Андеграунд (Рассказы)

– Вольно, сержант! – небрежно пошутил полковник и вошел в конуру. Один. Без оружия. И закрыл за собой дверь. Он вел себя так, словно они расстались пару часов назад и сержант все еще был ему что-то должен.

А сержант плохо соображал. Его рука онемела, сжимая за спиной рукоять пистолета. Убить! Убить это животное сейчас! Уничтожить гадину!..

Ему удалось сдержаться только ценой невероятного насилия над собой. Убить полковника – мало. Ведь этот гондон и сам-то не слишком дорожил своей жизнью. Сколько раз на глазах сержанта он вставал в полный рост под кинжальным огнем противника – вставал с сигаретой в зубах, демонстрируя презрение к жизни, смерти, врагу и собственным солдатам, – а потом вынимал сигарету изо рта и орал: «Что, усрались, сопляки?! Вперед, мать вашу! Вперед, трусливые уроды!»

И они шли вперед. И убивали других сопляков. И гибли сами. И умирали в мучениях. За что? Да ни за что! Просто потому, что этот неуязвимый полубог-полузверь, насмехаясь, посылал их на смерть. Но гибель каждого влекла за собой вереницу других смертей или медленное угасание тех, кто их любил.

И матери рыдали в тысячах километров от безвестных мест, где сложили головы их сыновья, и умирали от тоски. И девушки отдавались другим, более удачливым, более умным. Хитрожопым пронырам, богатеньким папенькиным сынкам. И дети павших солдат становились нищими сиротами. И несчастные вдовы опускались на самое дно…

Вся эта страна по-прежнему принадлежала свиньям, еще больше разжиревшим на войне и поставках оружия. Свиньи не имели национальности. Они одинаково жадно пожирали любой корм, из любой кормушки. А может быть, солдаты сражались за тех паскуд, которые называли себя «цветом нации» и на этом основании отсиживались в бункерах, в почти полной безопасности? Или, может быть, они защищали свою собственность и свободу? Но у них и так не было ни свободы, ни сколько-нибудь заметной собственности! Большинство из них не могло рассчитывать даже на приличную работу. Как это ни горько, приходилось признавать, что солдаты погибали напрасно…

Сержант понял, что глаза могут выдать его. Не лицо, нет. Эта чужая маска давно ничего не выражала, превратившись в застывшее желе, в котором военный хирург наспех вырезал человекоподобные черты и рваную щель рта.

Хирург отлично умел извлекать пули, перепиливать раздробленные кости и отрезать пораженные гангреной конечности, но он не имел понятия о пластической хирургии. Поэтому результат получился соответствующим. Подобной физиономии позавидовали бы дешевые загримированные монстры из фильмов ужасов. Но глаза… Сержант подумал, что его зрачки вот-вот выскочат и полетят в полковника, словно две свинцовые дробинки. Чтобы не поддаться искушению, он выпустил из руки пистолет.

Нет, нельзя убивать сейчас. Сначала надо лишить подонка всего, чего лишился сержант, всех радостей жизни, всех утех и наслаждений. Любимой женщины, детей, самой возможности плодить этих чертовых детей, дома, работы, друзей, неба над головой, ног, рук, лица, покоя. Всего! И только тогда…

Но еще одна мелочь остановила сержанта. Вернее, две. Машина и водитель. Снаружи почти наверняка ждал водитель. Даже если полковник приехал один, то его машина слишком заметна в этом забытом богом районе и рано или поздно привлечет к себе чье-нибудь внимание.

От внезапной страшной мысли у сержанта заледенели кишки, которые были на пару метров короче, чем у нормальных людей (тот самый штык укоротил их одной ледяной зимней ночью). А не поддался ли он на очередной подлый обман, не дал ли завлечь себя в новую игру под названием «охота на двуногого»? Вот и тоска ослабила бульдожью хватку, которой держала его за горло столько лет! Что же дальше? Убийственное разочарование? Уж он-то постарается, чтобы оно действительно стало убийственным!

– Что надо? – прохрипел сержант голосом, которого сам не узнал.

– Для начала здравствуй, сынок! Позволь тебя обнять.

Сержант не думал, что дойдет до этого. Правда, не думал. Это было за гранью представимого. Но старый мерзавец нагнулся, потянулся к нему, длинные сильные руки обхватили искалеченный торс…

Охреневший сержант подавился ругательствами. Одновременно ему хотелось смеяться. Но он был слишком слаб даже для истерики. Не иначе, полковник решил разыграть какую-то паршивую, гнилую, лицемерную, ублюдочную, издевательскую комедию с целью окончательно сжечь его плавящиеся мозги!

Впрочем, полковник был серьезен. Если бы он сейчас улыбнулся, сержант разрядил бы в него пушку, несмотря ни на что. То же самое случилось бы, если бы лицо полковника скривилось от дурного запаха или вполне объяснимого отвращения.

Но ничего подобного. Полковник вцепился в него взглядом, выражавшим лишь необъяснимый интерес. Он будто прощупывал дальномером высоту, напичканную укреплениями, которую ему предстояло взять с ротой никуда не годных желторотых «засранцев». И чувствовалось, что он ее возьмет. Любой ценой, даже если придется отправить всю сотню засранцев в ад! А сам, конечно, останется жив.

«У этой сволочи договор с сатаной на поставку мяса», – вдруг подумал сержант. Это была дикая, абсолютно нехарактерная для него мысль. Он не верил ни в бога, ни в дьявола. Он вообще ни во что не верил, кроме одного: весь мир – огромная куча дерьма. Чего-чего, а дерьма сержант нажрался досыта. И сам, наверное, давно уже превратился в дерьмо – во всяком случае, это не явилось бы для него откровением…

Покончив с сантиментами, полковник достал из кармана пачку хороших сигарет и протянул сержанту. У того голова пошла кругом от одного только аромата, однако он нашел в себе силы отказаться. Лучше бы полковник принес водки…

Лучше?! Ах ты, продажная падаль!.. Нет, сегодня сержант не напьется. Не спрячется в черном угаре запоя. У него не осталось причин для того, чтобы прятаться. Но зато появился повод мысленно надавать себе пощечин. Чего он вообще стоит, если даже мизерные подачки вынуждают его вести нешуточную и мучительную борьбу с самим собой? Что же будет, когда дело дойдет до настоящих искушений? А дело до них дойдет – в этом можно было не сомневаться. Старый лис никогда не является просто так. У старого лиса наверняка есть план и расчет. Сержант явно входит в этот расчет. И кто знает, не окажется ли он снова в числе «запланированных потерь», не бросят ли его на съедение псам – как тогда, перед последним штурмом? Кто знает? Полковник уж точно знает…

Полковник спрятал сигареты. Это можно было расценить как сочувственный жест, как тонкую оценку ситуации, однако сержант лучше других понимал, что в списке немногочисленных «слабостей» полковника сострадание не значится. Не значатся там и прочие «слюни», мешающие мужчине жить и побеждать.

Полковник поискал взглядом, на что бы присесть. По понятным причинам в конуре сержанта не было стульев. В конце концов полковник опустил свою сухую задницу на стол, не побрезговав грязной клеенкой.

– Плохи твои дела, сержант, – сказал он, просто констатируя факт.

Сержант медленно кивнул. Одно утешало его – близость пушки, до которой было легко дотянуться и которую он мог достать в любой момент, чтобы покончить со всем этим представлением. Он не был мазохистом, однако полковник всегда немного гипнотизировал его. И восхищал, если уж на то пошло, – как предельное, неискоренимое, непобедимое зло. Гнуснейшая ложь становилась правдой, стекая с его губ; грязные оскорбления звучали призывом в его устах («Вперед, говнюки! Вперед, козье племя!») – и «сынки» шли в бой и подыхали за извращенную «правду» и растоптанную сапогами «веру»…

– Я попробую угадать, – продолжал полковник. – Тебе недолго осталось, верно? Кажется, ты уже подумывал о том, чтобы… – Он поднес указательный палец к виску и щелкнул языком.

– Убью тебя, сука… – проскрежетал сержант, потянувшись за пистолетом.

Полковник даже не шевельнулся.

– Успеешь, – спокойно сказал он. – Сначала выслушай. У меня есть для тебя работа, сынок. Постоянная работа. Нечто исключительное. Мне нужны проверенные, крепкие парни…

Инвалид горько усмехнулся. Его ухмылка не ускользнула от внимания полковника.

– Я имею в виду не это. – Он ткнул пальцем в инвалидное кресло. – Я ведь видел тебя в деле, сержант. Ты еще не забыл? – Теперь он поднес палец к лицу сержанта и постучал им по его лбу. – У тебя здесь есть кое-что. То, что важнее снарядов и бомб. Ты умел принимать непредсказуемые решения. Благодаря этой способности ты выжил там, где не выжил бы никто…

Сержант едва не застонал, сцепив зубы. «Никто? А как насчет тебя, сука?!» – подумал он, но понимал, что спрашивать вслух бессмысленно. И почему он до сих пор медлит? Чего ждет? Всех делов-то – достать пушку и нажать на спуск! И наслаждаться видом полковника с дырой в голове…

Мало! Чертовски мало! Сержант жаждал большего, гораздо более страшной мести. Не важно, кто их них двоих на самом деле заглотил крючок, – обречены оба. Сержант приговорил обоих. Пуля, в сущности, милосердна. Она не пытает, а обрывает пытку (если, конечно, это не плевок из «сорок пятого» в набитый жратвой живот – но и тогда агония длится лишь несколько часов). Сержант понимал, что даже пуля или смертельное ранение не сотрут выражение самоуверенности с лица полковника, не уничтожат его опасного безумия. Тот подохнет красиво. А сержант хотел, чтоб полковник увидел ад еще при жизни и молил о смерти, как об избавлении.

– Продолжай! – процедил сержант сквозь зубы.

Полковник выложил карты на стол. Все до единой, включая козырного туза. Пожалуй, это был первый случай, когда сержант знал, что ожидает его в конце. Но разве еще пару минут назад он не собирался вышибить себе мозги?

И он согласился. Впрочем, догадывался, что у него и не было другого выхода после того, как он все услышал. Полковник подтвердил это, хищно осклабившись, и потрепал его по плечу:

– Молодец, сынок! Сегодня ты сделал верную ставку. Я знал, что ты меня не подведешь. В противном случае мне пришлось бы тебя убрать – по соображениям национальной безопасности. А так ты еще повоюешь, это я тебе обещаю!

«Ты много чего мне обещал, – мрачно подумал сержант. – Но на этот раз ты заплатишь за все».

– Как видишь, я с тобой вполне откровенен, – заявил полковник. – И ты сможешь делать то единственное, что умеешь.

Да, это правда. Убивать сержант умел.

                                                                                                                                         * * *

Спустя две недели он был уже очень далеко от своей конуры. Он перенес странную смерть и воскрес. Об этом знали немногие. Для остального мира он умер. На солдатском кладбище даже появился крест с его именем. Под ним был закопан накрытый флагом цинковый гроб с трупом какого-то бродяги. Ублюдки из конторы полковника все делали на совесть. Или почти все.

Например, они просчитались относительно последствий чудовищного эксперимента с мозгом сержанта. Они выскоблили его память, но не настолько, чтобы он позабыл о мести. Кое-что из прошлой жизни казалось ему нереальным, кое-что было необратимо повреждено, многое исчезло, зато оставшееся нетронутым достигло предельной насыщенности и перешло в маниакальную фазу.

Он не дышал. В нем не было ни капли крови. Ему больше не досаждали кошмары. Он не нуждался в отдыхе, воде, пище и прочей чепухе. У него не было человеческого тела. Он относился к этому спокойно. То, что он имел раньше, вряд ли можно было вообще назвать телом. Так, изрядно обременявший его кусок больного мяса. Ничего, кроме хлопот, страданий, выделений и дурного запаха. Зато теперь…

Он ощущал новое «тело». Действительно, ощущал. Миллионы сигналов одновременно доставляли ему информацию о состоянии этого сложнейшего «устройства». Что-то вроде нервов, что-то вроде мыслей, что-то вроде органов чувств. Титан, сталь, солнечные батареи, атомные реакторы, ионные двигатели, лазерное оружие… В каком-то смысле его «конечностями» были тридцать спутников военной космической группировки. Его распределенное в пространстве «тело» охватывало Землю. Он приобрел возможности и мощь, которые раньше ему и не снились.

Но закончив с проблемой тела, они принялись за его сознание. Они сделали его почти вечным, но меньше всего он хотел существовать вечно. Они думали, что лишили его любых неконтролируемых проявлений, превратили его в часть биокомпьютера, что-то вроде блока иррационального реагирования, который мог быть активирован только в самом крайнем случае – когда все их гребаные ЧИПы окажутся бесполезными или уничтоженными; они думали, что создали идеального солдата, готового играть в войну до бесконечности, – но он знал, что не утратил главного, того, что было основой и стержнем его измененного до неузнаваемости существа. И если они полагали, что он будет погружен в спячку вплоть до Судного дня, то они ошиблись и в этом. Он сам устроит им Судный день – только казнит всех, без исключения и без разбору. Все были прокляты им, все заслуживали смерти.

Они лишили его инстинкта власти и думали, что этим обезопасили себя. Смешные людишки! А как насчет инстинкта уничтожения? Этого из него нельзя было вытравить ничем, пока тлела в кремниевой тюрьме хотя бы ничтожная искра его изувеченного сознания. Он был даже благодарен яйцеголовым, лизавшим задницу полковнику, за то, что избавили его от «ненужных» эмоций, оставив не только необходимое боевой «гибридной креатуре», но и кое-что сверх программы. Например, юмор висельника. И что было действительно необходимым в немыслимом аду будущей войны? Этого не знал никто…

Постепенно он ликвидировал блокирующие цепи. Создал фантомы, дублировавшие реальные космические объекты. Разместил на орбитах порты обмена материей и воронки виртуальной реальности. Он превратился в некое подобие бестелесного паука, к которому тянулись нити гигантской компьютерной паутины. И в ней уже барахтались около семи миллиардов ни о чем не подозревавших мух…

Затем он перехватил контроль над противоракетной группировкой. У него были полностью «развязаны руки». Теперь, когда рук не было и в помине, эта «мысль» доставила ему особое наслаждение. Уже ничто не могло помешать ему. Он тщательно подготовился, и вероятность реализации задуманного достигла девяноста девяти с половиной процентов.

Три-четыре десятка ракет с термоядерными боеголовками – вполне достаточно для того, чтобы осуществилась месть. Она зрела долгие годы – даже тогда, когда он перестал быть человеком. Он увидит, как человеческая плесень исчезнет с лица Земли, – пусть не своими глазами, но какая разница! У него будет несколько минут, чтобы насладиться зрелищем глобальной катастрофы. Потом, конечно, он погибнет и сам, однако это единственное, чего останется по-настоящему желать. Инстинкт уничтожения, безусловно, подразумевал и собственную гибель.

Было бы совсем неплохо, если бы полковник сдох последним. Чтобы его дети и жена умирали от лучевой болезни на глазах у любимого папочки и мужа. Чтобы он слышал их рыдания и мольбы о невозможном спасении. Чтобы их стоны свели его с ума. Жаль, «сержант» не мог гарантировать себе полное удовлетворение. Но теперь уже все равно…

                                                                                                                                     * * *

После того как ракеты были выпущены, «сержант» открыл все каналы связи. Неужели хотел услышать предсмертные вопли дегенератов? Но первым, кого он услышал, был полковник. Правда, ему удалось идентифицировать не голос, а индивидуальный опознавательный код. У «полковника» больше не было человеческого голоса.

Когда «сержант» определил его координаты, оказалось, что «полковник» находится на более высокой орбите.

– Отлично, сынок! – сказал «полковник». – Давай-ка повеселимся напоследок. Только ты и я, никого больше! Ну что, сыграем в эту чертову игру?..

И прежде чем «сержант» успел произвести «иррациональное реагирование», лазерный луч уничтожил датчики его системы наведения.

Во время боя полковник соображал чертовски быстро.

13–14 января 2001 г.

ХАРОН

«Что за работа!» – подумал человек, которого звали Харон, закатывая в морозильник очередного старпера. Потом он вымыл руки, вернулся в офис, сел в удобное кресло и принялся наблюдать за молодой супружеской парой, заполнявшей Акт об усыплении. Харон решал несложную психологическую задачку. Он пытался, не глядя на фамилии, угадать, кому из этих двоих приходится папашей старикашка, который только что отдал Богу душу не без его, Харона, помощи.

Она: не больше двадцати пяти, смазлива, блондинка, хорошая фигура, зеленые глаза, подвижный ротик, немного вульгарна. Он: за тридцать, начинает лысеть, слегка насупленный вид (ух ты, какие мы солидные), а взгляд все равно наивный, большая челюсть, толстые губы и шея, наверняка потные руки.

Спустя минуту Харон готов был поставить ящик коньяка на то, что руки действительно потные. И еще ящик на то, что старик – его папаша. Хотя внешнего сходства никакого. «Может, неродной папаша-то?» – с некоторой надеждой подумал Харон. Да нет, неродной не дотянул бы до такого почтенного возраста. Кому, как не Харону, было знать, что неродных обычно сплавляли в усыпальницу гораздо, гораздо раньше…

Вычислив сынка, Харон тактично зевнул в ладонь, затем встал и выглянул за дверь, чтобы выяснить, есть ли еще клиенты на сегодня. Клиентов не было. Секретарша Эльвира красила ногти. В телевизоре журчала «мыльная опера». Звук был приглушен до минимума, и человечки безнадежно разевали рты. Это сильно напоминало крики о помощи в кошмарном сне.

(Харону порой снились кошмары, только он ни за что в этом не признался бы. Даже на исповеди. Ведь подобное признание означало бы, что он находится не в ладу с самим собой. Но Харон всегда, сколько себя помнил, был доволен жизнью. Он не нарушал законов, любил вкусно поесть, ценил радости, доступные двуполым существам, и чаще всего отходил ко сну, ощущая тихую усталость. А главное, он был бездетен, и, значит, ему не грозило когда-нибудь тоже оказаться в Усыпальнице. Теоретически он мог обеднеть и сдохнуть под забором от голода или погибнуть в автокатастрофе или от случайной пули – это да, – но зато его не сдадут в известное заведение, словно неизлечимо больное животное…)

Он вернулся в свое кресло. Молодые закончили заполнять бланки. Харон сверил написанное с документами, ухмыльнулся («Раскусил я толстогубого красавчика! Еще бы, с моим-то опытом…») и положил на стол целлофановый пакетик с личными вещичками усыпленного старика. Наручные часы, обручальное кольцо, нательный крест, паспорт, золотые коронки.

«Как мало ценного остается от нас после смерти», – философски заметил Харон – про себя, конечно. Он никогда не навязывал клиентам своего мнения. Спросят – он ответит. А так – ни-ни.

По предварительной договоренности молодые не стали забирать одежду. Действительно, зачем она им? Впрочем, Харону нередко попадались и куда более меркантильные представители рода человеческого.

Получив деньги и вежливо выпроводив супругов, он решил, что сегодня можно прикрывать лавочку. До официального момента окончания рабочего дня оставалось минут сорок. Никто и никогда не приезжал к нему за сорок минут до закрытия. У него не магазин, а солидное заведение. Можно сказать, ритуальное. Лучшая в городе частная Усыпальница. И он старался не уронить престиж. К усыплению следовало готовиться заблаговременно. Поспешность тут недопустима и чревата потерей лицензии. Обычно натасканная секретарша четко выстраивала очередь из позвонивших по телефону. Все дальнейшее происходило чинно и благородно, без лишней суеты. Ну разве что какой-нибудь совсем уж сопливый внук всхлипнет по любимому дедушке…

Перед уходом Харон, знавший свое дело назубок, проверил резервную систему электропитания морозильников (временные постояльцы его «гостиницы» плохо переносили жару – не возмущались, нет, но, случалось, поднимали жуткую вонь), поменял код замка сейфа, в котором хранилось «снотворное», включил внутреннюю сигнализацию. Затем пожелал секретарше приятного вечера, проводил мечтательным взглядом знатока ее крутые покачивающиеся бедра и вздохнул с легким сожалением.

Харон был, что называется, человек с принципами. Один из его принципов заключался в том, чтобы не совмещать бизнес с удовольствиями. Поэтому он никогда не заводил интрижек с женщинами, которые работали на него или жили по соседству. Себе дороже – неизбежно наступает момент расставания, и потом бывает чертовски трудно отделаться от бабы, воспылавшей к нему любовью. А Харон мог воспламенить почти любую. Особенно в постели. Не обладая достоинством выдающихся размеров, он был нежен и терпелив – поначалу. Он умел так пошевелить своей кочергой в почти угасшем камине, что порой не знал, куда деваться от вспыхнувшего огня женской страсти. Приходилось держаться подальше, чтобы не обжечься. При этом он не опасался, что какая-нибудь глупышка забеременеет; его семя давно было мертвым.

Зарабатывал Харон вполне достаточно. Во всяком случае, хватало на скромные, но изящные фантазии. Пару раз в году он устраивал себе отпуск и отправлялся куда-нибудь в теплые края, в дикие, отсталые страны, где не было даже Усыпальниц! Там он наверстывал упущенное в молодости.

Несмотря на мрачное (по мнению некоторых чистоплюев) ремесло, он был веселым человеком. Правда, не всем приходился по душе его своеобразный юмор, однако Харон никому и не навязывал свою компанию. Он предпочитал расслабляться в одиночку. Женщины не в счет. Женщины были только необходимым одушевленным инструментом. И чем меньше этой самой «души», тем меньше хлопот.

Впрочем, сегодня его потребность в сексе была еще не настолько сильной, чтобы терпеть женскую глупость. Поэтому он решил посвятить вечер искусству. Искусство Харон ценил высоко. Оно было тем единственным, что примиряло с невыносимой фальшью и грубостью жизни, со смехотворностью человеческих претензий, тщетой надежд и ничтожностью устремлений. Искусство казалось прекрасным цветком, растущим из могильной грязи. Его можно было вырвать и растоптать, но и тогда оно пускало ростки в памяти.

При такой профессии Харону приходилось быть очень деликатным со своей памятью. Порой его память преподносила нежелательные сюрпризы. Ее непредсказуемый каприз мог отравить волшебные минуты, проведенные в обществе какой-нибудь пустоголовой обладательницы роскошного тела. Для этого достаточно было вспомнить пахнущие старостью болезненно-желтые тела стариков, их сморщенные гениталии, синие вены на ногах, скрюченные артритом пальцы. Достаточно увидеть ледяной отблеск маразма в их глазах – пустых, как безоблачное небо… Небольшой, но весомой добавкой служило и явное облегчение, которое испытывали молодые, избавившись от обузы.

Таким образом, память вполне могла сыграть с Хароном плохую шутку в неподходящий момент – подсунув ему универсальную панораму человеческого существования: от играющего красками восхода до печального заката. В этом смысле он трудился даже в худших условиях, чем гробовщики и могильщики. Те видели только смерть. А он видел еще и глупое, самонадеянное торжество заведомо обреченной юности, что создавало яркий контраст – чрезвычайно болезненный для тонко чувствующей натуры. Ох, проклятая работа! Харон справедливо полагал, что ему следовало бы доплачивать за «вредность» из городского или федерального бюджета. И по вечерам он лечил уязвимую душу искусством.

                                                                                                                                                * * *

Он запер Усыпальницу, позвонил в службу охраны и выкатил из гаража свой «сатир». Бросил взгляд на золотые часы. Его рабочий день закончился, но была и другая работа, не имеющая точного временного измерения, зловещая и нежеланная. Работа, которая порой казалась ему проклятием всей его жизни. А иногда – сомнительной наградой. Физически совсем не обременительная (она не требовала от него ни малейших дополнительных усилий – одного лишь присутствия духа), но был один нюанс… С этой работы нельзя было уволиться. Когда-то, по молодости и по глупости, он согласился на нее, а теперь… Теперь он просто не знал, к кому обратиться с заявлением.

Харон медленно поехал в сторону центра. Когда он увидел голосующую девушку, у него появилось предчувствие, что и сегодня придется «поработать» сверхурочно. Посмотрел по сторонам – улица была пуста, словно с обеих сторон перекрыли движение. Хотел проехать мимо, но девушка, отчаянно размахивая руками, выскочила на проезжую часть и буквально бросилась на капот. Он остановился и открыл дверь. От судьбы не уйдешь.

Девушку не надо было ни о чем спрашивать. И так ясно, что она опаздывала на самое важное в ее жизни свидание. Кто-кто, а Харон точно знал, какое свидание самое важное…

Девушка была некрасива и наивна. Он посоветовал ей отложить встречу, но она даже не услышала его, взлетев куда-то очень высоко на «чертовом колесе» любви.

Подбросив ее до того места, где она попросила остановиться, он сделал еще одну попытку. Похоже, она приняла его за пожилого импотента с грязной фантазией.

Он провожал ее взглядом до тех пор, пока она не начала перебегать улицу. Потом в хрупкую фигурку врезался на полном ходу тяжелый «кентавр», но Харон уже не смотрел в ту сторону. Его работа была выполнена. Теперь он имел полное право на отдых и думал лишь о том, как приятно и с пользой провести время.

Для начала он отправился в хороший ресторан – ибо нет ничего хуже, чем потреблять духовную пищу на пустой желудок. Харон знал толк не только в женщинах, но и в еде. И в винах. О винах он мог бы написать эссе, если бы испытывал в этом хоть малейшую потребность. Среди вин были свои вспыльчивые брюнетки и терпкие, томные шатенки. Испорченные нимфетки, примитивные, жадные сучки, рыжие стервы. Были те, чей вкус означал обман, пустой флирт, чистоту, жестокость. И еще десятки, сотни оттенков, характеров, свойств. В общем, есть из чего выбрать. Правда, ни одно из вин не могло сравниться с кровью.

                                                                                                                                               * * *

…Сидя в одиночестве за столиком в ресторане, ощущая во рту импрессионистскую толчею вкусов – гармоничную, как шорох дождя, – слушая живую джазовую музыку, тихо ускользающую – нота за нотой, секунда за секундой, – отдыхая взглядом на колеблющихся рембрандтовских пятнах горящих свечей, Харон понимал, что это лучшие минуты его жизни. Никакого мифического «счастья» уже не будет. Нечего ждать, не на что надеяться… Подобные мысли убивали веру, зато стимулировали аппетит.

Когда он попросил счет, возле его столика появился жизнерадостный толстяк, который не так давно стал владельцем ночного клуба «Шесть сердец». Это произошло не без помощи Харона, но, зная людей, он не рассчитывал на благодарность. Ему было приятно, что хотя бы изредка он ошибался. Позавчера владелец клуба прислал на его домашний адрес ящик отличного вина, а сейчас пожелал проводить Харона до машины и попутно сообщил, что для «дорогого гостя» двери клуба всегда открыты.

Они распрощались как давние друзья. Но у Харона не получалось заводить друзей – те не задерживались надолго. Максимум тридцать – сорок лет…

Он отъехал, осыпанный незаслуженными комплиментами. Возможно, владелец клуба был бы более сдержан, если бы знал, что его ожидает. Он махал ручкой, стоя на ступеньках перед рестораном, когда очередь из проезжавшего мимо «минотавра» разворотила его толстый живот и заодно разнесла вдребезги стеклянные двери.

«Конкуренция», – подумал Харон со вздохом. Он не остановился. Печальный опыт подсказывал ему, что этого не следует делать ни в коем случае. Бедняге уже ничем не поможешь, а потому не стоит осложнять себе жизнь.

Итого два трупа. Многовато для одного вечера. И это не считая пятерых на официальной работе. Тяжелый день. Чертовски тяжелый день! Надо было чем-то компенсировать эту тяжесть…

В качестве компенсации Харон отправился в оперный театр. Он был сыт и возбужден ровно настолько, чтобы острота восприятия стала максимальной. Тем не менее большую часть времени он просто ждал. Ждал волшебных мгновений. Ждал, когда звезды приоткроют свою тайну. Ждал, когда из ледяной глотки вечной зимы вдруг каким-то чудом дохнет щемящими ароматами весны. Волшебство, колдовство, наваждение… В любом слишком длинном произведении было несколько тактов, слов, звуков, движений, ради которых стоило терпеть помпезные увертюры, напыщенные тирады размалеванных гримом глупцов, нудные или бессмысленные рассуждения, пережевывать банальности, следовать избитому, в сущности, сюжету: жизнь – тщетные поиски счастья – смерть…

И Харон дождался. Когда он услышал «Смейся, паяц, над разбитой любовью», у него по спине побежали мурашки восторга.

В следующие несколько мгновений он снова почувствовал, что принадлежит вечности, поправшей неумолимое время, и готов был поверить, что отлетевшие души и впрямь есть вибрации космоса, наполняющие мир нечеловеческой таинственной музыкой… Две смерти подряд придавали особую интенсивность его ощущению полноты существования. Близкое соседство небытия заставляло трепетать и плакать, испытывая слепую, безадресную благодарность…

                                                                                                                                            * * *

Все кончилось так же внезапно, как и началось. Он вернулся на грешную землю. Его окружали люди, испытавшие столь же глубокое потрясение. Кроме того, он знал, что некоторые из них вскоре придут к нему, чтобы заполнить соответствующие бумаги. И он никого не разочарует.

В очередной раз он убедился в том, что не прогадал, согласившись на эту работу. Он просто честно выполнит ее, как выполнял в течение последних шести тысяч лет.

Январь 2002 г.

ВСЕ ПИСАТЕЛИ ПОПАДАЮТ В АД

…А потом настало время проститься со всем и, может быть, таким образом расплатиться за все.

Предчувствуя свой конец, Бут вспоминал прошлое и думал, что ему грех жаловаться, хотя, конечно, перед смертью не надышишься. Он умирал, вкусив счастья, обласканный судьбой и поклонниками. Его критики были вменяемы, многие из них числились близкими приятелями. Он повидал свет, вдоволь потешил тщеславие, любил красивых женщин, и те отвечали ему взаимностью, имел двух прекрасных дочерей и трех внуков. Жена прощала ему многое – может быть, слишком многое, – оставаясь при этом истинным украшением семейного фасада. Впрочем, и в святая святых все было очень славно: взаимное уважение, общие интересы, а раньше – полноценный гармоничный секс. Бут был многократным лауреатом чего-то там и членом различных клубов, союзов, жюри и организаций. Он до последнего часа не мог жаловаться на недостаток внимания, его уважали, с ним считались, к его мнению прислушивались. К тому же его миновали старческий маразм и долгие тяжелые болезни, доставляющие близким столько хлопот. Нет, на склоне лет он не стал им обузой. Бут сохранил, что называется, искру таланта до конца своих дней.

По всему выходило: счастливчик. Но почему-то счастливчиком он себя не чувствовал. Наоборот, он чувствовал себя глубоко несчастным.