Фонарик Лилька

– Мал?! – поразилась я. – А зачем ты его купила?!

– Не зна-аю… Я испугалась… этой…

Зажегся зеленый, но не для нас. Мы стояли, как два истукана, и смотрели друг на друга.

– И что теперь делать? – тихо спросила я.

– Не зна-аю… Больше у меня денег нет.

Лиля стояла опустив голову, а медвежонок на ее шапке с укором смотрел на меня.

Я чуть не заплакала. Мне страшно не хотелось идти к Кармен. Хотелось отобрать розовый пакет и треснуть им Лильку по башке за то, что втянула меня в это мероприятие.

– Если хотите, накричите на меня, – не поднимая головы, сказала Лилька.

– Вот еще! – возмутилась я. – Я и не собиралась на тебя кричать! Тебе что, родители не говорили, что каждый имеет право на ошибку? Что не ошибается только тот, кто ничего не делает?

Фраза заезженная, но Лильке понравилось. А я представила, что моя гордость – это бумажный листок, сложила из него мысленно журавлика в стиле оригами и швырнула куда подальше. Взяла эту балдищу за руку и поволокла обратно к рынку. А что еще мне оставалось?

Если кто и получил удовольствие от процесса замены одного лифчика на другой, так это Кармен. Мы с Лилькой стояли с жалобными лицами, как ходоки в некрасовском «Парадном подъезде» (Лилька вдобавок еще и шапку мяла), а Кармен с царственным видом забрала у нас пакет, заменила в нем бюстик и вернула обратно. Мы прошептали какие-то слова благодарности и поплелись к выходу.

– А мороженого купим? – прошептала Лилька у самого выхода. – Заслужили мы?

– Конечно, заслужили! – встрепенулась я.

– Ура! – обрадовалась Лилька. – Я куплю сама! Тебе какое?

Кажется, сама она не заметила, как перешла на «ты». Заметила я. И решила, что она это сделала вовремя. Когда мы покупали бюстгальтер, то вели себя как взрослый и ребенок. Но замена нас уравняла. Стеснялись мы абсолютно одинаково. Это было странное ощущение – быть с Лилькой на равных. Она ведь все время смотрела на меня снизу вверх.

«Странное, но любопытное», – решила я и подкрепила свой вывод порцией шоколадного пломбира в вафельном стаканчике.

Глава девятая

Лилькины вопросы

Странная была эта Лилька. То молчит, молчит, улыбается вежливо, а потом ба-бах! Как задаст какой-нибудь вопрос.

– Представляешь, я надела лифчик на следующий день, а у меня про него никто не спросил.

– Конечно, дело-то не в лифчике.

– А в чем? Чтобы меня мучить? Зачем?

Я хотела буркнуть: «Ну я откуда знаю?»

Да как тут буркнешь. Она же псих настоящий, Лилька. Возьмет и сбежит. Прямо раз – и вперед! Как тогда, на школьном дворе. Не кидаться же за ней сломя голову по всем лужам. А она все улепетывает. Прямо не догонишь.

То есть догонишь, конечно. По телефону вечером. Но весь день до вечера мне как-то мерзко внутри будет. Похоже на озноб при температуре. Самолюбие, видимо, мое страдает. Не ответила на вопрос – не решила проблему.

– Думаю, что им все равно, кого мучить, – поразмыслив, ответила на вопрос, – просто ты им попалась на дороге.

– Откуда ты знаешь? – спросила она, и мне захотелось дать ей подзатыльник.

Нет, чтобы сказать: «Спасибо, поняла». Реверанс там сделать. А она еще и сомнению подвергает!

– Ну у нас так было, – нехотя объяснила я. – Я тусовалась с девчонками, которые вели себя как твои Наташка с Катькой.

– Так ты была с этими, которые мучают остальных? – с осуждением сказала Лиля и даже отошла на шаг.

– Я ни с кем не была! Просто стояла рядом на крыльце. И они между собой говорили: «Ну чего, кому сегодня загадки загадывать будем?» – «А кто первый выйдет, тому и загадаем!»

– Какие загадки?

– Сложные. Не отгадаешь – щелбан. Сильный, с крыльца свалиться можно.

– И что? – с интересом спросила Лиля. – Никто не мог учительнице пожаловаться?

– А у вас в школе стукачей уважают?

– Не знаю.

– Ну так узнай.

– А они только загадки загадывали? Или еще что-то?

– Ты про лифчик? Нет, до такого не додумывались. Но дразнили, конечно. С первого класса. У нас девчонка одна училась. Мама африканка у нее была: красивая, модная, туфли на платформе, пирсинг в носу. И Камилла тоже всегда модно одевалась. А все равно вслед орали: «Камилка – шоколадка!», и это из всего самое безобидное было.

– А ты? – с волнением спросила Лиля. – Ты заступалась за эту девочку?

– Она не просила.

Лиля замолчала, кусая губы.

– Ну ладно, не бухти, – примиряюще сказала я. – Может, меня поэтому судьба с тобой и свела. Дала мне возможность реабилитироваться. Тебя спасти от твоих вертушек.

Но Лилька по-прежнему молчит, покусывая уже не губы, а кончик косы. Она не может вот так – раз-раз – и простить мне то, что я не вступалась за всех униженных и оскорбленных нашей школы.

Вообще у нее удивительный характер был. Она могла молча три часа просидеть в моей комнате, что-то рисуя или записывая карандашом в блокноте. Я при этом болтала с друзьями в гугл-токе, сидела на форуме бариста, да просто бездельничала, разглядывая ленту «Фейсбука» и ставя лайки от скуки всем подряд (пропуская, правда, новорожденных младенцев и объявления вроде «Мы поженились!»).

Но иногда ее прорывало, как будто разливалась весной речка и поглощала и деревянный мостик, с которого летом все кувыркаются в воду, и берега с жухлой травой, и кусты.

– Смотри, смотри! Что на ней! – шептала она, схватив меня за руку и чуть не расплескав горячий шоколад, который я выносила ей после работы в бумажном стаканчике. – Обернись!

– Да тихо ты: обожжешься! – прикрикивала я на нее, и не думая оборачиваться вслед девочке в колготках, на которых были нарисованы разноцветные пузыри.

Но Лиля обрушивала целый поток возмущений, замечаний, вопросов, и мне все-таки приходилось обернуться и рассмотреть в деталях каждый пузырик-принт.

– Уродство, – убежденно констатировала Лиля, – абсолютное уродство! Как это можно носить? Не понимаю, у нее совсем нет вкуса.

Может, я и согласилась бы с ней, но во фразе «как это можно носить?» звучали чужие, не Лилькины интонации. Она кого-то копировала, какого-то эксперта по моде, а меня прямо тошнит, когда слышу презрительные «экспертные заявления».

– Отстань от нее, – советовала я, – человек одевается как хочет. Одежда – это форма самовыражения.

– Но есть же какие-то правила сочетаемости, – не сдавалась Лиля. – Это же как с твоим кофе. В какой-то можно добавить соль, а в какой-то нет.

– Правила есть, – согласилась я, – но я не собираюсь осуждать человека, который солит капучино. Пусть делает как ему нравится. Если что-то не по правилам – это не значит «уродство».

Мне кажется, после того как мы купили злосчастный лифчик, Лиля изменилась. Стала относиться к своей внешности очень трепетно. Ей теперь казалось, что я должна замечать каждую мелочь, которую она в себе изменила. Как-то надулась, что я не заметила ее новую заколку. Большие изменения у нее вызывали приливы бешеного волнения. Она приходила в новой футболке с умильной кошачьей мордой и надписью: «Без кота и жизнь не та!» – и спрашивала нервно:

– Посмотри! Нормально? Как? Я читала, что идеальная футболка доходит до косточки на бедре. Мама мне эту заказала по Интернету. Она доходит до косточки, но мне все равно кажется, что я в ней толстая. Это, наверное, из-за белого цвета. Да? Толстая?

– Мегатолстая, – кивала я. – Как же ты в дверь пролезла – боком?

– Правда?!

– Нет, дурища, шучу я!

– А надпись? – не отставала Лиля. – Пошлая?

– Нет.

– А мама говорит – пошлая.

Я отворачивалась и вздыхала. Мне совершенно было неохота спорить с точкой зрения ее матери. Не потому, что я такая хорошая, нет. Просто я хорошо знаю этих девочек, которых мамы дома тиранят. У нас в школе училась парочка таких. Они жалуются, жалуются на маму, а потом попробуй что скажи ей что-то про мать, услышишь: не лезь не в свое дело! Так что я отшутилась:

– Ну и скажи об этом маме, когда она попросит у тебя эту футболку поносить!

– Она не попросит, – серьезно ответила Лиля, – она ей не нравится. Понимаешь, я никак не могу решить. Маме не нравится. А тебе нравится. Кого из вас мне лучше слушать?

– Себя, – мгновенно отреагировала я. – Одежда – это не мамовыражение и не галевыражение, а самовыражение.

– Это что же, у меня такое самовыражение? – испуганно спросила Лиля, тыча пальцем в кошку.

А я схватилась за голову: «Неужели я тоже была такой невыносимой балдой в свои одиннадцать?!»

Один раз она обидела меня. Не специально. Сказала, что думала, а я обиделась. Неожиданно. Это было, когда я призналась, кем работаю. В тот раз я пригласила ее в кафе. Усадила за лучший столик. И говорю:

– Какой тебе сделать кофе? Сливочный, с ванильным сахаром?

Она удивилась:

– А ты…

– Да, я здесь работаю, – небрежно сказала я. – Ну что, раф тебе?

– Так ты варишь кофе, ты-ы… – протянула она.

– Бариста.

– Ба-рис-та, – повторила Лилька по слогам, – красиво звучит. А тут все бариста?

– Ага.

– А где учатся на баристу?

– На бариста.

– Оно не спрягается?

– Не склоняется, Лиль. Это ж не глагол. Учатся на курсах. Потом приходят работать в кафе и варят кофе.

– И так всю жизнь? До пенсии?

– Нет. Кто-то уходит на другую работу. Вон Лёвка, например, готовится к поступлению, а пока тут работает. Поступит, наверное, и перестанет работать.

– А ты?

– Я просто работаю.

Как назло, в этот момент мимо проходил Лёвка. Услышал наш разговор, обернулся и подмигнул. Зараза!

– Ладно, – раздраженно сказала я и двинулась к подсобке, – не хочешь кофе – сделаю тебе молочный коктейль, деточка.

Лиля не обиделась. Она досидела с сосредоточенным видом, кусая соломинку от коктейля, до моего перерыва, а когда я к ней подошла, тут же спросила:

– Так ты всю жизнь собираешься просто варить кофе?

Тут-то я и обиделась.

– А что, – говорю, – плохая работа?

– Нет, просто… Просто ты очень умная. В людях разбираешься. Когда я с тобой познакомилась, то думала, ты студентка…

– Нет, – отрезала я, – я бариста. Специалист по приготовлению кофе. Еще вопросы?

– А ты пробовала куда-то поступать?

– Отвяжись! – вдруг вырвалось у меня. – Всё, мне пора! А ты дуй домой. Мама небось ждет.

– Прости, – пробормотала Лиля растерянно, – я не хотела тебя обидеть.

Я знала, что она не хотела. Но все равно обиделась. Я думала, она скажет что-то вроде: «Ого, какая работа крутая!» А она оказалась занудой, вроде моего папы.