Андеграунд (Рассказы)

Сзади послышался скребущий звук. Вадик едва не пустил в штаны теплую струйку… Очень медленно он обернулся.

В двух метрах от него сидел соседский кот.

– Кис-кис, – слабым голосом сказал Вадик. Кот проскользнул мимо и остановился только затем, чтобы обнюхать Генкин труп. Потом кот задрал хвост и отправился по своим делам. Его правая передняя лапа оставляла следы в виде едва заметных пятен.

Вадик вздохнул свободнее.

Убедившись, что нож чист, а на его одежду и обувь не попала ни единая капля крови, он тихо поднялся на площадку и толкнул незапертую дверь. Все складывалось как нельзя лучше. Мама все еще была в ванной и теперь мурлыкала «Только я буду рядом…». Оттуда же доносилось тихое жужжание электрического эпилятора.

Вадик осторожно запер входную дверь, снял кроссовки и через пару секунд был уже на кухне. Здесь он подержал нож под струей воды. Наблюдая за розоватой струйкой, стекающей с клинка и исчезающей в водостоке, он ощутил, как ослабляются тиски напряжения, как уходит тревога, а на ее место возвращаются счастливая беззаботность и незамутненная детская радость существования.

5

Он давно успел забыть звуки похоронного оркестра, тоскливо завывавшего под окнами в течение получаса. Четыре недели тянутся долго, когда вам еще не исполнилось шести и вы не прошли спецобработку в начальной школе, в результате которой время начинает делиться на «свое» и «чужое». Вадик забыл, какие лица были у мамы и папы в тот воскресный день и о чем спрашивали его скучные дядьки в форме и без формы. Он ничего не знал – как и все остальные. Правда, соседский кот кое-что видел, но его переехала машина спустя три дня после Генкиных похорон. Вадик специально ходил полюбоваться на облепленные мухами останки, которые лежали на обочине дороги. Это отвратительное зрелище подействовало на него успокаивающе. Особенно внимательно он рассматривал правую переднюю лапу. Она оказалась запачканной в крови, только непонятно было, чья это кровь – Генкина или самого кота.

Но все самое лучшее происходило с Вадиком ночью. Он испытал невыразимое облегчение, когда в его снах появился раздувшийся труп Пивовара с расставленными руками и изумленно выпученными глазами. Труп плавал в зыбком пространстве, будто наполненный гелием шарик, привязанный к тоненькой ниточке ужаса. Он преследовал Вадика на мельнице, валялся в гробу рядом с бабушкой, ловил личинок распахнутым ртом, вытягивал белых солитеров (э-нер-ги-ю?) через ноздри человека на заднем сиденье папиной машины и пожирал вывалившиеся на асфальт кошачьи кишки.

Оставалось только схватиться за эту самую нестерпимо вибрировавшую ниточку, отвести шарик в сторону и заткнуть им дыру, которая разрослась до размеров упитанного школьника младших классов.

Получилось великолепно. Сердце Вадика переполнилось любопытством и любовью. Дневные «сны» были украшены почти ежедневными появлениями маленькой феи Леночки.

Дыра появилась снова спустя три недели. Она увеличивалась катастрофически быстро.

                                                                                                                                    * * *

В конце сентября мама решила помыть окна. Папа предложил кого-нибудь нанять, но мама сказала, что и сама справится. Это было очень смело с ее стороны – они жили на пятом этаже. Правда, она мыла окна и раньше – до того, как у папы завелись деньги, а мама оставила работу. Вадик знал мамин секрет: ей было попросту скучно.

Но она могла развлечься и по-другому. Он считал мытье окон нелепейшим занятием на свете. Лучше бы она сыграла с ним в корпоративный тетрис. Он ее долго уговаривал, но мама, похоже, стала жертвой этой идиотской «силы воли», заставляющей взрослых делать то, чего нормальный человек испугался бы, и то, что надо было бы отложить в долгий ящик. (Кстати, «долгий ящик» – это, случайно, не бабушкин гроб?..)

Незадолго до того дня Вадик, впечатленный особо мерзким ужастиком, который он посмотрел по видео, напросился в супружескую постель и занял нагретое место между мамой и папой. Его страх быстро прошел; обнимая спящую маму, он погрузился в ее сновидения, и это потрясло его сильнее всех ужастиков, вместе взятых.

Он открыл, что взрослые живут, окруженные многочисленными черными дырами, зияющими в ветхом занавесе, будто норы каких-то космических червей. А может быть, дыры действительно проделаны лангольерами – если верить дяде Стивену? Впрочем, не так уж важна причина их появления… Вадик даже покрылся липким потом. В его маленькой голове не укладывалось, как можно жить в сердцевине сгнившего плода, среди нестерпимого смрада разложения, на смертельном сквозняке, заживо сдирающем кожу… Он испытал безнадежность и отчаяние – два новых чувства, для которых в его словаре еще не имелось названий. У взрослых не было настоящих кошмаров. Их окружала пустота, и со всех сторон подступал неизлечимый рак, пожирающий прямую кишку, желудок, матку, жизнь. Вадик увидел мамины метастазы – огромные дыры, которые не могли бы заткнуть и многие сотни «воздушных шариков», привязанных к ниточкам ужаса…

Бедная, бедная мама! Проснувшись среди ночи, он гладил ее по руке. Он безмерно жалел ее, но она была обречена. Ему не нужно было прикасаться к папе, чтобы испытать то же самое во второй раз. Достаточно мертвеца на заднем сиденье папиного автомобиля. Папа вдохнул чудовищное количество личинок. Вадик не сомневался, что внутри папы уже началось их превращение. В свои годы он знал: личинки – это только первая стадия…

                                                                                                                                 * * *

Взобравшись на высокий табурет, мама мыла окно в кухне. Вадик смотрел на нее снизу и видел то место, откуда у женщин периодически идет кровь. У него был еще один повод пожалеть маму. Интересно, происходит ли нечто подобное с Леночкой? Истекает ли кровью она? Надолго ли ее хватит?..

Вообще-то он находился рядом с мамой для того, чтобы подавать ей сухие тряпки. Папа был на работе. Вадику предстоял долгий и нудный день. Он наблюдал за мамой, воронами, сидящими на проводах, и облаками, плывущими по серому небу. Выбрав момент, когда мама перестала держаться за вертикальную перегородку оконной рамы, он сделал три быстрых шага и изо всех сил толкнул ее обеими руками в бедра.

У нее были широкие мягкие бедра, самортизировавшие удар, но этого оказалось недостаточно. Мама покачнулась и потеряла равновесие.

И опять он увидел на ее лице знакомое выражение невероятного, немыслимого изумления. Странные люди… Неужели они не знали о дырах, проеденных смертью в тех фальшивых оболочках, которые они безнадежно ткали вокруг себя, будто безмозглые пауки?..

Он почувствовал легкие дуновения воздуха от машущих рук. Тщетная попытка взлететь… Вначале мама падала очень медленно. От ее крика Вадику хотелось заткнуть уши. Потом она исчезла за краем подоконника, и остался только крик, бившийся в железобетонном колодце, как пойманная птица с подрезанными крыльями… Раздался звук, с которым сырая отбивная шлепается на сковородку, и наступила тишина. Вадик положил тряпки на табурет, включил игровую приставку и начал играть в тетрис сам.

Он играл до тех пор, пока чужие люди не позвонили в дверь. Тогда ему пришлось сделать то, что он давно хотел, – разрыдаться.

6

Только через пару месяцев, когда выпал снег, Вадик стал узнавать в существе, которое кормило его, прежнего папу. До этого он жил в одной квартире с проколотым воздушным шариком, еще не перебравшимся в реальность ночи. К зиме «шарик» наполнился кровью и превратился в человека, сгорбившегося под тяжестью своей завесы.

Вадик прекрасно понимал, насколько папа несчастен. Должно быть, его «дыра» была размером с земной шар. Во всяком случае, папе было некуда деться. У него осталось очень мало времени – даже по меркам мальчика, которому недавно стукнуло шесть.

Папина любовь дала трещину. Через эту трещину можно было заглянуть в душный мрак. Дневная жизнь Вадика стала однообразной и начисто лишенной эмоций. Вдобавок родители любимой девочки переехали куда-то, и он больше не встречал ее в детском саду или в парке. Вадик был расстроен, но вовсе не пришел в отчаяние. Он привык к мысли, что это нормальный путь – из райских кущей детства к одиночеству и смерти.

Папа начал приносить с собой бутылочки с веселенькими этикетками – те самые, с резьбой, которым «сворачивают головку». Папа делал это с удовольствием… Вадик однажды попробовал отхлебнуть из недопитой бутылки и долго сидел, хватая воздух обожженным ртом. Потом он все-таки он заставил себя сделать пару глотков. Спустя несколько минут ему показалось, что он начал лучше понимать своего папу.

Оказывается, папа был оборотнем. У него росла невидимая шерсть на внутренней стороне пальцев (однако хорошо ощутимая, когда папа хватал Вадика за руку или за плечо). Он стал похож на Волка из телевизионной рекламы. Вадик знал причину – личинки. Трансформация была медленной, но верной. Что-то пожирало папин мозг. По ночам его (или не совсем его) кошмары плавали по комнатам голубоватыми пузырями. При тусклом свете луны были видны белые черви, которые свисали изо всех папиных отверстий, будто спагетти, скрученные в жгут и выползающие из живой мясорубки. Жгут пронизывал дверные замки и терялся где-то за пределами квартиры.

Это было жутковатое зрелище: оборотень, подвешенный на нитях собственной истекающей «энергии». Иногда Вадику казалось, что единственное предназначение папы – пугать его. Но ему было безразлично – до тех пор, пока дыра не возникла снова.

                                                                                                                         * * *

В девять вечера он отправился разыскивать папу. Не то чтобы он соскучился по оборотню, но нарушался заведенный раз и навсегда порядок. Папа возвращался позже восьми часов только в исключительных случаях. Вадик был голоден, и у него не было денег. Он очень смутно представлял себе, как люди выживают в дневное время. Мысль о том, что он рубит сук, на котором сидит, была слишком сложной для него. Просто не оставалось другого выхода…

Сторож гаражного кооператива не обратил внимания на мальчишку, проскользнувшего под шлагбаумом. Вадик свернул во второй проезд. Створки ворот папиного гаража были открыты. Внутри стояла машина. Двигатель работал. Едва заметные облачка сизого выхлопного газа плыли в морозном воздухе. В гараже было темно.

Вадик постоял, глядя на пустынный проезд, по которому ветер носил мелкий колючий снег. Потом он вошел в гараж.

Здесь оказалось не намного теплее. Под ногами заскрипело битое стекло… Он обошел вокруг машины и остановился напротив двери водителя. Все стекла были подняты и сильно запотели. Вадик тщетно пытался разглядеть кого-нибудь в салоне. Там угадывались два неподвижных силуэта: один на переднем сиденье, другой – на заднем.

Мальчик постучал кулаком по стеклу. Ему показалось, что он различает за ним блестящие стеклянные предметы. Изнутри автомобиля доносилась тихая музыка. Вадик приблизил ухо к щели между дверью и кузовом, рискуя до крови ободрать кожу, если металл остыл. Усатый кривляка из группы «Куин», скончавшийся от какой-то неизлечимой болезни, пытался убедить папу в том, что все не так уж плохо.

Вадик случайно посмотрел вниз. Этого оказалось достаточно. Он нашел неоспоримое доказательство того, что оборотень находится в ловушке. Их убивают вовсе не серебряные пули, как показывают в глупых фильмах, подумал мальчик. Их убивают вожделенные машины, бутылки со «свернутыми головками» и собственный страх.

Впервые за много дней Вадик улыбнулся. Оборотень был очень большим. Больше, чем щенок, Генка Пивовар и мама, вместе взятые.

Он плотно прикрыл створки ворот и вернулся домой. Ему предстояло провести ночь в опустевшей квартире. Он остался один на один с безопасными призраками, обитающими в телевизоре.

Через полчаса ветер занес снегом его миниатюрные следы.

7

Его привезли в приют под Новый год. Здесь, в казенном доме, не ощущалось приближения праздника. Приют был расположен в мрачном трехэтажном здании из багрового кирпича, стоявшем на отшибе неподалеку от сортировочной станции. Местные коротко стриженные дети играли в пакгаузах. По ночам дребезжали стекла, скрежетали сцепки, стучали колеса на стыках рельсов и с низким страшным гулом проезжали тепловозы. Днем можно было видеть ползущие на сортировку составы цистерн, платформ или контейнеров, иногда – вагоны, груженные углем. Чистенькие и надменные пассажирские не останавливаясь проходили мимо, как будто им была не чужда брезгливость…

В первый же день Вадику дали понять, кто здесь хозяин. Он не возражал. Его поселили в комнате с десятью другими мальчишками. Двое из них были похожи на Генку. Нет – к чему обманывать себя? – они были гораздо хуже. Новичку выделили кровать, стоявшую возле окна. Он думал, что это хорошее место. Ночью его избили и намазали зубной пастой. На следующее утро он проснулся с температурой – из щелей в раме сквозило, как из ледяной глотки.

Новый год он встретил в детской больнице. Голодный. Без елки и подарков. О маме и папе он не вспоминал. Они остались в прошлом. Их сожрала дыра. Всех рано или поздно сожрет дыра.

Он вернулся в приют после Рождества. Постоянное чувство голода порождало обостренное восприятие. Маленькие бритоголовые чудовища пытались обидеть его, но он знал: самое главное – это непрерывно латать дыру. Ничего другого не остается, если хочешь выжить.

Несмотря на слабость, он не спал и всю ночь смотрел на светящиеся пунктиры пассажирских поездов, которые проносились мимо. В каждом купе лежали или сидели удивительно беззаботные люди. За каждым окном были те, кто ни о чем не подозревал. Много людей…

Он выбирал поезд. Ему нравился скорый, проходивший через станцию в два пятнадцать. Что-то подсказывало Вадику: «воздушных шариков» хватит надолго.

Апрель 1998 г.

ПЛАТА ЗА ПРОЕЗД

Подобно скоту, они не знали врагов и ни о чем не заботились. И таков же был их конец.[1]

Г. Уэллс. «Машина времени»

Посвящается «зайцам»

Бухгалтер Д. проснулся в холодном поту. Ему приснилось… Да все то же самое, что снилось последние двадцать лет его жизни. Его преследовал безжалостный сон – цветной, четкий, наполненный голосами, шепотами, гулом, запахами, тревожными мыслями и ожиданием худшего. Сон, слишком похожий на действительность, с той лишь разницей, что леденящее лезвие кошмара подбиралось к сердцу, но не пронзало его, и вместо предсмертного крика Д. издавал только сдавленный стон в подушку.

Это повторялось каждую ночь, двадцать лет подряд – кому бы такое понравилось? Варьировались лишь мелкие и в общем-то незначительные детали. Д. давно понял, что бороться с этим проклятием бесполезно. Он мог бы неделю не есть, пару дней не пить, но после тридцати часов бессонницы его мозг превращался в клубок дохлых червей. Ну а что потом? Все равно бухгалтера поджидала черная пропасть, незаметно свалившись в которую, он находил одно и то же. Так зачем подвергать себя дополнительной пытке?

Он уже перепробовал сильнодействующие снотворные, постепенно увеличивая дозы, пока они не стали опасными для жизни. Заснуть и не проснуться – такой вариант бухгалтер Д., конечно, рассматривал, но исключительно как теоретический. Он был уверен, что по ту сторону его уж точно не ожидает ничего хорошего. Ему и без того хватало неприятностей. Пару раз он проспал и едва не потерял работу. А потерять работу – это был кошмар почище ночного, означавший отбраковку социальной службой и впоследствии голодную смерть… Алкоголь? Помогал, но ненадолго. Расплачиваться же приходилось жесточайшим похмельем. Кроме всего прочего, бухгалтер не хотел скатываться вниз… Транквилизаторы? Он слишком трепетно относился к собственному серому веществу, которым наградил его господь. Поэтому эксперименты с различного рода препаратами пришлось отложить на будущее. Д. верил, что у него есть будущее и что он дотянет до пенсии. Ведь без слепой веры невыносимо трудно жить, не правда ли?

…Он полежал немного, уставившись на сумеречное окно, за которым плыл смог, и прислушиваясь к своему учащенному сердцебиению. Не было необходимости смотреть на табло будильника: сон всегда приходил в одинаковое время – примерно за час до того момента, как Д. покидал свою квартиру, чтобы спуститься в подземку. В этой пугающей точности было, с одной стороны, что-то беспощадно-механическое, а с другой – какая-то небессмысленная изощренность. Вероятно, собственное подсознание сыграло с бухгалтером дурную шутку, и мысль об этом не раз приходила ему в голову, но что он, маленький и слабый человечек, мог противопоставить жестким рамкам необходимости?

У него было время прийти в себя. Д. благодарил судьбу за дарованную передышку. Еще пять минут – и он будет в полном порядке. Почти в полном порядке. Нарастающий страх не в счет. Хотел бы он увидеть человека, который не боится! Он честно искал. Когда-то он с наивной жадностью вглядывался в лица людей, спускавшихся в подземку. Чаще всего он натыкался на стеклянный взгляд, устремленный в пустоту и означавший лишь одно: «Хозяин дома, но никого не принимает». При этом Д. чувствовал, что за стеклянной стеной таится страх, такой же неизбывный, постыдный, неуничтожимый страх, какой испытывает он сам. Ощущения зыбкости существования, беззащитности, одиночества преследовали каждого в его стеклянном доме, даже если дом этот был выстроен не на песке, а на незыблемой скале веры.

Д. верил. Его вера порой находила странное воплощение в примитивных предметах. Например, в фотографии жены. Бухгалтера можно было заподозрить в дешевой сентиментальности. Он храбро плевал на то, как это называется. Он разговаривал с фотографией, и ему становилось легче. Намного легче. Для чего еще нужна молитва, если не для того, чтобы становилось легче?

Вот он и молился на свой собственный, незамысловатый лад: чтобы сегодня пронесло, чтобы Подземный прошел мимо и чтобы вечером вернуться, непременно вернуться в маленькую квартирку, к вещам еще более хрупким, чем жизнь. С возрастом его молитвы становились однообразно-исступленными.

…Бухгалтер погрузил ступни в домашние тапки, прошлепал в туалет и долго стоял над унитазом, выдавливая мочу. Аденома предстательной железы – этот диагноз казался отдаленной и довольно абстрактной угрозой по сравнению с том, что могло произойти в любой день. Например, сегодня.

«А правда – почему бы не сегодня? – спросил себя Д. – Почему я… Нет, почему мы все так уверены, что не сегодня? А если и сегодня, то не с нами?»

За себя он мог ответить. Ну во-первых, он помолился. И во-вторых, теория вероятности была за него, убеждала всей фальшивой тяжестью пустотелых нулей, стоящих после запятой, и ничтожностью дистрофичной единицы, прилепившейся в самом конце шеренги…

Потом бухгалтер Д. тщательно побрился, отчего-то вспомнив о некоем средневековом позере, который пожелал перед казнью, чтобы его побрили, подстригли и переодели во все чистое. Должно быть, голова бедняги выглядела просто здорово, когда палач вынул ее из корзины!.. Чуть позже скромным воображением бухгалтера завладели немецкие офицеры из просмотренного недавно старого фильма, непременно брившиеся перед боем и орошавшие себя хорошим одеколоном.

Д. оросил себя хорошим одеколоном. В зеркале отразилось желтовато-бледное лицо со впалыми щеками, плохими зубами и бесцветными глазами, взиравшими на мир бесстрастным взглядом рыбы, засыпающей на берегу. Хорошее лицо. Незаметное. Под ним – дряблая шея и тощее туловище, а если посмотреть ниже, то можно увидеть кое-что не слишком впечатляющее под тканью просторных спортивных трусов и обильно покрытые рыжей шерстью ноги.

«Чертов хоббит!» – хмыкнул Д., не лишенный способности к самоиронии и трезвой самооценке. Он, безусловно, не красавец и менее чем средний любовник. Слабо верилось, что какая-нибудь не слишком уродливая крошка будет сражена наповал. Но в тот день Д. собирался пустить в ход свое тайное оружие. Он даже выбрал объект приложения усилий…

Была пятница, а значит, впереди замаячил уикенд. Пятница – прекрасный день. Особенно для тех, кому удастся его пережить. Настроение у бухгалтера было приподнятое. Он надел свой лучший костюм. Сегодня он наконец пофлиртует с З.! Он даже придумал первую фразу и два варианта второй – в зависимости от того, какой будет реакция З. на первую. Единственное, что не было предусмотрено в его плане соблазнения, это тупое ответное молчание. Д. верил не только в действенность молитв. Он верил в себя и в свое скрытый шарм, который могли разглядеть только чувствительные и тонкие натуры. З., по его мнению, относилась именно к таким.

Бухгалтер вернулся в комнату, и его бледные пальцы паучьими лапками пробежались по корешкам компакт-дисков. Д. врубил гаражный рок. По утрам он непременно слушал что-нибудь грубое и энергичное. Это был завтрак для его изношенных нервов. Клин клином вышибают… Д. выматерился вместе с рычащим вокалистом, после чего послал в задницу «свою девку, а заодно мамашу, учителя, попа, судью и президента». Всех. В задницу! Вот так-то…

Ощутив себя экс-бунтарем, переболевшим детской болезнью левизны, он отправился на кухню, сунул в микроволновку прыщавого цыпленка с отрубленной головой и приготовил себе настоящий завтрак. Не слишком калорийный, но вкусный завтрак, который Д. смаковал минут пятнадцать, стараясь не пропустить через границу сознания мыслишку-шпиона – что-то вроде: «А вдруг в последний раз?..».

Глупая мнительность, ничего более. Математика была за него. Однако Д. все-таки боялся того, что могут сотворить с человеком самовнушение и своеобразные вибрации, очень похожие на трусливую дрожь душонки, – эдакие запретные мантры «навыворот», притягивающие зло и смерть. Что бы он делал дома по утрам, когда еще не высох ледяной пот на лице, если бы не оглушительная музыка, заполняющая ужасные зияющие пустоты в пространстве и во времени? На улице и в подземке ему становилось легче. На улице и в подземке он по крайней мере был не один…

                                                                                                                                          * * *

Бухгалтер Д., законопослушный гражданин, идентификационный номер такой-то, покорно брел среди человеческого стада. День выдался хоть куда. Над городом поднималось солнце, особенно весело поигрывая лучами на новенькой колючей проволоке. Солнечные зайчики вспыхивали повсюду, но не слепили – бухгалтер предусмотрительно надел солнцезащитные очки. Это были очень темные очки. По правде говоря, попадая в тень, Д. мало что видел первую пару минут. Например, в подъезде дома или в подземке он двигался практически на ощупь. Но очков не снимал. В этом не было смысла. Подъезд он с детства знал как свои пять пальцев, а в подземке его несло течение. Главное правило: не сопротивляться – и река из тысяч тел доставит тебя туда, куда нужно. Кому нужно? Таких вопросов Д. старался себе не задавать, чтобы лишний раз не расстраиваться.

Кроме того, в очках он чувствовал себя гораздо увереннее, чем без них. Он мог разглядывать кого угодно, а его глаз никто не видел. Не поймешь, куда направлен взгляд. Обладатель очков мог дремать, опустив веки, или быть слепым. Очки казались бухгалтеру смехотворной броней, но это лучше, чем никакая.

Впрочем, вокруг и так было слишком много черных стеклянных глаз. Иллюминаторов. Порой Д. воображал себя маленькой одноместной подводной лодкой, лежащей на дне или пробирающейся на самом малом ходу среди враждебной армады. И еще он понимал, что ему не суждено всплыть. Никогда.

…Слишком много темных очков. По этому признаку станция подземки напоминала солярий или горнолыжный курорт. И о соляриях, и о горнолыжных курортах бухгалтер знал только понаслышке. Может быть, когда он выйдет на пенсию, он позволит себе…

Д. вяло усмехнулся и тут же спохватился, украдкой зыркнул по сторонам: не заметил ли кто его странной улыбки? Проходя мимо отключенных турникетов, он, как всегда, бросил взгляд на огромный плакат, висевший над косо уходившей вниз норой эскалаторов. На плакате была изображена полуобнаженная, двусмысленно улыбающаяся и лукаво подмигивающая Подземная, а под нею имелась броская надпись: «За все надо платить!»

В справедливости этого тезиса бухгалтер Д. нисколько не сомневался. Вот только таких симпатичных Подземных, как изображенная на плакате, он ни разу не видел. Работая в департаменте энергетики, он лучше многих других жителей был осведомлен о том, каким образом город рассчитывается с Подземными за транспортные услуги и чем мутанты, в свою очередь, платят за электроэнергию. Ну а тем, что происходило в самих поездах, можно было пренебречь. Восемь миллионов голов – статистически устойчивая величина.

…Небо и солнце скрылись от бухгалтера за толстым слоем земли и бетона. Теперь впереди были только красноватые огни ламп, освещавших перрон. Поговаривали, что Подземным нравится красный свет и что они частично видят в инфракрасном диапазоне.

Тепло человеческого тела… Вечная прохлада подземелья… Д. невольно поежился и попытался представить себе, каково это: видеть размытые обезличенные пятна вместо людей и животных. С другой стороны, такая физиологическая особенность частично избавляет от моральной озабоченности. Но что Д. мог знать о морали мутантов? Сам он с удовольствием сожрал цыпленка на завтрак, но вряд ли сумел бы лично отрубить курице голову или тем более зарезать теленка.

Бухгалтер увидел, как толпа на перроне начинает дробиться, как образуются островки, перемычки и рукава. Поезд ворвался на станцию с мощным ревом, и тошнотворный ветер из туннеля заставил Д. поморщиться. Ветер принес запахи. Пахло не только дохлятиной, сыростью, горелой резиной. Пахло еще чем-то невообразимым и всегда одинаково. И этот же запах преследовал бухгалтера в еженощных кошмарах. Во сне Д. точно так же морщился и воротил нос. Но эскалатор неотвратимо нес его вниз – хоть во сне, хоть наяву.

В обоих случаях бухгалтер не мог постичь: что заставляет его самого и еще сотни тысяч людей подвергать себя каждодневному риску? Загипнотизированные кролики… Завороженные смертью… Красивая фраза и не более. Если честно, Д. знал о себе: он слишком робок, чтобы умереть свободным, и слишком «цивилизован», чтобы сдохнуть голодным и вшивым на городской помойке. Но если не хочешь умереть так, тогда в один «прекрасный» день за тобой приходят… они. Подземные. А пятница – чем не «прекрасный» день?

Сопротивляться? Бороться? Нельзя сказать, что он не помышлял об этом – не таким уж он был жалким существом. Скорее благоразумным. Прежде у него возникали соответствующие порывы и чувство протеста, заставлявшее махать кулаками наедине с собой и строить угрожающие рожи перед зеркалом. Но однажды он увидел, к чему приводит сопротивление.

Это случилось во время утренней поездки. Какой-то человек бросился на Подземного с кулаками. И что же? Он успел ударить мутанта всего лишь два раза. Тот почти не пострадал. Утер зеленоватую слизь, выступившую из носа, и продолжал «работать» как ни в чем не бывало.

Зато досталось тому бедняге, который осмелился нарушить заведенный порядок. Пассажиры, стоявшие рядом, тут же повисли на нем и скрутили, словно сумасшедшего. Д. на всю жизнь запомнил, как тот здоровенный мужик плакал от ненависти и бессильной злобы. Кажется, он еще орал: «Рабы! Бараны!!! Подонки!!!». Без толку. Какой-то плюгавый очкарик пытался урезонить бунтаря. Мол, если тебя выбрали, то будь любезен… Толпа поддержала плюгавого словесно и кулаками…

Д. запомнил еще кое-что, а именно лица людей, стоявших рядом с ним, – на всех без исключения появилось выражение жуткого счастья. Тогда это потрясло его, но если вдуматься, то чему удивляться? Ведь остальные пассажиры получили отсрочку, гарантию, что их не тронут по крайней мере до следующей поездки. А какой-то поганец посмел подвергнуть риску их драгоценные жизни! В морду ему! В морду! Вяжите его, скандалиста! Проклятый анархист! Враг государства!!! Проучили его? Морду разбили? До крови? Вот это правильно! Теперь отдайте его Подземному – чтоб другим было неповадно!..

В общем, бухгалтер извлек урок и с тех пор больше не дергался. Даже в мыслях. Что у него оставалось? Как назывался тот источник, из которого он черпал силы жить? Все та же слепая вера.

                                                                                                                                             * * *

…Тем временем толпа штурмовала вагоны. В последнее время Подземные сократили количество поездов. Возможно, выторговывали лучшие условия. А возможно, просто не справлялись с обслуживанием сложного подземного хозяйства. «Еще бы! – злорадно усмехнулся Д. про себя. – Это вам не плату собирать!» Он бросил взгляд на часы. У него был достаточный запас времени. Он не опоздает… если вообще доедет.

Бухгалтер решил дождаться следующего поезда и принялся анализировать счастливые и дурные приметы. У него их скопилось множество. Например, громадное значение имел номер поезда. Д. ни за что не садился в тринадцатый, восьмой или шестой. Шестьсот шестьдесят шестые по этой ветке не ходили… И это не глупые суеверия. Просто бухгалтер занимался аутотренингом. Он разглядывал людей за окнами вагонов – насколько позволяли темные очки. «Счастливчики», севшие в тринадцатый поезд и теперь разевавшие рты в немом крике, выглядели, по мнению Д., какими-то полузадушенными.

Однако как бы ни было тесно в вагоне, когда на одной из станций войдет Подземный, для него всегда найдется местечко. И не только местечко, а целый коридор, по которому он медленно двинется, распространяя перед собой волну непередаваемого запаха и заставляя сердца пассажиров испуганно трепыхаться. Его налитые кровью глазки будут внимательно всматриваться в лицо каждого (каждого!), и не останется ни одного человека, который не ощутит прикосновения влажного, покрытого слизью пальца. Несмываемая «метка» будет держаться несколько часов, пока не испарится последняя молекула вещества из желез мутанта. А затем… Затем игра начнется по новой. В этой игре невозможно выиграть. Бухгалтер Д., заведомо непроходная пешка, надеялся хотя бы продержаться на поле подольше…

Опустевший перрон снова начал заполняться. Ничего не поделаешь – час пик. Д. с тоской глядел в черную дыру туннеля, ожидая, когда вспорхнут обрывки газет и зловеще зашевелятся волосы на голове. Очки мешали ему различать детали. Он видел только бездонный колодец, а рядом – силуэты людей, освещенные красноватым сочащимся светом.

Этот свет превращал перрон в декорацию преддверия ада. В аду не жарко. В аду прохладно и сыро – в этом Д. был безосновательно уверен. Так же как и в том, что «бомба в одну воронку дважды не попадает». «Воронка» – это, конечно, его семья, ну а «бомба»…

Кто-то толкнул его в спину, и он оказался в опасной близости от края перрона. Тут же взвыла сирена предупреждения. Внизу тускло блестели рельсы. Между ними – вода. Слишком много воды…

«Когда-нибудь этот проклятый туннель завалит к чертовой матери! – сказал себе Д. – Вот и ладушки. Разом похороним всех подземных ублюдков! А я?.. Меня в это время в туннеле не будет. Пронесет, как обычно. Я везучий…»

Сирена взяла более высокий тон. Д. поспешно попятился, вжимаясь в аморфную человеческую массу, которая чуть было не отторгла его. У бухгалтера появились плохие предчувствия. Он начал озираться в панике и даже попытался пробиться к выходу – бесполезно. Толпа держала его как упругая стена, внутри которой теплилась безразличная жизнь. А потом и решимость растаяла, ушла. «Вдруг сегодня не пронесет? Сделай так, чтобы сегодня пронесло! Пусть мне повезет!..» Он обращался к той, которой когда-то не повезло и от которой осталась только одна фотография.

Все было, как всегда… во сне. Стихающий рев, слабенькая ударная волна, чьи-то локти, туфли, прически, сумки, опять же темные очки… Бухгалтера Д. внесли в вагон. Он вяло и обреченно подергался, выбирая местечко поуютнее, где толпа не так сильно стискивает грудь. Прямо перед его глазами оказалась реклама джинсов, но он различал лишь синее пятно на сером фоне.

Двери с шипением закрылись. Надтреснутый голос объявил следующую станцию. Поезд начал набирать ход, и когда он разогнался до определенной скорости, мелькающие за окном полосы сложились в грозное предупреждение о необходимости оплатить проезд, которое Д. знал наизусть – так же, как и все остальные пассажиры. Знал – и тем не менее ежедневно, за исключением выходных, совершал две поездки – туда и обратно. Что это – стадное чувство? Или потребность в выработке адреналина? Этакий заменитель азартных игр и всех опасностей минувших эпох?

Задавая себе эти и гораздо более изощренные вопросы в течение двадцати лет подряд, бухгалтер успел найти на них множество ответов. Однако не менялось главное – сегодня он снова ехал в поезде подземки, и лужица чего-то холодного и вязкого плескалась у него в желудке. Если честно, это «вещество» называлось страх, и Д. не мог «переварить» его за всю свою жизнь.

Он начал гадать, на какой станции войдет Подземный и будет ли это тот самый, неприятнейший из всех, тип со скошенной челюстью, свиным рылом и прилизанными волосами мышиного цвета, напоминающими шерсть таксы, который особенно пугал бухгалтера. Мутант был огромных размеров, красномордый, по всей видимости, чудовищно сильный, и, как казалось Д., урод имел что-то рудиментарно-личное против низкорослых хлюпиков-интеллигентов. Вроде служащего департамента энергетики. А может быть, наоборот – Подземному нравились такие типы…

В одной руке мутант всегда держал сумку, самую обычную сумку из непромокаемой ткани с наклейкой «Subway Is Hard Way», а в сумке той лежали… Д. знал, что там лежало. Но и о таких вещах лучше не думать… Когда маленькие поросячьи глазки Подземного останавливались на бухгалтере, тот испытывал острейшее желание… нет, конечно, не провалиться сквозь землю – он и так находился в двадцати метрах под землей, – Д. испытывал нестерпимое желание бесплотным призраком вспорхнуть вверх, к открытому пространству и солнечному свету.