Фонарик Лилька

Лилька дождалась конца моей смены. Увидев ее зеленое пальтишко у входа, я немного успокоилась. Решила ее простить. Придет время – поймет. Работа – это тоже самовыражение. Хочу и выражаюсь через кофе. Лилька и сама наверняка понимает, что сморозила глупость.

Как выяснилось, не понимает. И более того, она уверена, что пройдет время – и я пойму! Я! Та, кто старше ее на семь лет! Но не успела я выступить с пламенной речью в защиту куриц, которых не следует учить яйцам, как она взволнованно спросила, вспомнив старый разговор:

– А ты уверена, что Наташке и Кате все равно, к кому приставать? Ко мне или еще к кому-нибудь?

– Конечно, – убежденно сказала я, довольная тем, что мне вернули роль «курицы». – Человеку всегда кажется, что все вокруг имеет к нему отношение.

– Это как? – не поняла она.

– Ну… Как тесты в Интернете. Проходила когда-нибудь?

– Конечно!

– Ну вот тест «Ваш оттенок черного». Люди отвечают на вопросы, внимательно изучают ответы и узнают, какой они «оттенок черного». На самом же деле там общие слова написаны. А кажется, как будто для тебя лично.

– Я, кстати, знаешь, какой оттенок? – оживилась Лилька. – «Черный, как дыра в космосе. Во мне можно раствориться, и у меня есть скрытые способности». Так было в тесте написано.

– Вот видишь, – улыбнулась я, обходя очередную лужу по краю, чтобы не промочить новые кеды, которые я нацепила, несмотря на грязные снежные сугробы по краям дороги. – То же самое можно и обо мне сказать, и о Лёвке с Лариской, и о твоих Наташке с Катей. К тому же можешь поверить, твои одноклассницы сами много чего боятся. У каждой наверняка просто куча тараканов. В смысле всяких фобий.

– Да, Наташка гусениц боится. Таких, пушистых. У нее кофта есть голубая, с висюльками. Когда весной гусеницы с деревьев падали, то всегда цеплялись за эти висюльки ножками, а я их снимала.

– Ты?! – удивилась я. – А вы раньше дружили, что ли?

Тут Лиля отвернулась и шагнула в сторону. Каким-то шестым чувством я поняла: бежать собирается. Она и правда успела сделать пару шагов прямо в лужу, но я рванула за ней и схватила за локоть.

– Стоять! Что еще за фокусы, а?!

Замерев, мы смотрели друг на друга. Она тяжело дышала, как будто успела запыхаться.

– Я не хочу об этом говорить, – наконец выдавила она.

– Так и говори, что не хочешь, – посоветовала я и, поморщившись, выскочила из лужи.

Ноги я все-таки промочила.

У Лильки ко мне было много вопросов, а у меня к ней один: почему она убегает? Точнее, так: почему она никогда ничего не хочет объяснять? Почему просто молча убегает? У меня самой никогда не бывает, чтобы я стеснялась о чем-то поговорить. Ну если не считать таких щекотливых тем, как выбор лифчика. Может, я нелегко схожусь с людьми, но уж если начинаю с кем-то отношения, предпочитаю честность. А ей проще убежать. Почему?..

Глава десятая

Снег

Она без конца строчила мне эсэмэски. Утром я нащупывала у кровати телефон, чтобы вырубить будильник, и обнаруживала пару посланий от Лильки. Иногда просто: «Привет!» Иногда какая-то мысль, а иногда мем, который она нашла ночью в Сети мне в подарок.

От начала моего рабочего дня до перерыва могло «нападать» штук восемь, а то и десять сообщений. Она писала обо всем: что ест, что видит в окно, что сказала историчка, как оборвалась вешалка от куртки, как им делали прививки, что «ВКонтакте» написал мальчик, который ей нравится, на стенке девочки, которая не нравится, в общем, – весь ее мир отражался в моем мобильном телефоне.

Сначала меня слегка раздражало то, что я не успеваю ответить на все ее письма: не отставлять же сифон со взбитыми сливками, которыми я собиралась покрыть глясе-карамель, и не бросаться к телефону, который непрерывно гудел и пищал, сообщая об очередном сообщении. В какой-то момент я выключила звук и расслабилась. В обед доставала из сумки бутерброд с колбасой и сок или контейнер с творогом (да-да, когда на моей полке в холодильнике оставался только пустой шуршащий пакет, который я забывала выкинуть, я малодушничала и покупала творожный брикетик у сияющей бабы Клавы), шла в подсобку и читала Лилькину эсэмэску, как книжку. Иногда смеялась, иногда бормотала что-то вроде «ну ты подумай, надо же!». Дожевав бутер, отвечала и бежала к своей стойке. А голос Лильки, сбивчивый, торопливый, пришепетывающий, звучал у меня внутри, и я продолжала думать о ней и прикидывать: вечером отвечу на такой-то вопрос подробнее, а вот о поступлении не хочу говорить совсем, надо ей прямо сказать, чтобы и не заводила разговор.

Иногда у меня совсем не было настроения отвечать. И я молчала. Наверное, она считала меня садисткой. Но у всех бывает дурное настроение, и я не исключение. Телефон все загорался и загорался. Потом переставал. Перед сном я прочитывала их все. Но все-таки молчала.

А потом она переставала писать. И тогда у меня на душе кто-то скреб. Не знаю уж, кошки или мышки. Но я писала: «Привет. Прости. Вчера была не в настроении». Это было не чувство вины, нет. Скорее, то, что называют привязанностью.

У нее было одно качество, за которое я уважала ее, – она умела восторгаться тем, что есть. У меня немного другой взгляд на жизнь. Я люблю с трудностями бороться. Мне кажется, нет смысла про хорошее вслух говорить: и так понятно, что солнечные лучи на подоконнике, новая книжка, которую только что забрал из пункта самовывоза интернет-магазина, шоколадное мороженое, оставшееся на дне банки, заныканной в морозилке за пельменями, – это здо́рово! Что тут обсуждать?

Лучше поговорить о том, что на стойке остаются пятна от нового спрея и это выглядит неряшливо или что новый бариста забывает предлагать гостям подогрев печенья с шоколадом и никогда не собирает посуду со столов.

Но Лилька писала мне целые поэмы о том, как приятно с хрупом наступить в лужу, чуть подернутую морозной корочкой, или откусить от горячего батона, купленного при хлебозаводе, или сидеть в жарко натопленной школе весь день, а потом выскочить и выдохнуть: «Хха!..» Кто бы мог подумать, что она станет со мной всем этим делиться.

Как-то в конце марта, после целой недели солнца и теплого ветра, повалил снег. Крупными хлопьями, как в шведской сказке про троллей. Народ замер, а потом принялся забивать френдленту в «Фейсбуке» как пространными размышлениями о природе снега, так и короткими шуточками о том, что пора доставать елочные игрушки. Самым частым словом, которое звучало у нас с прилавка, было: «Ужас!»

– Снег валит как сумасшедший!

– Ужас!

– Снова зима!

– Ужас!

– Будет весна в этом году или нет?!

– Ужас!

Я возмущалась и веселилась вместе со всеми. А потом пришло сообщение от Лильки. «Потрясающе! Я смотрю в окно и плачу. У меня не хватает слов выразить эту красоту». Я опешила. Глянула в окно и на секунду забыла, что на следующей неделе должен начаться апрель. Хлопья снега медленно падали под аккомпанемент регги, который врубил Лёвка.

– Красиво! – вырвалось у меня.

Лёвка услышал, изогнул бровь и со смехом сказал Лариске:

– Галька прикалывается: «красиво», говорит! Точно. Только чего-то не хватает! А, понял!

Он метнулся к проигрывателю и поставил: «Jingle bells».

В зале кто-то засмеялся, а кто-то – зааплодировал.

– Вы все ржете, а между прочим, и правда красиво, – сказала Лариска, бросив взгляд в окно.

Я завороженно смотрела на них: на Лёвку, продолжающего транслировать «Галину шутку» теперь уже клиентам, на Лариску, снимающую снег на мобильный, и думала: как странно все это. Лилька написала о своем наблюдении. Я озвучила его, изменив свое собственное мнение о снеге. Лёвка решил, что я прикалываюсь. А Лариска вернула Лёвкину шутку к тому значению, которое вкладывала Лилька, только теперь слова о настоящей красоте принадлежали Лариске.

Я на секунду забыла о том, что нахожусь в кафе, задумалась о силе мысли, которую мы высказываем вслух. Кто-то в нескольких километрах от тебя сказал: «Красиво!», а кто-то в полуметре от тебя достал телефон и сфотографировал красоту.

За это я любила Лилькины сообщения. Они толкали меня на разные соображения, в голове появлялись догадки, объяснения тому или иному жизненному событию. Объяснения, на которых я не задерживалась, а шла дальше, к новым открытиям.

Через некоторое время я так привыкла к Лилькиным сообщениям, что уже не могла обойтись без ее утреннего приветствия, а если что-то приходило мне в голову, то писала не пост в «Фейсбуке», а Лильке. И хотя иногда раздражало, что она без конца делает из меня какого-то учителя жизни, считает, что я знаю ответы на все вопросы, не понимает, что иногда я хочу просто помолчать, то есть понимает, но я вижу, что ее задевает это, я чувствовала, что нужна ей не меньше, чем она мне, что между нами есть что-то сильное и очень увлекательное, что хочется назвать научным словом «взаимосвязь».

Иногда мне даже приходило в голову, что неплохо было бы на самом деле попробовать поступить куда-то, чтобы изучать психологию отношений между людьми (например), но я тут же обрывала себя. Глупость какая, в самом деле! Зачем мне эта профессия? Психологов и без меня хватает. И кто знает, смогу ли я найти работу в этой области. А тут – синица в руках. Держи покрепче и беги по жизни!

Я все это как-то объяснила Лильке в гугл-токе, когда, одолжив у Лёвки ноут, уселась с ним за один из отдаленных столиков. У нас так делали многие сотрудники после работы, особенно те, кого дома никто не ждал.

«А мне кажется, тебе надо попробовать куда-то поступить, – написала она в ответ. – Ты ничего не потеряешь».

«Самооценку потеряю!»

«Тебе лень?»

В Инете она позволяла себе разговаривать со мной так, как никогда бы не осмелилась в жизни. Но я решила не пугать ее, высказывая вслух это соображение, – спрячется в свою раковину с перепугу, а мне нравится ее храбрость.

«Нет».

«А в чем проблема?»

Лилька принялась заполнять пространство чата ссылками на материалы для абитуриентов из разных вузов.

«Хватит! – взмолилась я. – Не буду это смотреть!»

«Лень?»

Я фыркнула, отпила кофе (регуляр, как всегда) и нажала наугад на какую-то ссылку. Статья открылась, и я неожиданно для себя зачиталась. В ней говорилось о поступлении на психфак.

Лилька написала:

«Мне пора: мама вернулась».

А я даже не ответила. Читала. Опомнилась, когда Лёвка тронул меня за плечо. Я вздрогнула и оглядела полупустое кафе.

– Сколько уже?

– Половина одиннадцатого.

– Да ты что?!

– Ну, ребята сказали, они до одиннадцати продержатся, так что сиди, если хочешь; просто мне комп нужен: домой пора.

– Да мне тоже домой пора, – встревоженно сказала я, поднимаясь.

Не люблю возвращаться поздно. Для меня это одна из самых неприятных вещей в жизни. Хуже стоматолога или гастроскопии. Внутри все завязалось узелком от неприятных предчувствий. Но я заставила себя глубоко вдохнуть, накинуть куртку, помахать ребятам на прощание и с уверенной улыбкой выйти на улицу. Лёвка кивнул мне и потопал к метро. А я направилась к дому.

Дорога была освещена, и мимо проносились машины, но когда меня охватывал страх, то я боялась всего на свете. Меня могли успокоить только люди. Их на тротуаре как раз и не было. То есть был какой-то пухлый дядька, но он шел довольно далеко впереди.

Я вздохнула, набросила капюшон толстовки, сунула руки в карманы, сжала какой-то пакетик и двинулась к своему дому. Обычно в таких случаях я звонила Серёне: «Я иду, прохожу мимо церковного дворика, поворачиваю к себе, вхожу в подъезд…» Да что там, обычно я и не допускала такого позднего возвращения. Всегда старалась вернуться из гостей пораньше. Или уж ждать утра, как это вышло на дискотеке в последний раз. Я шагала и думала: что же со мной такое делает ночь? Ведь я шла по скверу в семь утра в тот день, когда встретила Лильку. По сути ж – то же самое, никого вокруг. Может, дело в том, что я иду мимо шоссе, а не по скверу? Я глянула на темные деревья и кусты, вспомнила, кого я встретила в сквере в последний раз на скамейке рядом с Лилькой, и поняла, что сейчас там не то что идти – думать о нем страшно.

«Позвонить, что ли, Лильке?» – мелькнуло в голове. Но было поздно. Она наверняка уже спит. Да и зачем ей звонить?

На шоссе притормозила машина, и я ускорила шаг. Сердце колотилось, и казалось, что у меня даже уши шевелятся в попытке услышать, хлопнула ли дверь за спиной. Кто-то идет за мной?

Не выдержав, я обернулась. Парочка. Вылезла из машины, смеясь и посекундно целуясь.

У меня перестало жечь в груди и горле. Я еще больше ускорилась, мечтая прекратить эту пытку пустой дорогой, темнотой и моим воображением, бесконечно подкидывающим мне множество вариантов преступлений, о которых я когда-либо читала или слышала.

Я почти догнала пухлого дядьку. Оказалось, он брел медленно, как бы раскидывая ноги в стороны. Каблуки его ботинок звонко стучали по асфальту. Я бросила взгляд на его спину, обтянутую кожаной коричневой курткой, и вдруг меня снова обжег страх. А вдруг… Вдруг он – маньяк? Сейчас я обгоню его, он заметит меня и выберет в жертвы!

У меня застучало в висках, мгновенно намокли ладони. Я натянула в кармане между пальцами пакетик, и он лопнул. Замедлила шаг. Спокойно, идем за ним.

Дядька не торопился. Он заглядывал в каждый двор, будь то перегороженный шлагбаумом проход к офисным зданиям или въезд на автомойку. Меня он не замечал, а я напряженно вглядывалась в его лысоватый затылок. Обернется? Набросится? Что тогда? Куда бежать?

Бежать можно было бы и к охране у шлагбаума, и к автомойке. Но мы прошли их и приближались к моему дому. Впереди еще оставался вход в церковный двор.

Я молилась: пусть он войдет туда! Пусть! Пусть он идет к речке, подышит воздухом. А я обогну по освещенной дороге церковный двор и вбегу в подъезд! Пусть он повернет! Пусть! Ну пожалуйста!

И он свернул. Я ринулась вперед, как спугнутый заяц, выхватив телефон. «Если что – позвоню маме, если что – позвоню Лильке!» Еле попадая пальцами в кнопки домофона, я набрала код и влетела в подъезд. Отдышалась. Поднялась к лифту, который как раз остановился. Двери распахнулись, и меня передернуло: сначала я поняла, что кто-то выходит из лифта, а только потом уже разобрала, что это была очередная парочка, просто менее романтическая, чем та, что вылезла из машины. В руках они сжимали черные пакеты с мусором.

Я заскочила в лифт и нажала на кнопку. Дверцы не двинулись.

«Что такое?» – обмерла я.

Еще раз и еще давила и только через несколько секунд поняла, что жму на первый этаж! Тут двери закрылись, но лифт с места не двинулся.

Я ткнула пальцем в кнопку своего этажа, но лифт почему-то не поехал. Тогда я снова нажала на первый – двери распахнулись, и первое, что предстало моим глазам, были коричневая куртка и отставленная в сторону нога в черном ботинке. Я увидела только половину того, кто стоял у лифта. Он тоже успел углядеть только кусочек моей куртки. Стоило ему пошевелиться, как я вжала кнопку своего этажа с такой силой, что еще чуть-чуть – и я вдавила бы ее в табло.

Никогда в жизни мне не было так жутко! Я вывалилась из лифта, дрожащими руками достала ключ. Меня всю трясло, словно выпила пять чашек эспрессо подряд.

Мне нужно было позвонить кому-то. Кому угодно! В отчаянии я чуть не набрала Серёнин номер. Но побоялась, что он примчится. Я не хотела этого. Он решил не связывать свою жизнь с моей, зачем тогда он нужен мне тут? Зачем эти ложные надежды?

Я набрала Лариску. Она была недоступна. Родители? Нет, им я не стану рассказывать ночные истории про одну девочку, которая решила прогуляться с одним дяденькой.

Я написала Лильке: «Спишь?»

Она позвонила тут же, словно сидела и ждала, глядя на экран.

«А может, так оно и есть», – вдруг подумалось. Я представила себе худенькую Лильку, грызущую свой локон и нервно проверяющую телефон каждые пять минут. Это слегка охладило мой пыл. Я вдруг поняла: ей нельзя вываливать все, что пережила за последние пятнадцать минут. Но поделиться хотелось. Позарез.

И неожиданно для самой себя я принялась рассказывать ей эту историю как смешную. Я напирала на то, как плелась за каким-то хмырем, а он заглядывал в каждую подворотню, а я потом дала стрекача, как псих, и вляпалась в грязь. Лилька фыркнула, услышав про парочку с пакетами мусора, и испуганно ахнула, когда я рассказала о том, что увидела, когда лифт распахнулся во второй раз.

– Да я чуть не прыгнула ему на шею! – сказала я с нервным смехом. – Хотела сказать: «Может, вы мой принц? Где же ваш конь?»

Лилька засмеялась. Я умолкла, прислушиваясь к себе. Кажется, отпускало.

– Галь, – тихо сказала Лилька, – слушай, а тот дядька… от которого ты меня забрала… Он мог быть маньяком?

– Я не знаю, – честно ответила я, – он мне удостоверение маньяка не показывал.

– Но мог быть?

– Ну, наверное… Любой может. Это не написано на лице, Лиль.

– Понимаешь, я думала, он больной какой-то. Он так тихо стонал. Я боялась, что ему плохо. Думаешь, раз он больной, он мог бы…

– Не знаю, – повторила я, – бывают такие больные… ну, сумасшедшие, в смысле, которые выглядят жутко, но вреда не причиняют. У нас дома, где мои родители живут, есть мальчишка умственно отсталый. Он огромный такой и глупый. Кто-то его боится, а кто-то говорит, что он вреда никому не причинил – чего бояться? Всё от людей зависит. Кто как думает.

– Значит, он мог быть нормальным? – напирала Лилька.