Андеграунд (Рассказы)

В такие секунды собственная тупая покорность казалась ему величайшей, абсурдной, непростительной и неизбежно наказуемой глупостью. Он давал себе клятву, что если пронесет, то никогда, никогда, никогда больше… Но как только взгляд Подземного перемещался на следующего пассажира, благие намерения Д. улетучивались как дым и его захлестывала волна пьянящей, сумасшедшей, примиряющей радости.

Это была радость существования в чистом виде. Потому что больше радоваться было нечему. Он продолжал дышать – и подышит еще как минимум до вечера. Только и всего.

С громадным трудом Д. удавалось сдерживать рвущуюся наружу улыбку и облегченный вздох. Из-за темных очков он не видел, как разглаживаются лица тех, кто случайно оказался рядом с ним, и как напряженно каменеют стоящие дальше по проходу. И только дважды он был непосредственным свидетелем процедуры оплаты. В первый раз – когда толпа усмирила «анархиста». Во второй раз несчастье случилось с его женой.

Д. зажмурился, чтобы не заплакать. Со стороны похоже было, что он собирается чихнуть – еще одно преимущество очков! Чувство вины до сих пряталось в уголке сердца, покусывая изредка и уже не больно, как состарившаяся шавка.

Тогда, в тот печальный день, он ничего не сделал. А что он мог сделать? Только продолжать любить свою жену.

И он продолжал. После нее у него не было ни одной женщины. Одиночество не доставляло ему особых хлопот. Он привык. Он не испытывал потребности в виртуальном сексе, не имел друзей, не держал электронного песика и отказался от клонирования. Относительно намеченного флирта с З. совесть не мучила бухгалтера Д. Двадцать лет – достаточный срок для траура, не правда ли? Он честно соблюдал приличия.

Ну а тогда, в тот день… Его жена была пышной особой. Некоторые (да что там некоторые! Скажем прямо – многие) находили ее весьма аппетитной булочкой. Кое-кто считал, что она слишком хороша для худосочного, ничем не примечательного бухгалтера. Но они действительно любили друг друга. Он навсегда запомнил ее прощальный взгляд, обращенный к нему, – растерянный и полный телячьего недоумения.

Лучше бы она кричала!

Ему хотелось думать, что именно этот взгляд парализовал его. Во всяком случае, он не двинулся с места. Он не сомневался в том, что все остальные телята будут стоять и молчать, ожидая своей очереди и надеясь, что пронесет. У него не было к ним ни малейших претензий. Он жалел их всех почти так же сильно, как жалел самого себя.

                                                                                                                                                    * * *

…Поезд подходил к станции. Грозное предупреждение, подрагивавшее за окнами, распалось на бессмысленную чересполосицу, напоминавшую штрих-коды. Этот зрительный эффект мог послужить и косвенным подтверждением иллюзорности всего остального мира.

Снаружи в окна хлынул багровый свет, показавшийся Д. ярким по сравнению с полумраком, царившим в вагоне, будто в старинной фотолаборатории. Огромная консервная банка на колесах выдавила из себя дохлые струйки и вобрала очередную порцию человечины.

Подземного нигде не было видно. Значит, гарантированы еще три минуты напряженного ожидания и нарастающего страха. Игра в кошки-мышки продолжается, только мышки и не думают прятаться или убегать. Они сами приходят в мышеловки. Их очень много, и жизнь каждой в отдельности ничего не значит…

От вынужденного безделья бухгалтер Д. попытался складывать в уме четырехзначные числа. Однако беспокойство не давало сосредоточиться, пронизывало все вокруг гнилым туманом, в котором увязали робкие птички мыслей. Птички с подрезанными крылышками…

Учащалось сердцебиение. Два, три перегона – казалось бы, какая разница? Рано или поздно Подземный все равно войдет в вагон. Так чего дергаться раньше времени?

Но нервишкам не прикажешь – особенно если они давно превратились в прелые нитки. Д. терзал их каждую ночь и каждый день. За вычетом уикендов, добавил бухгалтер, любивший точность во всем.

Кстати, насчет уикенда. Хорошо бы пригласить З. к себе. Скажем, в это воскресенье. Но тогда… Тогда придется ее провожать! А это означало еще две поездки на подземке.

Стоит ли искушать судьбу? И ради чего? С его аденомой ему не нужна женщина. Ему нужно, чтобы его поняли. Он хотел всего лишь поговорить с кем-нибудь «по душам» впервые за двадцать лет…

Бухгалтер прикидывал и взвешивал шансы. Вместо одной стотысячной – две стотысячные. Много это или мало? Ничтожно мало, если речь идет о вероятности попадания в лоб конкретной капли дождя, и, кажется, достаточно много, если на карту поставлена жизнь…

Подземный не появился. Пока.

На следующем перегоне Д. решил, что будет держаться от З. подальше.

                                                                                                                               * * *

Станция.

Бухгалтер Д. сразу же увидел на перроне мутанта. И как назло – того самого здоровенного урода. Не заметить его было трудно – вокруг Подземного образовалась свободная зона, и он торчал как памятник, уставившись взглядом в отдаленную точку. Обманчивое безразличие…

Несмотря на то что народу было много, никто не вошел с Подземным в одну дверь. Это не обидело его, нет. Напротив – по скромному мнению Д., мутантов подобное наивное поведение пассажиров забавляло. Доставляло изысканное удовольствие.

Д. оказался метров за восемь от Подземного. Толпа начала спрессовываться, вжимаясь в стенки вагона и образуя коридор. Чутких ноздрей бухгалтера коснулся знакомый запах слизи, и ноги тут же стали ватными, а полынья в желудке затянулась корочкой льда. Где-то над нею раздувался шарик, придавивший диафрагму и создавший мерзкое ощущение потери веса. Этот шарик готов был вот-вот лопнуть и разбросать личинки, пожиравшие Д. изнутри.

Ближе, ближе… Запах все сильнее… Появляется обморочная пелена, в паху все превращается из цемента в губку, которая не протекает только потому, что бухгалтер с утра ничего не пил…

Подземный за три человека до него. В руке – неизменная сумка, повергающая Д. в ни с чем не сравнимый трепет… Глазки мутанта пристально, подолгу всматриваются в каждое лицо… «Напоминаем о необходимости оплатить проезд!..»

«Зачем я здесь? Мамочка, спаси!»

Д. сжимает челюсти до противного хруста за ушами. Надо держаться во что бы то ни стало! Не привлекать к себе внимания. Не дать предательской дрожи проявиться снаружи…

Кажется, с лицом все в порядке. Пусть внутри все трясется, но лицо – гипсовая маска, выражающая спокойную уверенность: «Со мной ничего плохого случиться не может!» Или еще лучше: «Я уже заплатил. Сполна. Вы взяли мою жену!..»

Мутный взгляд Подземного переместился на соседку бухгалтера. Даже сквозь темные стекла Д. мог рассмотреть каждый прыщ на плохо выбритой роже мутанта. Слишком медленно двигается тварь; слишком долго рассматривает женщину…

Д. отчетливо понимает, что когда-нибудь не выдержит и сорвется. С ним случится истерика, и он совершит последнюю глупость. И это будет совсем не героическая глупость…

Подкашиваются ноги… Кажется, капля мочи все-таки осталась в пузыре. А как же аденома?!.

Не потеть! Господи, только бы не вспотеть!.. Предательские струйки побегут по вискам, зальют глаза, заставят моргать… Ох этот запах!..

Пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в поручень, белеют и становятся похожими на отбитые ручки фаянсовых чашек… «Вы взяли мою жену!.. Отвяжитесь от меня, черт бы вас побрал!!!» Д. кажется, что он проскулил это вслух. Слава богу, только кажется!..

В это мгновение он встречается с Подземным взглядом и обмирает.

Мыслей больше нет. Время останавливается. Тело застывает глиняным големом. Кожа – холоднее окружающего воздуха… Может быть, это и есть спасение, если в инфракрасном диапазоне Д. исчезает, превращается в невидимку, в ничто?..

Какая глупость, какая глупость внезапно лезет в голову. Значит, голова уже не пуста?! Это от радости. Радость взрывается фонтаном, пробивает унылую кишку туннеля и достигает небес. Пронесло! Пронесло!!! Бухгалтер Д. ликует…

Вдруг Подземный останавливается и делает полшага назад.

В его сумке что-то звякает.

Воссиявшее было солнце мигом меркнет. Затмение. Бухгалтер Д. чувствует себя раздавленным, уничтоженным, стертым в пыль. Несчастным, обманутым дураком, тараканом на раскаленной сковородке, попугаем со свернутой шейкой, слепым котенком, которого топят в мешке вместе со всем выводком. И воздуха осталось на один вдох…

Но оказывается, что Подземный всего лишь хочет получше разглядеть толстую низкорослую бабенку, прилепившуюся к самой двери. Что ты там делаешь, глупенькая? Напрасно суетишься – за узкой спиной бухгалтера не спрячешься…

                                                                                                                                       * * *

Д. возвращался домой. Возвращаться всегда было чуть полегче – ведь обратной поездке не предшествовал утренний кошмарный сон. Вдобавок Д. слегка отупел после напряженной работы. Накопившаяся за пять дней усталость дает о себе знать, если человеку уже далеко не тридцать лет и он так давно не был в отпуске…

Бухгалтеру хотелось поскорее войти в свою уютную квартирку, надежно запереться, задернуть шторы, включить музыку и успокоиться окончательно. К воскресенью он должен восстановить силы. Он все-таки решился и назначил З. свидание. И, что самое приятное, он почти ничем не рисковал. Отпала необходимость куда-либо ехать. З. оправдала его надежды. Она оказалась тонкой, понимающей натурой и пообещала, что приедет к нему сама. Прекрасно! Надо будет сводить ее в «Счастливую семерку». В этом приличном заведении, расположенном в двух шагах от его дома, Д. когда-то познакомился со своей женой. Итак, изысканный ужин в «Семерке». А потом…

Бухгалтер предавался безвредным фантазиям. Это занятие его нисколько не возбуждало, а наоборот – расслабляло. Он представлял себе все, что произойдет потом, в самых общих чертах. Детали ни к чему. Детали только мешают. Чем хороши солнцезащитные очки в тени, так это тем, что скрадывают недостатки и язвы реальности…

Кажется, все хорошо. Прекрасный выдался денек! Наверху догорало солнце, и в теплом воздухе витало предчувствие… Бухгалтер Д. не смог определить – чего именно.

                                                                                                                                    * * *

…Когда в вагон вошла Подземная, Д. невольно сжался, стараясь стать незаметнее. Она была до неправдоподобия похожа на ту подмигивающую симпатяшку с плаката. На мгновение ему показалось, что он спит. Пройдет секунда липкого ужаса – и он проснется. Всего лишь секунда – разве это такая уж высокая плата за проезд, за возможность заработать себе на кусок хлеба, обеспечить свою никчемную жизнь?..

Подземная остановилась перед ним. Д. вообразил, что сумка в ее руке шевелится сама по себе. Нелепый образ промелькнул в мозгу, и бухгалтер чуть было не захихикал. Истерически.

Ему представилось, что в сумке у Подземной лежит мешок со слепыми котятами – надежно завязанный и приготовленный для утопления. Котята живы, но почему-то молчат…

Раньше Д. не позволял себе подобных вольностей. Неужто сценарий двадцатилетнего кошмара наконец слегка изменился? Самую малость. Но кто переписал его?..

Д. молил Бога, чтобы происходящее действительно оказалось сном, чтобы в следующее мгновение он снова проснулся в холодном поту, обнаружил отвратительно холодные следы слюней на подушке и услышал собственный стон.

Но он не проснулся.

– Ты, – ласково сказала Подземная, ткнув в него влажным, покрытым слизью пальцем.

Затем она расстегнула «молнию» на сумке («Subway Is Hard Way»!) и достала большой резиновый мешок с трафаретной надписью «Собственность метрополитена», а также электрический нож, чтобы отрезать бухгалтеру голову.

Сокровеннейшее желание бухгалтера сбылось. Вскоре бесплотным призраком он выпорхнул из туннеля в открытое пространство, к солнечному свету.

1 апреля 2000 г.

МЕСТЬ ИНВАЛИДА

Приготовившись умереть, сержант пытался найти причину – хотя бы одну-единственную причину! – по которой ему не следовало этого делать. Теперь, когда два зверя – ярость и сожаление – перестали пожирать его изнутри, а до небытия оставались считанные минуты, почему бы не сыграть с самим собой в эту игру, столь же дурацкую, как вся его жизнь?

Водка закончилась. Последний глоток он сделал больше суток назад; про еду вообще не вспоминал. Впервые за много месяцев в мозгу воцарилась относительная ясность, отступили призраки прошлого, давно обглодавшие сердце и, как казалось сержанту, принявшиеся за побитую циррозом печень. Слова «душа» не было в его лексиконе. Это выдумки для сопляков, не умеющих ни жить, ни умирать без ложной надежды. Сержант умел. Его последняя игра с самим собой вовсе не означала, что он цеплялся за свое ублюдочное существование. Он просто хотел подвергнуть это проклятое существование холодному анализу, чтобы иметь полное право произнести перед смертью только одну фразу: «Все – дерьмо».

Итак, холодный анализ. Холодный, трезвый и беспощадный, как лезвие штыка, вонзающееся в кишки зимней ночью. Сержант мог бы рассказать о том, что чувствуешь, когда заиндевелая сталь вспарывает твою плоть. И – что гораздо хуже – когда ты сам убиваешь. Но кому и зачем рассказывать об этом? Он был абсолютно одинок – израненная покалеченная птица, выброшенная из галдящей стаи злобного воронья. Он одинаково презирал и эту стаю, и самого себя. Себя – за глупость, за то, что был одурачен, использован и списан на помойку, будто оттраханная шлюха. А стаю он презирал за все остальное.

Но, может быть, еще не поздно? Может быть, он сумеет отомстить? Нет, нечего тешить себя гнилыми иллюзиями. Что он вообще может – инвалид, неполноценный, жалкий обрубок, недочеловек?!.

Снова нахлынула ярость. Багровая слепящая волна. Сержант стучал единственной рукой по колесу инвалидного кресла – до тех пор, пока каждый удар не стал отдаваться резкой болью в кости. Боль отрезвила его. Ненадолго.

Да, что-то не получается подчинить нервы рассудку. Бешеная собака – вот кто он. А бешеных собак пристреливают. Рука потянулась к пистолету… Может, боль – то, ради чего стоит держаться? Плюнуть в морду судьбе? Но боль была мелочью, которой сержант давно не замечал и даже свыкся с нею. Взять, например, это смехотворное покалывание в ушибленной руке. Разве оно сравнится с тем сводящим с ума зудом, которым напоминали о себе оторванные и отрезанные конечности? Иногда ночью ему казалось, что у него снова есть ноги и вторая рука – их пришили изверги-хирурги, обитавшие в его снах. А сейчас он с куда большим удовольствием ударил бы себя по роже, разбил бы ее до крови, выкрошил оставшиеся зубы… Но это и так сделает за него девятимиллиметровая пуля. Прекрасно сделает. А заодно уничтожит самую ужасную и уродливую его часть, похожую на застывшее змеиное кубло. Мозг! Его палач, отдыхающий всего несколько часов в сутки. Место, где гнездятся призраки убитых. И пуля наконец заставит их заткнуться…

По сравнению с пыткой воспоминаниями физическая боль и голод были пустячными комариными укусами. Если бы боль вдруг исчезла, сержант обнаружил бы, что ему чего-то не хватает. Она стала его неотъемлемой тенью и была необходима, как воздух. Больше воздуха – ведь воздух он вдыхал раз в несколько секунд, а боль тлела в его искромсанном и сильно усеченном теле постоянно. И даже регулярные ночные кошмары не освобождали от нее: она оставалась несмываемым фоном, самой тьмой, которую терзали и вспарывали яркие вспышки – то ли выстрелы, то ли мысли, то ли беззвучные стенания, то ли разинутые рты невинных жертв…

Как можно было оказаться таким глупцом и попасться на удочку вербовщика? Этот вопрос сержант сегодня задавал себе, наверное, в сотый раз. И чтобы не было сто первого, он поднес к голове начищенный и заряженный именной пистолет и заглянул в черное дупло ствола.

«Скажи «чи-и-из», ублюдок! – приказал он себе. – Сейчас вылетит птичка».

Его большой палец лег на спуск. Рука была тверда, как всегда, когда он готовился убить. Даже несмотря на то что он давно ничего не ел. В решающую минуту оставшиеся силы достигли разрушительной концентрации. В груди и в черепе пылали раскаленные добела спирали – недолгая иллюминация перед погружением в вечную темноту. Какой там, на хер, «холодный» анализ!

В этот момент кто-то позвонил в дверь его тесной грязной конуры.

Сержант смачно выругался. Казнь придется отложить. Хотел ли он, чтобы его нашли сразу? Конечно, нет. Ему должно быть безразлично, но он не хотел. После его смерти эти дешевки вдруг вспомнят о нем, сделают из него клоуна, дерьмового героя в липовом шоу, устроят ему красивые похороны за государственный счет с отданием воинских почестей; может быть, даже провезут его на пушечном лафете, а десяток аккуратных и прилизанных штабных крыс будут нести на подушечках его награды. И потом какой-нибудь старый мерзавец (вероятно, его бывший полковник) торжественно испражнится над гробом – это будет понос из высоких, красивых и гордых слов о верности, родине, долге и мужестве, от которых живым ветеранам захочется блевать, а парни, лежащие под крестами, звездами и табличками без имен, перевернутся в своих тесных могилах…

Да, пожалуй, именно бывший командир удостоит его подобной чести. Сержант уже видел по телевизору, как это случилось с другими. Он не хотел тоже стать пищей стервятников, носящих погоны. Тем более он не хотел дать полковнику шанс распорядиться своим трупом… Как слышал сержант от кого-то из уцелевших в мясорубке той войны, ненавистный ублюдок благоденствовал в недрах министерства обороны и руководил какой-то сверхсекретной военной программой…

Полковник, конечно, не упустит случая принять участие в похоронах «заслуженного ветерана», «соратника», «боевого товарища, закаленного в огне и крови», «настоящего парня, который однажды спас мне жизнь». Такая перспектива сержанта категорически не устраивала. Он живо представил себе тошнотворный спектакль и отказался от намерения тотчас же украсить своими мозгами старые ободранные обои. Сначала надо было выпроводить непрошеного гостя.

Насчет соседей сержант не беспокоился. Все они разъехались две недели назад, избавив его от своих истеричных воплей и детского плача. Дом предназначался под снос; инвалид остался его единственным обитателем, если забыть о мышах и тараканах. Значит, только сержант и его отлично смазанный стальной двенадцатизарядный дружок, который никогда не предавал, – исключительный случай! Оба были готовы к короткому мужскому разговору, пока не вмешался третий. И сержант знал, за кем будет последнее слово.

Никаких двуногих сволочей, ни малейших признаков противника в радиусе двухсот метров, а может, и больше. Выстрела никто не услышит.

Как и следовало ожидать, после отъезда соседей ни одна собака о нем не вспомнила. Всем было насрать на него. Он с удовольствием ответил бы им тем же, но не мог сделать этого физически. Он был прикован к тяжелому инвалидному креслу с приводом от аккумулятора. Его электрический стул на колесах… Сержант и мочился-то с огромным трудом, рыдая от унижения и неудобства, мочился под себя, в специальную емкость для сбора экскрементов, укрепленную под сиденьем. Он вставлял то, что осталось от его обрубленного осколком члена в пластмассовую трубку и позволял жидкости течь. Иногда получалось не очень удачно, обрубок выскакивал, и моча разливалась. После этого к крепкому застарелому запаху пота и дешевого табака примешивалась едкая вонь, державшаяся несколько дней. Стирать? Много ли настираешь одной рукой? А ведь было еще дерьмо, которое изредка выдавливал из себя его атрофирующийся организм…

Все это промелькнуло в сознании сержанта как многократно воспроизводимая серия смертельно надоевшего сериала. Казалось, из ушей валит черный дым и нестерпимые мысли загаживают потолок копотью и шлаком. Он не хотел даже завести собаку, чтобы не видеть страданий ни в чем не повинного животного. А вернее, чтобы однажды не проснуться от того, что собачьи клыки вонзятся в глотку. Да, пожалуй, он был способен превратить в ад жизнь любого существа, по глупости оказавшегося чересчур близко.

Прежде, когда на него еще не махнули рукой, ему предлагали местечко в каком-то вонючем доме для ветеранов, где, словно в насмешку, красивенькие, молоденькие и полногрудые медсестры отбывали дежурства, ухаживая за живыми трупами. При этом они фальшиво лыбились, кривили свои намазанные помадой и зараженные злобой ротики от брезгливости и отвращения, а затем… Затем они убегали, стуча каблучками, и прыгали в машины, рестораны или прямиком в кроватки к богатым, самовлюбленным и самодовольным гражданским хлыщам и охотно раздвигали свои коленки, чтобы принять в себя их розовые, дочиста надраенные хуи!

Нет, общения с медсестрами сержант не перенес бы. Все кончилось бы тем, что он убил бы какую-нибудь из этих гребаных сосок. О, как он ненавидел их! За то, что они не принадлежали ему, за то, что он был калекой, а они были молоды, здоровы, красивы, имели по две ноги и две руки, а также мокрую щель между ног, щель, которая иногда снилась сержанту в эротических кошмарах (даже такие сны были отравлены и искажены мукой!) – снилась в виде уродливой, беззубой, обросшей волосами пасти какого-то чудовища; эта пасть засасывала беднягу целиком, глотая, чавкая, пуская слюну, а внутри, в ее влажных складках, гнили мертвецы с телами, развороченными взрывами гранат и снарядов…

Сержант вытер со лба холодный пот тыльной стороной ладони. Зато глотка была сухой и горячей, будто ее заасфальтировали. Он облизал потрескавшиеся губы. Тот самый случай, когда можно отдать полжизни за стакан водки. Впрочем, его жизнь не стоила и одной капли…

Нет, его не должны найти – по крайней мере до тех пор, пока тело (обрубок!) не сгниет. От него останется скелет, горсть костей. С костями они пусть делают что хотят. Вообще-то он предпочел бы, чтоб и кости им не достались. Но плоть… Нет, плоть – ни за что! Он хотел бы гнить, как парни в подбитом танке жарким летом – вздуваться, лопаться, стать вместилищем и пищей для личинок и червей, невыносимо смердеть, заполнить своей вонью весь этот гнусный мирок, измазать его еще сильнее, хотя это, кажется, уже невозможно!..

Потому он потерпит еще немного. А если удастся, то и захватит с собой кретина, который оказался в неудачное время в неудачном месте. Не важно, кто это будет: мальчишка, решивший поиграть в заброшенном доме, недоносок-почтальон, все еще доставлявший мудацкую газету и мизерную пенсию, или (не дай бог!) благотворители – этих сержант ненавидел сильнее всего. За лицемерие, за фальшивое сочувствие, за то, что они затыкали глотку своей ублюдочной совести «добрыми» делами и помощью нуждающимся. Поганые, отравленные тотальной ложью твари! Он ни в ком и ни в чем не нуждался так отчаянно, как в возможности отомстить. Но ее-то у него и отняли вместе с ногами. О, будь у него ноги! Тогда он хотя бы…

Слух и зрение – вот и все, что ему оставили. Наверное, для того, чтобы медленно казнить его, вливая через глаза и уши яд – яд лживых гримас и слов, источаемый разлагающимися заживо подонками. Да еще остались две рваные дыры в носу, которые у людей, имеющих лица, назывались ноздрями, – чтобы обонять собственную удушливую вонь и никогда к ней не привыкнуть. Чтобы не забывал – он ничем не отличается от других. Просто ему не повезло. Страшно не повезло…

Звонок раздался снова. На этот раз он был долгим и настойчивым.

Жуткая ухмылка расколола рожу сержанта. Ублюдок, стоявший по другую сторону двери, так и просился на тот свет. Что ж, сержант его не разочарует. Он собирался отправить туда гостя без задержки.

Он сунул пистолет в чехол, прикрепленный за спинкой кресла, затем перевел вперед рычаг на пульте управления и медленно подкатил к окну. По пути колеса то и дело врезались в пустые бутылки. Сухие, как песок пустыни. Аккумулятор подсел, но сержанту и в голову не приходило его поменять…

Он слегка раздвинул засаленные занавески, потревожив при этом многолетнюю пыль. За мутным, засиженным мухами и залитым желтыми липкими потеками стеклом он увидел силуэт черной машины, ничего более. Если не считать чудесного солнечного летнего дня. И девушки, катившей на роликах. Ее светлые длинные волосы развевались, а ладные коричневые ножки неправдоподобно блестели…

Сержант чуть не завыл. Потом ударил себя кулаком в челюсть. Это привело его в прежнее состояние предельно сжатой пружины, готовой выпрямиться и вдребезги разнести испорченный механизм… Странно, но инвалид не услышал, как подъехала машина. Наверное, подкатила с выключенным двигателем. Неужели кто-то догадывался, что у единственного обитателя заброшенного дома не все в порядке с мозгами? При этой мысли во рту у сержанта появился кислый привкус. Он не слышал и шагов за дверью. Кто догадывался о его присутствии? Кто умел подкрадываться совершенно бесшумно?

Он присмотрелся к машине. Различить модель было трудновато. Просто дорогая большая черная машина, лоснившаяся, будто жирный боров. Значит, не мальчишка, не почтальон и не благотворители. Тем лучше. Какое-никакое разнообразие. Сегодня он подстрелит редкое двуногое животное еще не известной ему породы. А потом пустит пулю себе в рот. Примет вместо завтрака свинцовую пилюлю…

До сержанта вдруг дошло, что его инстинкты обострились, что он снова охотится – самым натуральным образом. Как в старые добрые времена. Только теперь он охотился, не выходя из дома…

В голове родился вопрос, который он ощутил, будто занозу в языке: «Кто на самом деле охотник, а кто дичь?»

Мысли сержанта опять углубились в спасительный лабиринт. Чем дальше от войны и полковника, тем лучше. Он ненавидел свою конуру, но еще сильнее ненавидел город. Постепенно у него развилась агорафобия. Он старался выезжать наружу как можно реже, да и то до ближайшего магазина – за жратвой, водкой или аккумулятором для своего вонючего кресла. А что еще нужно калеке? Книжки? Ему блевать хотелось при одном лишь виде книжек. Тупые придурки, писавшие их, ни хрена не знали о жизни. О настоящей жизни, болезненно обнаженной жизни по соседству со смертью, когда лишаешься всех дебильных игрушек, смехотворной человеческой морали, замазывающей глаза «цивилизованным» баранам, и либо подыхаешь быстро – от ран, либо медленно – от тоски. А также от чувства лютой, неизбывной вины… Он до сих пор не понимал, почему одни обречены умирать, не изведав ничего, кроме страданий, а другие пляшут на их могилах и плюют на землю, в которой еще шевелятся погребенные заживо… Он видел глаза обгоревших детей. Он видел беременных женщин, утыканных битым стеклом. Он пролежал шесть часов в окопе с восемнадцатилетним парнем, у которого был распорот живот и внутренности вывалились наружу. Парень ослеп и, держа сержанта за руку, повторял: «Мама… Мама… Мама…» Сержант видел столько ужасных смертей молодых, красивых, наивных, чистых, любимых и прекрасных людей, что никакая гребаная книжка не могла пробрать его до спрятанного глубоко внутри нежного мяса. Он был единственным человеком, который знал, что это мясо еще осталось. Именно от этого он не утратил способности страдать. Именно поэтому продолжалась ежесекундная пытка. Но ни одна сволочь в целом мире не могла бы догадаться об этом, глядя на его одеревеневшую маску изуродованного идола…

Ну что там еще? Порнографические журналы? Он покупал их пару раз. И потом проклинал себя за это. Пришлось изорвать их в клочья. В приступе гнева и отчаяния он искусал до крови свою руку. Шрамы остались до сих пор. Проклятие! Он не мог даже дрочить, не говоря уже о том, чтобы пригласить к себе самую дешевую, грязную и опустившуюся шлюху, которая согласилась бы удовлетворить кошмарного безногого уродца…

Однажды на улице он услышал, как один подросток – может быть, тот, чью мать он спас во время войны, рискуя своей жизнью, – громко сказал другому: «Смотри! Повезло дураку – у него теперь член до земли достает!» Это была шутка. Сержант оценил ее. Вполне. Жаль, тогда он не захватил с собой пистолет. И все закончилось бы гораздо раньше. После того дня он не спал трое суток…

Он оказался перед дверью. В нее был вмонтирован глазок, но что толку! Бесполезное приспособление. Сержант не мог до него дотянуться. Дверь была хилая. Достаточно сильного удара ногой, чтобы вышибить ее. И замок тоже был хилый. Дешевка из силумина с полуторасантиметровым язычком.

Сержант не боялся вторжения. Он даже мечтал, чтоб однажды к нему заявилась банда каких-нибудь идиотов (брать-то нечего!). Он с удовольствием повоевал бы с ними. И уж будьте уверены – уложил бы парочку придурков, но, конечно, не всех. Сидя в кресле, не сильно повоюешь. Уцелевшие перерезали бы ему глотку. Сделали бы за него черную работу. Он не возражал бы. Они всего лишь закончили бы то, что началось во время бессмысленной кровавой бойни несколько лет назад и за много километров отсюда.

Сержант оттянул защелку замка и отъехал на пару шагов назад. Он хотел дать жертве возможность войти, заманивал ее в ловушку по всем правилам охоты. Ему совсем не нужен был труп на лестнице. Тот, с кем он будет гнить на брудершафт, должен лежать внутри и никому не попадаться на глаза раньше, чем черви получат свое…

Дверь медленно, со скрипом распахнулась. Сержант почувствовал себя так, словно у него в башке взорвалась сигнальная ракета. Слепящая, неописуемая, парализующая ярость. Окаменевшее неистовство. Бешенство, застигнутое врасплох… В течение какого-то времени он не мог даже дышать.

На пороге стоял полковник. Его командир. Что называется, старый боевой товарищ. Гладко выбритый, в отлично сидящем кителе, отягощенном планками наград. Благоухающий дорогим одеколоном. Олицетворяющий власть, победу, успех в жизни, бычье здоровье. Излучающий почти неуловимую иронию. О да, этот ублюдок имел право посмеиваться надо всеми и надо всем, он завоевал это право, вырвал его зубами, выцарапал вместе с глазами ослепшей Справедливости!..