от отдаленнейших районов Сирии до вод Персидского залива, как раз в то время, когда кайзерская Германия планировала строительство железной дороги Берлин — Багдад. Джон Бакен и Эрскин Чилдерс вместе написали значимую беллетристическую книгу о грядущем столкновении цивилизаций, однако «Загадкой Песков» следовало бы назвать работу Гертруды Белл.

Читая о Белл, поражаешься не только ее способности овладеть арабским языком, умению уважать и ценить арабскую историю и культуру, но и политической деятельности. Там где другие видели исключительно мелкие раздоры кочевников, ей удалось разглядеть проявление двух величайших соперничающих сил — ваххабитов Ибн-Сауда и хашимитов Фейсала, — и знание об этом она сохранила и впоследствии им воспользовалась. Когда Джорджине Хауэлл недостает достоверной информации, она нередко перегибает со спекуляциями и предположениями и пишет о том, как «Белл должна была поступить», однако вместе с тем затрагивает вопросы, которые другие повествователи обычно обходят, например, такой: что делать англичанке в пустыне, среди враждебных и навязчивых турок, когда требуется справить нужду? (Ответ: позаботиться о наличии статного арабского слуги, который заслонял бы ее своим телом, а потом содержать и опекать до конца его жизни.) Название книги может показаться непомерно льстивым и вызвать гнетущие ассоциации с несчастной и безумной леди Эстер Стэнхоуп, однако манеры Белл были таковы, что многие обитатели пустыни действительно полагали, что их посетила королева.

А Белл прагматично искала заслуживающего доверия короля. К 1918 году Месопотамия — или бывшие оттоманские вилайеты Басра, Багдад и Мосул — освободилась от турок, скорее благодаря прибытию британских и индийских войск, чем усилиями местного населения. Новые колониальные власти начали именовать эти земли «Аль-Ирак» (или «Ирак») от глагола «уходить корнями вглубь», который арабы прежде использовали для описания южной части данной территории. Многое в их правлении носило временный характер или было импровизацией. Белл признавала справедливым наблюдение багдадской газеты о том, что Лондон обещал арабское правительство с британскими советниками, а навязал британское правительство с арабскими советниками. Ее непосредственный начальник А. Т. Уилсон верил в строгий имперский контроль Великобритании. Колониальное руководство Индии, привычно полагавшее именно Дели той столицей, через которую следует поддерживать отношения с государствами Персидского залива, также решительно выступало против любых сентиментальных разговоров об арабской независимости. И словно для того, чтобы еще сильнее осложнить и без того запутанную ситуацию, британское правительство опубликовало декларацию Бальфура с обещанием сионистскому движению национального государства в Палестине, а новому большевистскому режиму в России пришла блестящая идея огласить условия оказавшегося у него в руках соглашения Сайкса — Пико. Раскрытие этого тайного договора, достигнутого во время войны, о разделе региона между царской Россией, англичанами и французами резко усилило подозрительность арабов к намерениям британцев. Оно же подтолкнуло президента Вильсона обнародовать Четырнадцать пунктов, предлагавших предоставление независимости всем колониям. Но на последующих парижских мирных переговорах арабам и курдам, наряду с армянами, была уготована роль обделенных сирот. В ходе этого мрачного тайного сговора даже империалист А. Т. Уилсон, казалось, проникся сочувствием к Белл:

«Само наличие шиитского большинства в Ираке один „эксперт“ с международной репутацией вежливо отрицал как игру моего воображения, и ни мисс Белл, ни мне не удалось убедить ни военную, ни мидовскую делегацию в многочисленности курдского населения в вилайете Мосул, а также в его способности доставить много хлопот [или] в том, что Ибн-Сауд обладает серьезной властью, с которой необходимо считаться».

Это не единственное эхо, аукающееся многие годы. Официальная британская политика надеялась угодить всем сторонам и решить квадратуру всех кругов исключительно с оттенком традиционного принципа «разделяй и властвуй». Белл полагала, что государство могло бы быть создано на основе взаимного уважения, и одинаково сочувствовала и курдам, и шиитам. Также она весьма критически относилась к сионистской идее, которая, по ее мнению, лишь усилит антипатию арабов и подвергнет опасности крупную еврейскую общину Багдада. О предрассудках соавтора тайного сговора с Францией и Россией сэра Марка Сайкса ей было известно давно. Они познакомились в Хайфе еще в 1905 году, где он поразил ее своими высказываниями об арабах как «животных», «трусах», «больных» и «лентяях». Кроме того, она на несколько шагов обошла его экспедицию к друзской твердыне Ливана и Сирии, и он всегда считал ее гандикап нечестной игрой. В письме к жене он излил свои жалобы с достаточной полнотой: «Проклятая глупая болтовня самонадеянной, сентиментальной, плоскогрудой, мужеподобной, вездесущей, вихляющейся трепливой задницы!» Кажется, в этом раздражении слышался намек на увлеченность. Если да, то это согласуется с поголовным пристрастием англичан, зацикленных на андрогинии самым ужасающим образом. (Они дали арабам прозвище «платья» для феминизации колониальных подданных, не вполне владевших мужскими навыками, которые они в иных случаях требовали от воинов пустыни.)

Белл, полная решимости доказать неправоту Сайксов и увидеть их поражение, обосновалась в Багдаде, помогла организовать выборы и написать конституцию, провести зыбкие границы с Саудовской Аравией и Кувейтом, основать Национальный музей Ирака и написала работу «Оценка гражданской администрации Месопотамии», вполне сравнимую с лучшими из викторианских «синих книг»[163]. Она также обучала и умасливала короля Фейсала, учредившего конституционную монархию, продержавшуюся с 1921 до 1958 года, — впечатляющее по региональным стандартам достижение. (Фейсал, разумеется, был арабским суннитом, а курды и шииты оказались слишком мятежными, чтобы им можно было бы доверять власть.) Не означает ли это, что все ее усилия по строительству нации были романтической грезой? Т. Э. Лоуренс, возможно, завидуя, отчасти так и думал. Узнав о ее смерти, он писал:

«Это государство Ирак является прекрасным памятником, даже если протянет всего пару лет, чего я часто опасаюсь и на что иногда надеюсь. Кажется, весьма сомнительным благом давать правительство народу, издавна без него обходившемуся».

Это может считаться циничным суждением на века, но все же Гертруда Белл видится в одном ряду с Уилфридом Блантом, Р. Б. Каннингемом Грэмом, Эдвардом Томпсоном и, разумеется, самим Лоуренсом — англичанами, полагавшими, что и другие народы заслужили свое место под солнцем.

«Атлантик», июнь 2007 г.

Врачу, исцелися сам!

Какова бы ни была презумпция невиновности, тем не менее похоже, что группа людей, недавно задержанных в Великобритании по подозрению в убийствах на религиозной почве, — профессиональные медики. Я рос как раз в ту пору, когда в ходу было страшное выражение «врачи-убийцы», отражавшее маниакальную подозрительность Сталина к своим еврейским врачам и их злокозненному заговору, паранойю, едва не приведшую к официальному погрому в Москве, помешала которому только своевременная естественная смерть старого изувера. А теперь все указывает на то, что заговор врачей действительно имел место в Лондоне и Глазго, а его участники были настолько одержимы смертью и стремлением отнимать жизни незнакомцев, что, когда преступление срывалось в одном месте, они неслись в другое.

Нормальная человеческая реакция на подобное — глубокое потрясение, поскольку предполагается, что к благородному занятию и высокому призванию медицины людей влекут принципы Гиппократа. Помимо того, что на это рассчитывает каждый из нас, обращаясь к врачу, мы также надеемся, что и на политическое поприще врач вступает, руководствуясь мотивами гуманизма. Именно так всегда и было в рядах левых: одним из мощнейших магнитов, привлекавших представителей среднего класса к социализму, являлся опыт работы врачами в трущобах, заставлявший противостоять грубой несправедливости и неравенству распределения, царившему в жизненно важном вопросе оказания медико-санитарной помощи. Именно таков герой романа Грэма Грина «Стамбульский экспресс», человек, подталкиваемый к действию осознанием того, что его пациенты не могут позволить себе лечение, в котором отчаянно нуждаются. Мао Цзэдун написал оду канадскому врачу Норману Бетьюну, изобретателю переливания крови на поле боя, отказавшемуся от многообещающей карьеры ради помощи революционерам в гражданских войнах в Испании и Китае. Сальвадор Альенде в Чили, Вассос Лиссаридес на Кипре — всего лишь два самых известных партийных лидера, заслуживших признательность бедноты попыткой воплотить в политике принципы данной ими клятвы Гиппократа.

Как профессия медицина элитарна, но в существе своем демократична: в идеале врач не вправе отказать в лечении никому и неизменно должен прилагать все усилия для спасения жизни и борьбы с болезнью. Когда мы читаем о врачах, обманывающих своих пациентов или отравляющих их из корысти (или просто ради удовольствия), нас это возмущает, возможно, даже сильнее, чем узнай мы, как клиента пытался обчистить адвокат. Это кажется нам более страшным предательством. Врач как виновник случайного убийства представляет собой кошмарный образ того, кто злоупотребил доверием.

Однако темная сторона медицинской профессии тоже представляет собой часть фольклора. Господин Берк и господин Хэр не всегда дожидались трупов, которые продавали известному хирургу и преподавателю анатомии, и начали убивать. Обозреватель «Файнэншл таймс» недавно назвал Йозефа Менгеле и Че Гевару двумя врачами, оказавшимися способными на изуверскую жестокость. По-моему, сравнение несправедливо: Менгеле был садистом в своей врачебной практике, а Гевара, готовый убивать тех, кого считал классовыми врагами, не осквернял этим профессиональной деятельности. Тем не менее нельзя не считаться с неприятным фактом: у террористических режимов никогда не было недостатка в докторах, готовых выступать консультантами по проведению пыток и даже принимать в них участие, а опыт нацизма научил нас, что в этой профессии достаточно извращенцев, желающих получить свободу рук на проведение ужасающих экспериментов на людях и (подобно доктору Моро Г. Уэллса) удовлетворять свое отвратительное любопытство относительно того, как далеко они смогут зайти. Менгеле отнюдь не единственное доказательство того, что подобным растленным типам по нраву идея «практиковаться» на женщинах и даже детях.

Однако в данном деле извращенность и садизм, кажется, не могут служить объяснением мотива убийств. Когда весь набор твоих инструментов ограничивается автомобилем, полным пропана и гвоздей, нет никаких возможностей ни для проведения экспериментов, ни для вожделенной вивисекции. Поэтому мотивы следует искать в другом. Так почему врачи сделались убийцами в данном случае? Очень просто. Из-за религии.

Можно вспомнить дело Баруха Гольдштейна. 25 февраля 1994 года этот врач израильской армии прокрался в так называемую Пещеру Патриархов в Хевроне и открыл огонь из автомата по толпе молящихся мусульман, расстреляв 29 человек, в том числе стариков, женщин и детей, прежде чем был убит сам. Быстро установили, что Гольдштейн не просто одиночка или псих и прежде уже успел показать свой характер и намерения. Армейские источники сообщили, что он регулярно отказывался лечить арабов, друзов или любых других «нееврейских» пациентов, ссылаясь на авторитет закона Галахи, запрещающего благочестивому еврею помогать нееврею. (Полностью ужасающая история изложена в 6-й главе книги «Еврейский фундаментализм в Израиле» Исраэля Шахака и Нортона Мезвински.) По представлениям Гольдштейна, принципы Гиппократа подчиняются ортодоксальному учению, и нашлись раввины, готовые его поддержать и освятить его могилу как место поклонения отважному еврейскому мученику, а ультраортодоксальные поселенцы нацепили детям значки с надписью «Доктор Гольдштейн исцелил недуги Израиля». А теперь иранский врач в старинном и славном университетском городе Кембридж, кажется, настолько помешался на вере, что оправдывал даже убийство мусульман другой конфессии и показал видео обезглавливания соседям, богохульно посмевшим играть на музыкальных инструментах.

Вспомним, как сталинизм именовал себя «великим экспериментом» над человеческой природой, а фашисты любили говорить, что вырезали опухоли общества и искореняли «бациллы», вызвавшие болезнь (еще одна откровенная формулировка) «политического тела». Даже наши метафоры исцеления можно извратить в страшную противоположность. И так ли невероятно, что старейшая и одновременно новейшая форма тоталитаризма — религиозное помешательство — заразила врачей?

«Слэйт», 9 июля 2007 г.

Эдмунд Уилсон — литературный компаньон[164]

В великолепно отточенных мемуарах об Александре Вулкотте[165], вышедших в 1943 году и написанных, чтобы защитить этого великого критика от невеликодушного автора некролога, Эдмунду Уилсону удалось то, что он сам назвал наброском пленительного портрета человека и эпохи — эпохи, когда родители обоих писателей были связаны с фурьеристской социалистической общиной в Ред Банке, штат Нью-Джерси. Воспоминания о Вулкотте-театрале вперебивку с размышлениями о тайнах американских левых, сливаясь воедино, дают точный абрис и милый образ времени — это высший пилотаж журналистики. Однако меня задел и запомнился эпизод тридцатых годов, когда прямо с трудового фронта, где Уилсон делал репортажи для «Нью рипаблик», его пригласили зайти к Вулкотту в Саттон-Плейс:

«Не успел я зайти в комнату, как он, не здороваясь, воскликнул: „Ты очень располнел!“ Мне подумалось, что таким образом он пытался с порога упредить мой возможный ужас от его напоминающей пудинг округлости, троекратно увеличившейся с нашей последней встречи».

Этот и другие аспекты того вечера однозначно демонстрируют, что Уилсон понимал, почему личность Вулкотта привлекала далеко не каждого. Однако упреждающий удар в вопросе обхвата талии также заставил меня осознать, что были времена, когда Эдмунд Уилсон был худ.

Это абсолютно не вяжется с образом, обычно всплывающим перед моим мысленным взором. Проза Уилсона, если и не округлая, то на удивление солидная. Страницы этого основательного и внушительного собрания сочинений издательства «Лайбрари оф Америка» невозможно перелистывать без ощущения массивности, веса и значительности. Он был человеком, который, как говаривали прежде, предмет «проштудировал». На современный и вульгарный лад это звучит так: такой-то читает книгу, «поэтому тебе это не нужно». Уилсон же предполагал у читателей наличие определенных знаний, раскрывал аллюзии, проводил сопоставления и видел свой долг в том, чтобы помочь им заполнить пробелы в образовании. Он был самоучкой и, кажется, надеялся пробудить желание к самообразованию в других.

Прекрасный пример Уилсона как своеобразного со-читателя, наставника и литературного советчика дает ряд его исследований, посвященных «Поминкам по Финнегану». В эссе из сборника «Рана и лук», озаглавленном «Сон Х. Ч. Эрвиккера», он проводит свою аудиторию через необыкновенно запутанную и непроницаемую дремотную жизнь храпящего трактирщика со страниц романа Джеймса Джойса. Он дает опоры, а также увещевает и наставляет, фактически говоря читателю, что в книге встретятся пассажи чрезвычайной трудности и сложности (и просто длинноты), но одновременно убеждая, что усилия окажутся полезны и оправданы. Есть и подстрочные примечания с отсылками к сборнику опубликованных в парижском журнале «Транзишн» статей, помогающие найти «ключ». Даны научные ссылки на 3-ю главу 3-й части книги «Литературный ум» Макса Истмена, заглянув в которую понимаешь пугающие амбиции Джойса: желание, чтобы его читатели посвятили всю жизнь изучению его работы. Уилсон и сам, словно бы набираясь смелости принять этот вызов, пишет:

«Как в „Улиссе“ Джойсу потребовалась „Одиссея“ для придания структуры своему Материалу — материалу, который, едва начав изливаться из скалы запечатанной индивидуальности Джойса, от удара Ааронова жезла свободных ассоциаций грозил подняться и затопить художника, словно наводнение, произведенное метлой, оживленной незадачливым учеником чародея; точно так же перед лицом еще более грандиозной опасности Джойс ввел историческую теорию философа восемнадцатого века Джамбаттиста Вико, чтобы та помогла ему организовать Поминки по Финнегану».

Сначала возникает мысль о том, что Уилсон заразился великолепной многоречивостью разбираемого автора, затем всплывает старое предписание журнала «Нью-Йоркер» («Останови эту метафору!») и лишь потом подозрение, что он, возможно, делал это намеренно. И обращаешь внимание на упоминание Вико, чьи труды послужили своеобразным отправным пунктом великого уилсоновского исследования телеологии и мессианства «К Финляндскому вокзалу».

В следующей статье «Путеводитель по Поминкам по Финнегану», опубликованной в августе 1944 года, Уилсон снова пытается увлечь читателей грандиозным начинанием постижения Джойса. На сей раз его энтузиазм зажгла новая книга «Отмычка к „Поминкам по Финнегану“» Джозефа Кэмпбелла и Генри Мортона Робинсона. Посоветовав нам в качестве наилучшего подхода начинать с Вергилия, Данте и Милтона, он добавил, что оптимальным планом действий стало бы приобретение самого произведения плюс «ключа Кэмпбелла — Робинсона» и:

«…готовность к изучению в течение многих лет… Джойс работал над романом семнадцать лет, что эквивалентно приблизительно семнадцати книгам обычного талантливого писателя».

Основательно озадачив свою аудиторию этим пугающим и вместе с тем привлекательным методом (я тоже от всей души рекомендую тем, кто никак не решается подступиться к Джойсу, последовать совету Уилсона), он заявил, что соавторы путеводителя заслуживают «благодарности от Республики Изящной Словесности».

А теперь скажите мне, когда вы в последний раз видели это выражение в печати? Или же требовательного рецензента, который пытался бы повысить, а не понизить уровень вашего чтения? Трудно вообразить, как мистер Уилсон (почти всегда называвший авторов «мистер», «миссис» или «мисс») каждое лето давал бы рекомендации для «пляжной сумки», не говоря уже о его реакции на куда более отталкивающее представление о том, что люди непременно склонны больше покупать и читать книги на Рождество. Его знаменитая печатная открытка, которую он посылал просителям всех родов, демонстрирует его глубокое равнодушие к мелким соблазнам литературной известности:

«Мистер Эдмунд Уилсон сожалеет о том, что для него невозможно: чтение рукописей, написание на заказ статей или книг, предисловий или введений, заявлений в рекламных целях, выполнение любых редакторских работ, участие в жюри литературных конкурсов, ответы интервьюерам, участие в писательских конференциях, ответы на вопросники, помощь или участие в симпозиумах или „экспертных группах“ любого рода, продвижение рукописей в продажу, жертвование экземпляров собственных книг библиотекам, автографы незнакомым людям, использование его имени на фирменных бланках, предоставление личной информации о себе или суждений о литературных или других предметах».

Однако, чтобы не создалось впечатление надменности, характерной для Генри Джеймса, следует сказать о решении Уилсона работать с популярной беллетристикой. Его презрение к инертной и позорной привычке «чтения» детективных романов — в особенности гнетущего китча производства Дороти Ли Сэйерс — компенсируется восхищением сэром Артуром Конан Дойлом и готовностью откликаться на письма множества несогласных с ним читателей.

Каждому, кто хоть раз пытался осилить, к примеру, «Код да Винчи» или серию «Оставленные», известно, что писанину, рассчитанную на массовую аудиторию, в действительности читать труднее, чем Борхеса или Кундеру. Однако, возможно, некий популизм мешает критикам об этом говорить. Я приведу прекрасное замечание Якобо Тимермана о просмотре ежедневной газеты кубинских коммунистов «Гранма» («деградация чтения как такового») и могу побиться об заклад, что «Оставленные» пылятся недочитанными рядом с редко отрываемой семейной библией. И уверенность мне придает восхитительная задиристость статьи «Кого волнует, кто убил Роджера Экройда?» Уилсона. Разбирая один из рассказов Марджери Аллингем, он открыто заявил: «И сам рассказ, и его стиль настолько деревянные и мертвые, что я не мог сосредоточиться на странице». Он бросил вызов тем корреспондентам, кто пожелает с ним не согласиться, и многие стыдливо признали, что тоже считают эту писанину скверной почти до невыносимости, но продолжают цепляться за нее как за дурную привычку, достойную сожаления. Щедрый, как (почти) всегда, Уилсон нанес воистину сокрушительный удар по ныне забытому критику Бернарду Девото («Прежде я не вполне понимал, хотя и отмечал про себя небрежность его писаний, до какой степени он был нечувствителен к стилю») и действительно показал, что способен отличить золото от отбросов, когда, хваля Рэймонда Чандлера, закончил статью так:

«Друзья, нас мало, но Литература — на нашей стороне. Когда можно прочитать так много прекрасных книг, так много изучить и узнать, нет нужды утомлять себя этим вздором».

Как и в «Республике Изящной Словесности», Уилсон не стеснялся писать с большой буквы то, что было достойно поддержки и защиты. Граждане этой гипотетической республики, верившие ему и состоявшие с ним в переписке, знали, что у них строгий, но преданный друг, который в одном и том же разговоре мог их и упрекнуть и похвалить. И собеседник этот полагал, что такая материя, как вкус, существует и он отнюдь не относителен.

Одна из черт un homme sérieux[166] заключается в том, что у него можно поучиться, даже когда с ним категорически не согласен. Уилсон, мне кажется, едва ли не беспокоящим образом недооценивает значимость Кафки (беспокоящим, поскольку демонстрирует малое сочувствие тем, кто просто знал о наступающем тоталитаризме), и все же признаюсь, никогда не думал о том, что на Кафку сильное влияние оказал Флобер. В суждениях о Рональде Фербенке Уилсон кажется почти слоновым в своей неуклюжести. Часто несочувствующий английской школе — и опять-таки во многом из-за добровольных политических самоограничений, — он очень рано и проницательно оценил Ивлина Во.

Уилсон вполне справедливо достаточно критически принял «Возвращение в Брайдсхед» и исторг у меня стенания, когда я понял, как дотошно он вчитывался в роман и холодно отмечал такие непростительные предложения, как «Хотя тучи собрались, не громыхнуло». Тем не менее он предсказал книге большой успех, и в разборе ее и следующей повести «Возлюбленная» ему удалось выдержать холодно-мирскую и сочувствующую интонацию, указав на то, что в действительности Во скорее боится последствий собственного католицизма. Любой американский критик набросился бы на Во за неубедительность Лос-Анджелеса и «Шелестящего дола»; Уилсон довольствоваться снисходительными замечанием о том, что церковь Во практикует куда более фантастическое и орнаментальное отрицание смерти, чем любой калифорнийский гробовщик.

Разумеется, большая часть политических воззрений Уилсона устарела. (Он был одним из людей, сочетавших в себе социализм и снобизм, заявив, что «радио и автопром» процветали исключительно благодаря «продаже своих товаров множеству людей, которым они не нужны». Интересно, кого он имел в виду.) А также утверждал, что «Возможности американского образа жизни» Герберта Кроули давно почили. Но желающим окунуться в интеллектуальные и литературные страсти той эпохи хорошо сделать это в компании того, кто не только умел быть Вергилием, но и рекомендовал его почитать. Эдмунд Уилсон ближе всех подошел к превращению критики в искусство.

«Атлантик», сентябрь 2007 г.

На границах самосовершенствования,

часть I: О пороках и человеке

Начало профессионального экспертного отчета и заключения здесь

Ниже представлен объективный, насколько возможно, и краткий отчет о физическом состоянии субъекта, Кристофера Эрика Хитченса, наслаждающегося пятьдесят девятым летом жизни в момент написания данных строк. Препятствия к продолжению данного наслаждения приведены ниже в специально неупорядоченной последовательности.

Субъект — обладатель набора славных генов, доставшихся от обоих родителей, и несколько десятилетий безжалостно эксплуатировал это наследственное преимущество. Первичный осмотр характерных черт лица, в том виде, как те мелькают в зеркале для бритья, выявляет относительную немногочисленность складок или морщин и весьма приемлемый минимум двойных или тройных подбородков. Не исключено, однако, что в момент осмотра кожа натянулась так плотно по всему телу (как на морской свинке) по причине холода. Более того, эффект легендарных голубых глаз и длинных, загнутых вверх ресниц (неотразимый на протяжении целого ряда лет для обоих полов на пяти континентах) несколько поблек вследствие разрушительного действия красных угрей и блефарита, в иные дни сообщающих лицу причудливость, а временами создающих прискорбное впечатление, что лицо осыпано перхотью. Возможно, поэтому бриться по утрам субъект предпочитает в облаках сизого сигаретного дыма, окутывающего все туманом иллюзии. (К сведению — это никак не объясняет привычки субъекта курить в душе.)

Зубы клыкастые, иногда именуемые «британскими»: крепкие, хотя и неровные, и приобретшие тревожный желто-коричневый оттенок, вероятнее всего, вследствие потребления крепкого кофе, а также никотина, пино-нуар и прочего спиртного.

Двигаясь южнее и минуя практически исчезнувшую шею, обрывающую верхние пуговицы и не дающую затянуть галстук, мы подходим к груди, густо покрытой мехом, который, наряду со слоями жировых складок, позволяет субъекту отважно встречать зимний сезон с почти медвежьей беззаботностью. Оная грудь тем не менее самым неутешительным образом перетекает в антресоль, и, не будь детородное достоинство столь выдающимся, нам представляется, что субъекту было бы трудно отыскать чертову штуковину (не говоря о том, чтобы просто увидеть ее).

Немногим лучше дела и на отлогих склонах, являющих некое гротескное сочетание пышных бедер и тощих голеней, крутой спуск которых заканчивается в стопах, как чересчур коротких, так и чересчур широких. Сочетание крысовидных когтей и слоновьего подъема вынуждает субъекта к крайней осторожности в тех местах и, разумеется, в те моменты, когда он снимает обувь. Неизменно и отовсюду доносятся неподтвержденные сообщения о народных протестах, возбуждаемых этим действом. Также и руки, очень маленькие и одновременно очень пухлые, никак не свидетельствуют в пользу представления о наличии у человеческого рода общего с менее развитыми видами обезьян предка. На руках ногти обгрызены, а на ногах напоминают когти и начинают загибаться по образу и подобию Говарда Хьюза (вероятнее всего из-за стойкого уклонения субъекта от любой деятельности, которая требует наклона).

При рассмотрении спереди в одетом виде субъект напоминает тугую диванную подушку с конским волосом или (по кое-чьему мнению) презерватив с наспех запихнутым старым носком. В боковой проекции являет собой авокадо, а иногда по утрам — то же авокадо, только полностью утратившее питательность (однако не цвет зеленого аллигатора). (К сведению: порою также видна и осязаема шишковатость и пупырчатость этого знаменитого лакомства.) О виде сзади можно единственно сказать, что он соответствует переднему, хотя и со значительно меньшим количеством частностей, а равно, к счастью, и волос. При осмотре собственно сверху у субъекта заметно наличие чуть большего волосяного покрова, нежели у иных мужчин его возраста, однако оный угрожает превратиться в кипу прядей табачного цвета, беспорядочно разбросанных по общепризнанно крупному черепу. Субъект постоянно издает запах, характерный для незаконного собрания (людей или субстанций) в свиных лужах Теннесси или на более отдаленных и примитивных островах Шотландии. На вопросы об источнике данного зловония отмалчивается, а иногда делается агрессивным. Для меня и прочих членов настоящей комиссии, а также уже не столь многочисленных ныне здравствующих друзей и родственников субъекта остается медицинской тайной, как он еще способен выполнять то, что упорно продолжает называть своей «работой».

Первоначальная реакция субъекта

Нет, не хочу сказать, что считаю себя излишне самоуверенным, но все же, прочтя такое, нельзя не испытать нечто вроде шока или прострации. Замечал я временами и местами небольшие ухудшения, но списывал на годы и приближение старости. Животик только придает мужчине солидности в обществе. Стаканчик для бодрости тоже, по-моему, никогда никому еще не повредил. Все эти прогулки сильно переоценены: освоил я их с младых ногтей, и зачем тогда, скажите на милость, такси? Курение — порок, признаю, но нельзя же без хобби. Тем не менее, когда мои друзья в этом журнале сговорились и заявили мне, что заплатят хорошие деньги, чтобы больше не видеть меня в нынешнем виде, я согласился на курс реабилитации. В наше время существует целая индустрия, посвященная ремонту внешнего вида или, иными словами, опровержению афоризма Скотта Фицджеральда о том, что «в жизни американцев нет второго акта». Цели: сбросить с нынешнего веса 84 кг, улучшить «тонус» кожи и мышц, начать меньше задыхаться, горбиться и сутулиться, разобраться с волосами (с упором на прибавление в нужных и избавление в ненужных местах), моднее одеваться, сократить прием «бухла» и сделать улыбку цвета ореховой смеси не столь страшной для детей.

Первым делом мне предстояло отправиться на курорт. Выбран был один из самых лучших: «Фо Сизонс Билтмор» в Санта-Барбаре, Калифорния. Воздух как вино, великолепные пляжи, пышная растительность и легендарный отель с милейшим персоналом. Дружелюбные люди в фитнес-центре, едва смерив меня беглым взглядом, сразу же направили на курс «эксклюзивной стрессовой терапии». По крайней мере, так истолковали их предписание мои смятенные органы чувств. Выяснилось, однако, что это «эксклюзивная антистрессовая терапия», в ходе которой меня от шеи до низа спины промассировала горячими камнями молодая леди, после чего тотчас приступила ко второму этапу или «рефлексотерапии» моих лепрозных и шершавых верхних и нижних лап. Внятного отчета дать не могу, так как под воздействием погрузился в освежающий сон. Ненадолго очнувшись от блаженной дремы, я увидел новую особу, делавшую мне «массаж лица для джентльменов» с обертыванием горячими полотенцами и последующим нанесением «непарфюмированных и нежирных лосьонов». Вновь задремав и проснувшись, обнаружил, что лежу один, как розовый лосось на плоской тарелке, а в комнате журчит «Гринсливз» в стерео. Должен сказать, нечасто просыпаюсь с таким приятным чувством.

И, разумеется, мне полагалось обнаружить, что я заперт, а в скором времени мне подадут ужин из овсянки, чернослива и минеральной воды. Однако нет, я оказался свободен. Не знаю, как вам, но мне ощущение подтянутости и хорошего самочувствия неизменно придает дополнительный заряд бодрости в час коктейля. А какой коктейль без сигареты? И что еще способно лучше возбудить аппетит перед обедом? Ресторан «Белла Виста» в «Билтморе» пользуется заслуженной славой, и мне подумалось, что, возможно, вовсе недурно было бы отведать приготовленное шеф-поваром Мартином Фростом специально для меня дегустационное меню — по кусочку каждого блюда… А по словам французов — трапеза без вина как день без солнечного света. И так я в приятности скоротал долгий вечер.

Не слишком рано утром я спустился на пляж, чтобы начать курс йоги. Не предполагалось, что я способен на это сам — в мои годы мышцы становятся как кисель и, не будучи должным образом растягиваемыми, или теряют эластичность, или же внезапно издают звук навроде моего мобильного телефона, когда я что-то в нем неправильно нажал. (Зачем я это сделал?) Так я пережил изнурительный опыт наблюдения, как мой инструктор йоги, божественная Мадлен МакКаски, показывала мне упражнения. Уже одно это вызвало своего рода напряжение. Не желая отстать от боевой и загорелой калифорнийки, я пытался так же удерживать равновесие и тянуться, однако понял лишь, что в любой момент могу умереть или сойти с ума.

Вскоре я снова вернулся в спа, на этот раз для глубокого очищения от токсинов. Молодые леди выкрасили меня в более деликатный оттенок зеленого, нежели мой обычный утренний цвет, и укутали в фольгу и простыни. Я напоминал уже не лосося на плоской тарелке, а варимого талантливым су-шефом чилийского сибаса на пару. Мне сказали, что я пропотею и богатая питательными веществами натуральная зелень морских водорослей «выведет токсины» из организма, а также вновь оживит мышцы и вообще снимет напряжение. На сей раз я бодрствовал, ощущая, как, да, открываются поры, и даже услышал их короткий вскрик, борясь с чувством, что меня вот-вот гарнируют или сервируют на слое рукколы с ломтиком лимона во рту, и осознавая, что прошло уже немало времени с тех пор, как я курил или пил. А это само по себе уже прогресс! А поскольку затем последовало необычайно смелое занятие на беговой дорожке и с гантелями, к моменту его окончания я почувствовал, что воистину заработал ланч, который умял с удовольствием, обсасывая и отбрасывая при этом смутные угрызения совести. Затем я подверг себя пытке, записавшись на восьмидесятиминутный фитнес-скраб и массаж и на сей раз попав в руки взрослого мужчины, сначала беспощадно смешавшего меня с миндальной мукой, а потом серьезно отбившего мои покатые и согбенные плеч, придававшие столь жалкий вид осанке.

Проблема с дурными привычками в том, что они взаимно подкрепляют друг друга. И как банк не даст вам ссуду до тех пор, пока вы не разбогатеете настолько, что она вам уже не будет нужна, физкультура — приятное времяпрепровождение только для тех, кто уже строен и пребывает в хорошей физической форме. Вовсе не весело, когда вы чуть что задыхаетесь и блюете, а под мешковатыми одеждами в разные стороны, как пушечное ядро, перекатывается брюхо. В моем случае большинство вредных привычек связаны с единственно знакомым мне образом жизни. Чтобы продолжать читать и писать, мне нужна дрянная энергия виски, а также мощная кратковременная концентрация, которую дает никотин. Мое высшее счастье — склониться над книгой или клавиатурой в состоянии этого смешения мечтательности и сосредоточенности. (Однажды врач сказал Жан-Полю Сартру, что тот должен бросить курить и тогда сможет дотянуть до глубокой старости, или продолжать, и тогда ему придется ампутировать пальцы на ногах. Затем стопы. И ноги. Оценивая эти перспективы, Сартр сказал Симоне де Бовуар, что ему «нужно подумать». И действительно бросил сигареты, но ненадолго. В том же году, отвечая на вопрос о том, что для него самое главное в жизни, он сказал: «Все. Жить. Курить».)

Так я вскоре втянулся в рутину «Билтмора». За массажем лица шел коктейль и утонченный ланч, послеполуденный сон, короткая тренировка, массаж или обертывание, чтение или писание, а затем продуманно изысканный обед. В номерах и общественных местах курить запрещалось, однако обслуга номеров была способна добраться до моего оборудованного пепельницами патио с оперативностью, заслуживающей всяческих похвал. Полагаю, можно было бы без труда добавить обертывания морскими водорослями и морскими водорослями и грязью (а как-то раз еще одной настойкой зеленого цвета из авокадо и цитрусовых, которая, как минимум, предоставила мне новую возможность выглядеть как переспелая груша) в список устойчивых зависимостей. Что напомнило бы поход на исповедь в промежутке утомительной программы грехов.

Тем не менее вам будет приятно услышать, что я высокоморально отверг обертывание из шардоне и глины, как не в меру отдающие приемом алкоголя через поры. Взамен я избрал карательную тренировку на безупречной крокетной площадке Билтмора. Глядя, как ввиду пляжа резвились блестящие дельфины и тюлени, а шеф Фрост орудовал своей сковородкой, я чувствовал, что с удовольствием вел бы подобную жизнь и дальше, но каждая процедура очищения от токсинов лишь обостряла аппетит, а прибавку в весе, учитывая все обстоятельства, я себе позволить не мог. И я вынужден был признать то, что и так втайне о себе знаю, — что на самом деле люблю стресс, сам его себе устраиваю и неуклюже сторонюсь любого, кто пытается организовать мне более спокойное или менее напряженное существование. Дурные привычки завели меня далеко: зачем менять такой испытанный на практике и прошедший проверку временем образ жизни?

Вполне разделяю ту точку зрения, что неверно стараться выглядеть моложе своих лет, а лицо, скажем, должно служить зеркалом правильно прожитой жизни. Не хочу, чтобы при взгляде на меня казалось, будто я пилотировал «Конкорд» без лобового стекла, и не могу представить, кого бы я этим обманул. Однако это не относится к прокопченным легким и ужасным зубам, а также печени и прочим внутренним органам, живущим своей собственной жизнью в том воздушном шаре, который раздражающе вплывал передо мной в столовую. Кто тут должен быть повелителем? Или пока не решен вопрос о власти, стоит обновить гардероб? Ясно, что, чтобы я смог одержать победу в войне со своей внешней оболочкой и остаться полновластным министром внутренних дел, приказы которого будут неукоснительно исполняться, борьбу придется перенести на новый и более высокий уровень.

«Вэнити Фэйр», октябрь 2007 г.

На границах самосовершенствования,

часть II: Пороки и их противоположности

В пору своей бесшабашной юности я дружил с Иэном Гамильтоном, биографом Роберта Лоуэлла и Дж. Д. Сэлинджера и фигурой по праву знаменитой в лондонской богеме. Его литературный журнал «Нью ревью» публиковался с высокого стула паба «Геркулесовы столбы» в Сохо, а редакционные совещания начинались точно в час открытия. Однажды в дверях возник неудачливый поэт с не менее героической репутацией в плане образа жизни. К нескрываемому удивлению Иэна тот отказался от коктейля, предложенного для унятия дрожи в руках. «Нет, — объявил он драматически. — Просто больше не хочу. Мне не нравится отрубаться и просыпаться на помойках. Не иметь ни друзей, ни денег, смердеть и периодически блевать, а также мочить штаны и становиться импотентом». Его голос взлетел и надломился, а в заключение он откровенно признал, что ему также не нравится отвратительное ожирение, тремор и амнезия, выпадение зубов и преждевременное облысение. За этим всплеском эмоций, недостойных мужчины, воцарилось недолгое, но красноречивое молчание. А затем Иэн, смерив его убийственным взглядом, спокойно ответил: «Что ж, мы все это не любим».

Долгое время я тусовался в компании Гамильтона. (Люди мы или трусливые мыши?) Однако Иэна уже нет, и к тому же задолго до срока. Его пример был у меня в голове, когда я приступал к курсу лечения, чтобы посмотреть, удастся ли мне, так сказать, родиться заново. Элиотовский Пруфрок цедил жизнь кофейными ложками, иногда и мне хотелось бы сказать то же самое, но по правде, эталоны были ядовитее, а кофеин отнюдь не самым сильным. Говорят, о животном можно много сказать по зубам. Пожалуйста, посмотрите, если можете, на «прежнюю» картину моего прикуса.

Моя главная аддикция — сигареты, по сравнению с которой коктейли и кофеин (и еда) — ничто. Поэтому первой задачей было бросить курить. Я посетил индивидуальный семинар старшего специалиста метода Аллена Карра, трезвомыслящего и красноречивого ольстерца Дэмиена О’Хары. Система Аллена Карра состоит в следующем: ты приходишь и «накуриваешься» (по словам О’Хары) в течение примерно пяти часов, а в это время мотивирующий лектор неотступно рассказывает тебе о вреде привычки и «преимуществах отказа». И по окончании всего этого тебе предлагают закурить последнюю сигарету и сдать все сопутствующие принадлежности, прежде чем уйти свободным человеком. О’Хара был чрезвычайно убедителен, и я знал заядлых курильщиков, бросивших курить по этому методу, но была проблема. Посади меня перед столом с пепельницей и бутылкой, а кого-то напротив — переубеждать, и весь жизненный опыт заставит меня спорить. Чем лучше О’Хара говорил, тем упорнее я сопротивлялся и подыскивал контраргументы. Итак: «Сигарета — всего лишь наркотик, не приносящий удовольствия». «А как же блаженство, испытываемое, когда я закуриваю с первым коктейлем дня?» «На самом деле курение не избавляет от скуки и стресса, это только так кажется, в действительности оно стресс усиливает». Что ж, даже если только кажется, это уже не так плохо, как со всякой иллюзией, и если благодаря курению и выпивке другие люди представляются мне хоть чуть менее скучными — я нашел союзника в жизни. И, кроме того, стресс идет мне на пользу, и я не смогу без него обойтись.

Обо всех темных сторонах — позоре подконтрольности табачным компаниям, унизительной зависимости, неспособности доводов разума противостоять саморазрушению — я уже знал. И присутствовала некая слабость и размытость в терминологии («расширение возможностей», например), слишком отдававшая программами повышения самооценки. Так или иначе, я оставил пачку сигарет и зажигалку на попечение О’Хары и пару дней не курил и не испытывал тяги. Но при написании сложного места в статье вновь обратился к маленькой подруге, которая мне никогда не изменяет.

Несколько уязвленный быстротой собственной капитуляции, месяц или два спустя я предпринял вторую попытку в клинике «Новая Жизнь» на Манхэттене, где применяют своеобразную лазерную акупунктуру. Достаточно просто: вы лежите в удобном кресле и на различные точки вашего тела безболезненно воздействуют лазером, при этом спокойный голос повторяет все веские причины бросить проклятую привычку. И снова в этом было нечто пай-мальчиковое: в конце меня попросили подписать яркую маленькую карту, поздравлявшую меня с тем, что теперь я «чемпион». Видимо, что-то во мне противится или не может не противиться вступлению в любые клубы благонравия. В тот вечер у меня был обед в экологическом ресторане, где все было приготовлено из зелени, просто чтобы посмотреть, как я буду чувствовать себя без сигареты, и чтобы это компенсировать, я выпил около трех пинт холодного саке. Закурил только далеко за полночь.

Кстати, о рационе питания: я обнаружил, что перейти на меньшие и лучшие перекусы вроде пропитанной ртутью меч-рыбы оказалось достаточно легко. Однако щербатую улыбку у меня вызвало другое: почти во всех известных мне диетах содержится пункт о том, что у тарелки «размер имеет значение». Ваш кусок рыбы, или ягненка, или постного стейка должен быть не больше пачки сигарет или карточной колоды. Лучший способ отговорить парня, едущего в Лас-Вегас, чтобы свалять дурака за столами блэк-джека, это рассказать ему о том, что пока ты будешь проигрывать, тебе будут подавать бесплатную выпивку и все время завозить по пути в индейские резервации, где тоннами продают курево.

Другая проблема с отказом от вредных привычек в том, что результат не виден или виден не сразу. (Как-то я бросил курить на несколько месяцев и по сути не почувствовал ничего нового, за исключением отсутствия того ощущения, будто кошки во рту ночевали.) В то же время благодаря современной американской стоматологии просто удивительно наблюдать, как изменение может произойти буквально в течение дня. Как-то в полдень я зашел в клинику докторов Грегга Литучи и Марка Ловенберга, а когда солнце заходило за великолепие Сентрал Парк Саут, мои клыки сияли так, что небеса медленно меркли.

Я гордое дитя Государственной службы здравоохранения Великобритании и помню довольно обидное чувство, когда, читая много лет назад роман Гора Видала «Суд Париса», наткнулся на описание некоего персонажа, у которого были «британские зубы». Когда доктор Литучи сделал мне серию обезболивающих инъекций, его партнер пришел посмотреть. Ему захотелось своими глазами увидеть на самом ли деле мои зубы, в том виде, как они были «до», — «британские». Я одарил его подобающей лучезарной улыбкой от воздействия которой он стремительно ретировался. В апреле этого года я стал гражданином и воспринимал данную процедуру как часть получения американского паспорта. Сколь обнадеживающе было увидеть в кабинете сияющий с глянцевых страниц образ Кристи Тарлингтон, и думать, что в ближайшее время смогу ослеплять так же, как она. Однако преимущество этого метода лечения (известного как «Виниры Джей Кей») в том, что он позволяет избавиться от пятен и позора и в то же время не выглядеть как ведущий телевикторины или кандидат, заявляющий, что рад вернуться в Айову.

Непросто описать шесть часов вынужденного безделья в кресле. Я насквозь проштудировал солидно снаряженную акустическую систему «Сонос» доктора Литучи, пройдя от Боба Дилана через Пола Саймона, а затем — когда звук бормашины достиг крещендо — добравшись до «Стальных колес» «Роллинг Стоунз». Для развеивания скуки был заботливо предусмотрен массажер стоп. Тем не менее стоматология неотделима от черного юмора: в один прекрасный момент я услышал, как, продираясь сквозь наслоения налета и зубного камня, добрый доктор сказал: «Хорошая новость. Я обнаружил некоторые из ваших зубов». Когда все было кончено и мои жемчуга засияли снежной белизной, я в каком-то смысле сделался похожим на британца даже пуще прежнего, так как онемевшими и опухшими губами напоминал бульдога, и испытывал беспомощность, будучи не в силах ни удержать во рту сигарету, ни остаток вечера пить без слюнявчика, куда бы стекали струйки.

Это ощущение возвращения в детство значительно углубилось на следующее утро, когда я пришел в салон известных «Джей Систерс», семи девушек из Бразилии, первыми начавших практиковать технику восковой эпиляции, получившую название их страны. Салон обслуживает главным образом женщин: на стене висела фотография Кристи Терлингтон, и у меня в голове мелькнула мысль, а может, я желаю не походить на Кристи Терлингтон, а втайне хочу быть ею? (Мой старинный друг Саймон Хоггарт писал, что, возможно, бросить курить труднее, нежели сменить пол.) Все воспоследовавшее далее грубо развеяло эту мысль.

Мужская версия восковой эпиляции носит официальное название «сунга», или бикини бразильских парней. С прискорбием сообщаю вам, что в просторечье ее именуют «мошонка, задница, промежность». Я вошел в кабинку, за дверью которой скрывались два чана со зловеще расплавленным воском, и получил указание дать знать, когда разденусь и прикрою чресла небольшим полотенцем. Потом вошла Джанеа Падилья, фактически создательница процедуры. После того как она смахнула скудную драпировку, у нее, вопреки моим ожиданиям, не перехватило дыхание, она не присвистнула, а бодро осведомилась, какой я хочу «рисунок». Извините? О чем вы? Может, хочется на своей взлетно-посадочной полосе сердечко или полосы тигра? Я с презрением отверг подобные женские варианты и хладнокровно попросил полностью очистить сунга.

Происходит это так. Вам надобно как можно шире развести колени, одновременно сведя стопы вместе. В такой «раскоряченной» позе, однозначно ассоциирующейся с ожиданием смены памперса, вас покрывают горячим воском, на который прилепляют, а затем отрывают полоски. И не один, а много, много раз подряд. Я и не подозревал, что это так болезненно. Похоже на пытку с целью выведать информацию, которой ты не знаешь, перемежающуюся сеансами (разорительной) наждачной «мастурбации». Штука в том, что, прежде чем оторвать, надо прикрепить. Необходим рычаг — место, за которое можно уверенно схватиться и потянуть, натягивая кожу.

У мисс Терлингтон данной проблемы нет. Деловитая сеньора Падилья нанесла воск, а потом, держась за единственно доступную рукоять, рвала снова и снова. Впечатление, словно ты большой младенец, осыпаемый пургой талька после каждой жестокой аппликации воском. Клянусь, пару раз она ободряюще проговорила, что я смелый мальчик… Тем временем в основном районе все было побеждено и втянулось внутрь тела.

Легкая светская беседа в подобных мучительных обстоятельствах затруднительна, но я жестокий профессионал и меня непросто сломить, поэтому я ее поддерживал. «Что за мужчины сюда приходят?» — «Те, кому предстоит операция по поводу геморроя». О, великолепно. «И те, с Уолл-стрита, которые много слишком сидят и зарабатывают воспаление седалищ». Угу. «А также много таких, кого сюда гонят жены и невесты». Да неужели? Также я узнал, хотя несколько помимо желания, что к восковой эпиляции прибегают порноактеры, чтобы рельефнее предстать в видео. К тому моменту, полагал я, мы уже близки к финальной агонии, но я ошибался. Боже, как я ошибался.

Вы, дамы, поймете, что я имею в виду под позой в стременах, которую мне бесцеремонно приказали принять. То есть, я обнимал одну ногу, а мисс Падилья доставалась другая. И проделывает она подобное, чтобы заработать на хлеб насущный. Непросто быть доктором Литучи и каждый день по локоть погружаться в ротовые полости других людей. Но такое… Подождите — это вы это серьезно о накладывании… О боже. Я был поражен внезапным приступом жгучей боли, сопровождавшейся головокружительным ощущением. Ошалело заткнувшись, я, стиснув зубы, слушал, как мисс Падилья рассказывала о планах покорения Лондона и полета в Дубай для демонстрации своего мастерства. Назвать это «ростом отрасли» было бы незаслуженным преуменьшением: «Джей Систерс» не успокоятся, пока хоть один волосок останется хоть в одной складочке. Завтра — весь мир. А сегодня ваш покорный слуга. И мой единственный вопрос был: «Где то, что от меня осталось?» Мы не делали снимок «до», а потому, с вашего позволения, не буду описывать картины «после». Могу вам лишь сказать, что общий эффект оказался достаточно странным. Покрывающая грудь меховая растительность саванной простирается на юг над выпуклостью живота и переходит в область пустыни. Ниже пояса — ни волоса. Думаю, я мог бы оголить и весь торс, но тогда еще сильнее, чем сейчас, походил бы на морскую свинку.

Мой божественный редактор и друг Эми Белл любезно пришла оказать мне моральную поддержку, оказавшуюся ненужной. Позже, за исцеляющим и укрепляющим ленчем, она поведала мне, что персонал «Джей Систерс» был удивлен тем, что я не закричал и даже не ойкнул, а потому, полагаю, могу гордиться своей британской сдержанностью больше, нежели британскими зубами прежде. И у меня есть новое прозвище для моего готового к порно, но, как ни парадоксально, все еще подрагивающего от ухаживаний достоинства: «Голый пройдоха». Как долго, лениво вопрошаю я себя, это продлится?

Французы говорят: «Il faut souffrir pour être belle». Красота требует жертв. Оглядываясь на долгую и тяжелую борьбу по ремонту себя и недавние смущающие проблески утраченного детства, я все больше убеждаюсь, что достаточно родиться единожды, не бояться брать от жизни все и безобразно стареть.

«Вэнити Фэйр», декабрь 2007 г.

На границах самосовершенствования,

часть III: Задание выполнено

Можно смело утверждать, что стремящимся улучшить состояние здоровья и физическую форму лучше не откладывать до пятидесяти девяти лет. Вместе с тем человека, дотянувшего до подобного возраста и желающего продолжать съемки в великой мыльной опере собственного существования, пронзает острое осознание необходимости незамедлительно предпринять лечебно-восстановительные мероприятия. Достаточно точно все это выразил тот, кто первым сказал, что если бы знал, что проживет так долго, относился бы к себе бережнее.

Теперь о том, хотите ли вы хорошо (или лучше) себя чувствовать или же хорошо (или, как минимум, чуть лучше) выглядеть. Многое перепробовав — от обертываний до бразильских эпиляций бикини, — я совершенно неожиданно убедился, что все косметические проблемы меркнут перед насущной потребностью выжить. Короче говоря, я сделался одержим неминуемостью собственной гибели.