Об обращении с людьми

Найдя такого верного друга, береги его! Чти его даже и тогда, когда счастье внезапно вознесет тебя выше его; чти его и там, где он не блистает, где союз твой с ним, по-види­мому, не оправдан в глазах других людей! Не гнушайся другом не столь состоятельным, не столь уважаемым, как ты; не завидуй другу тебе предпочитаемому! Будь твердо к нему привязан, не отягощая его! Не требуй от него более, нежели сколько бы ты сам сделал; даже не требуй столько, если друг твой не во всех отношениях имеет одинаковый с тобой темперамент, равные способности, равную степень чувствительности! Защищай ревностно и с жаром твоего друга, но без предосуждения справедливости и прямоду­шия! Ты не должен ради того быть несправедливым к добро­детелям других; не должен, если имеешь власть составить счастье человека достойного, предпочитать ему твоего ме­нее способного друга. Ты не должен защищать опрометчи­вые его поступки; превозносить его страсти как добродетели; в ссорах с другими людьми, ежели он неправ, не поддерживать умышленно стороны оскорбителя; не по­вергаться с ним вместе в погибель, ежели это ему помочь не может, а еще менее - безрассудным заступничеством распа­лять его неприятелей и самого себя и свое семейство вовле­кать в бедствия. Но защищать и спасать честь его обязан ты, когда его невинно оклеветали, хотя бы все его оставили и в нем ошибались, если только можешь надеяться на то, что принесешь ему тем какую-либо пользу. Перед лидом всего света должен ты уважать друга благородного, не стыдиться связи своей с ним, когда судьба или злые люди безвинно его угнетают. Ты не должен улыбкой одобрять клеветников, за глаза его очерняющих. С осторожностью и благоразумием должен ты извещать его об опасностях, ему самому или чес­ти его угрожающих; но токмо в таком случае, если сие мо­жет послужить к избежанию зла или к поправлению не­осторожных поступков, а не тогда, когда сие может только навести ему тщетное беспокойство.

(7) .

Весьма редки друзья, не оставляющие нас в несчастьи. Будь одним из сих редких друзей! Помогай, спасай, где только можешь! жертвуй собой - не забывая, однако, того, что требуют от тебя благоразумие и справедливость как по отношению к самому себе, так и по отношению к другим! Но не ропщи и не жалуйся, если другие не воздают тебе тем же! Не всегда недоброжелательство тому причиной. Выше я уже сказал, что слабые, обуреваемые страстями люди, - не­надежные друзья; а сколь мало таких, которые бы имели характер твердый, непоколебимый; были бы совершенно свободны от страстей и посторонних видов; которые в при­язни своей к тебе нс соображались бы с общим о тебе мнени­ем, с твоими связями и обстоятельствами с тем, чтобы, если не выиграть, то по крайней мере не посрамить себя в глазах публики своей склонностью к тебе; сколь мало таких, кото­рые бы, презирая собственную выгоду, не пожертвовали бы слабейшим сильному! Если такие люди, увидев нависшие над главою твоей тучи, несколько от тебя сторонятся или по крайней мере любовь и уважение свое переменят на роль покровителя и советника - будь снисходителен! Припиши вину робкому характеру сих людей, зависимости их от внешних обстоятельств, необходимости иметь покровите­лей, чтобы составить свое счастье в нынешнее, по истине тяжкое время. Как мало осталось бы людей, с которыми бы ты в мире и любви мог разделить бремя жизни, если бы за­хотел быть столь разборчив! Бывают также случаи, в кото­рых (например, если большей или меньшей неосторожностью мы сами уготовили участь свою) друзья наши для собственного своего оправдания обязаны показать свету, что они не участвовали в безрассудных наших по­ступках. Часто неприятные наши обстоятельства приводят их в такое расположение, в каком бы им всегда быть надле­жало, т.е: они перестают льстить нам, что прежде заставля­ло их делать опасение лишиться нас, когда все еще искали нашей дружбы, и выбор друзей от нас зависел. В некоторых блистательных эпохах моей жизни навязывались мне в друзья толпы людей, которые беспрестанно меня превозно­сили, каждому острому словцу удивлялись, сочиняли для меня льстивые стихотворения, считали меня своим ораку­лом. Я довольно знал людей, чтобы не все принимать за правду и быть уверенным, что с переменой моих обстоя­тельств они, не имея более во мне нужды, совсем иначе бу­дут поступать со мной. Я не ошибся, но за всем тем не все они были бездельники и лицемеры. Многие из них были действительно таковы и позволяли себе самые подлые по­ступки против меня; я тому не удивлялся и презирал их; многие же были увлечены толпой. Враги мои пробудили их; они встряхнулись, стали внимательнее присматриваться ко мне и увидели мои недостатки; словами или холодным об­ращением, иногда, быть может, даже слишком жестким, они укоряли меня в сих недостатках, тем самым подали мне повод обратить на оные собственное мое внимание и ста­раться исправить их; поистине, они были лучшие, полез­нейшие в этом смысле для меня друзья, нежели те, которые не переставали льстить моему тщеславию.

(8) .

Совершенно недостойна чувствительного сердца мысль: "утешительно иметь товарищей по несчастью". Не довольно ли собственного страдания и горестного убеждения, что и кроме нас многие честные и добрые люди не менее страда­ют? Должны ли мы самовольно увеличивать число несчаст­ных, принуждая других участвовать в наших бедствиях, нисколько тем не облегчаемых? Неправда, что утешительно говорить о своей печали. Только для старухи, а не для ра­зумного человека подобные разговоры может быть необхо­димы. В первой главе первой части я говорил о том, хорошо ли жаловаться другим на свои несчастья? Тогда сказал я только то, чего требуют благоразумие и осторожность; в об­ращении же с друзьями само сердце велит нам сколь воз­можно более скрывать наше положение от нежного сострадательного друга. Я говорю: сколь возможно, ибо бы­вают случаи, когда потребность облегчить страдающее сер­дце делается необходимостью, или когда любящий друг, читая горести на челе вашем, настойчиво убеждает к излия­нию оных; тоща молчание было бы или мукою для нас са­мих или оскорблением для друга. Во всех других случаях дорожи спокойствием его, как своим собственным! Впро­чем, само собой разумеется, что здесь говорится о тех слу­чаях , когда совет и помощь друга могут спасти нас. Что та­кое была бы дружба, если бы и тогда соблюдали молчание?

(9) .

Если друг жалуется тебе на свое несчастье - слушай его с участием, не теряй времени в нравственных изречениях, в рассуждениях о том, что могло бы быть иначе, чего бы он мог избежать; сим ничего не поправишь. Помоги, если мо­жешь, утешай, употреби все, что может доставить облегче­ние; но не умножай телесной и душевной слабости его бесполезными жалобами! Напротив, старайся возбудить в нем мужество, вознеси его выше горестей мира сего! Не льсти ему ложными надеждами, ожиданием слепого случая; но способствуй ему в избрании путей, мужа благоразумного достойных!

(Ю).

Из обращения с друзьями навсегда должно быть изгнано притворство. Ложный стыд, принуждение, налагаемое в об­щежитии приличием, чрезмерной учтивостью и недоверчи­востью, не должны иметь там место. Доверие и искренность должны существовать между друзьями. Надлежит, однако, не забывать, что открытие сокровенных тайн, сообщение коих не приносит пользы, но, напротив, при малейшей не­осторожности может принести вред, - есть детская болтли­вость; что мало людей, способных во всех обстоятельствах ненарушимо сохранять тайну, хотя бы люди сии имели все прочие необходимые для дружбы качества; что чужие тай­ны не принадлежат нам и, наконец, что есть и собственные тайны, которых никому в свете нельзя вверить без вреда и опасности.

(И).

Всякая вредная лесть должна быть изгнана из обраще­ния между истинными друзьями; но сие не исключает неко­торой степени приятной угодливости и уступчивости в вещах невинных. Есть люди, коих приязнь мгновенно исче­зает, коль скоро перестают им льстить, во всем быть одного с ними мнения. В присутствии их нельзя отдавать справед­ливости достоинствам других, сколь бы велики они ни бы­ли; нельзя касаться многих предметов, не раздражая их. Поступили ли они в чем-либо безрассудно; слепо ли пред­убеждены в пользу или против чего-либо; заблуждаются ли мечтою или страстью; находим ли мы основательной причи­ну осуждать их образ жизни и ведения хозяйства; отважим­ся ли что-либо насчет его сказать, - они немедленно раздражаются. Другие не столько тем оскорбляются, сколь­ко огорчаются. Привычка изнежила их так, что лишила их способности слышать и воспринимать правду. С ними мож­но только говорить о вещах, усугубляющих душевную их слабость. "Оставим это, если смею о том просить, -говорят они, - это такие предметы, о которых я не охотно вспоми­наю. Нечего делать! Знаю, что я не прав, что мне надлежа­ло бы, может быть, поступить иначе, но это было бы для меня слишком трудно - мое здоровье, мое спокойствие, мои слабые нервы не позволяют мне обстоятельно о том поду­мать". - Боже мой! какой язык! человек с твердым характе­ром, истинно любящий и желающий добра, должен уметь всякий предмет с основательностью обдумать. - Подобные слабые люди не годятся быть друзьями. Должно иметь му­жество говорить и слушать правду, хотя бы правда сия была горестная и потрясала бы всю внутренность нашу. Но обя­занность говорить другу своему истину не дает права делать то с грубостью, навязчивостью и надменностью, утомлять и огорчать его длинными поучениями или беспокоить его опа­сениями, когда по обстоятельствам или характеру его нель­зя ожидать из того пользы.

(12).

Выше я уже сказал, что все, нарушающее неравенство между друзьями, для дружбы вредно. А так как взаимное соотношение между благодетелем и облагодетельствован­ным наименее согласуется с равенством, то, кажется, раз­борчивости чувств соответствует избегать, чтобы приятием благодеяний не подчинить себя некоторым образом своему другу. Одолжения сего рода противны свободе выбора, на которой дружба должна быть основана. Таковые одолжения вмешивают в дружеский союз нечто не принадлежащее к оному, а именно - благодарность, которая не произвольна, но есть обязанность. Редко можно говорить с благодетелем с той же твердостью и откровенностью, как с другом. Кроме того, если я прошу друга об одолжении, он, может быть, только по разборчивости не откажет мне в том, в чем отка­зал бы другому. Я знаю, что сердцу гордому и благородному труднее принимать благодеяния, нежели оные оказывать, хотя бы сие последнее сопряжено было с каким-либо пожер­твованием; за всем тем с одной стороны остается тяжкая обязанность, а между друзьями не значит ли это с обеих сторон? Но и кроме того, по одной уже той причине, что принятое благодеяние делает пристрастным к оказавшему оное, я желал бы, чтобы благодеяния не имели место в дружбе. Итак, необходима крайняя разборчивость в требо­вании и приятии дружеских одолжений! Во всех случаях, особенно в делах денежных, лучше поискать помощи у чу­жих людей. Никогда не должно употреблять во зло услуж­ливости сильных друзей ваших в качестве рекомендации в чужих делах. Есть, однако, средства обращать внимание че­ловека благодетельного на людей, помощи заслуживающих. Один офицер просил Маршала Кейта рекомендовать его Ко­ролю Прусскому. Кейт ничего не отвечал, но при отъезде своем из Потсдама дал ему мешочек с горохом для вручения оного Королю без всякого письма. Король легко догадался, что друг его, конечно, не сделал бы подобного поручения человеку заурядному, и принял Офицера в свою службу. Вообще возвышенные души имеют особый, только для них понятный язык. Бывают, однако, случаи, когда мы смело должны обращаться к друзьям своим, а именно: если требу­емое нами одолжение такого рода, которое друг без труда может сделать, или в оном отказать, не оскорбляя и не при­водя нас в замешательство; если мы сами в состоянии пла­тить ему равными услугами; если никто лучше его не удостоверен в положении дела, в безопасности, с какою мо­жет исполнить нашу просьбу, или же если все наше счастье зависит от сохранения чего-либо в тайне, если никому ино­му не можем открыться без опасности и вреда; если ни от кого не можем ожидать помощи и, наконец, если мы совер­шенно уверены, что друг наш ничего чрез то не потеряет и не навлечет на себя никаких неприятностей. Во всех сих и других подобных случаях умалчивать о своей нужде было бы противно тому доверию, которому мы другу своему обя­заны.

(13).

И о друзьях можно сказать то же, что сказано мной о супругах, а именно: надлежит остерегаться, чтобы не на­скучить друг другу и слишком частым и коротким обраще- нисм нс произвести невыгодных впечатлений. Для сего ру­ководствуйся теми же способами, какие для супругов мной предложены! Нс надобно видеться так часто, чтобы присут­ствие друга перестало быть для вас благом, а сделалось чем- то обыкновенным, чтобы слишком коротко узнать все недостатки нашего друга, свойственные всякому человеку и даже неприметные без всегдашнего пребывания вместе, но которые со временем, смотря по расположению духа, могут иметь весьма вредное влияние. Предосторожность сия в дружбе еще нужнее, нежели в супружестве; ибо в первой не имеют места многие обстоятельства последнего; особенно мысль, необходимо внушаемая супругам, что они навсеща соединены для того, чтобы быть одним телом и одной ду­шой, чтобы вместе делить радости и горе; недостает также дружбе многих других уз любви, и по сему-то постоянство оной зависит от разборчивости взаимного обращения между друзьями. Правда, что такие неприятные впечатления в людях благодушных и разумных непродолжительны, и что кратковременной разлуки достаточно для вторичного убеж­дения в преимуществах друга перед другими обыкновенны­ми людьми, с которыми мы между тем жили; но гораздо лучше никогда не иметь подобных впечатлений, чего и не трудно достигнуть. Изгоните из дружеского обращения ту низкую короткость, тот недостаток учтивости и небрежения во внешнем обхождении, о коих я говорил в третьей главе сей части, особенно в четвертом параграфе; не налагайте на друга никогда принуждения; не требуйте, чтобы он сообра­жался с вашим вкусом, с вашими прихотями, чтобы он из­бегал общества тех людей, против которых вы п реду беждены.

Не менее того должно стараться, чтобы общество любез­ных нам особ не сделалось для нас столь необходимою по­требностью, чтобы мы считали невозможным жить без них. Мы не властны в судьбе своей. Мы должны научиться пере­носить разлуку смертью ли, удалением или другими обстоя­тельствами вызванную; привыкать к той мысли, что, владея каким-либо благом, в одночасье можем этого лишиться. Благоразумный человек не основывает всего бытия своего только на существовании другого создания.

Но будь и в разлуке верным другом! иначе друзья твои подумают, что ты, как эгоист,только для собственного удо­вольствия, их беседой тебе доставляемого, привязан к ним. Не будь подобно многим нерадив в переписке с ними. Как легко написать всего лишь несколько строк! Кто настолько обременен делами, что не имеет ежедневно свободной чет­верти часа? А как приятны для отдаленного друга, для нас самих две-три нежные утешительные строчки! Я не прини­маю извинения многих, что они иногда долгое время не мо­гут привести мысли свои в порядок и изложить их на бумаге. Письма к другу - не ораторские речи, каждое слово, выражающее наши чувства, будет для него приятно; более того, сим только способом разлука с любезными друзьями и делается для нас сносной.

(15).

Есть люди, столь же ревнивые в дружбе, как и в любви. Но это указывает на более завистливый, нежели чувстви­тельный характер. Радоваться должны мы, когда и другие уважают того, кто нам дорог; радоваться должны мы, когда любимец наш и кроме нас находит людей, в обществе коих может он наслаждаться чистым удовольствием. Это не за­тмит в глазах его наших преимуществ, не сделает его не­благодарным; а скрывая от него превосходные качества других людей, увеличим ли мы собственные свои достоинст­ва?

(16) .

Все принадлежащее твоему другу: его имущество, граж­данское его благополучие, здоровье, доброе имя, честь его жены, непорочность и образование его детей - все сие да бу­дет для тебя священно; да будет предметом твоих попече­ний, твоей заботливости. И в пламени пылких страстей чти сию неприкосновенную святыню!

(17) .

Дарования, способности и способ выражения мыслей различны в людях. Не всегда тот чувствителен, кто беспре­станно говорит о своих внутренних ощущениях и пережива­ниях; не всегда тот верный и постоянный друг, кто с пылкой страстью прижимает нас к груди своей, с жаром защищает

нас в отсутствие наше. Всякое чрезмерное напряжение не­продолжительно. Тихое, спокойное уважение лучше, неже­ли обожание и восторг. И потому не требуй от всякого равной меры внешних признаков дружбы; но суди о своих друзьях по их продолжительной, постоянной наклонности и приязни, оказываемых ими на самом деле, без чрезмерно­стей и лести. К сожалению! тщеславие наше делает заклю­чение о достоинстве людей обыкновенно по мере ласкательства их к нам, и мы же по большей части стараем­ся окружать себя такими друзьями, среди которых умножа­ется только собственный наш блеск, и которые считают нас своим оракулом.

(18) .

Не гоняйся за друзьями! Не ищи с заботливостью осо­бенной приязни каждого доброго человека, ибо всякая на­вязчивость и при самых чистых намерениях возбуждает подозрение. Кто неуклонно следует пути, предначертанно­му честностью и благоразумием, имея при этом сердце к дружбе расположенное, тот не останется незамеченным: он без искательства найдет добрых людей, которые охотно протянут к нему руку для братского союза.

(19) .

Есть люди, которые имеют только знакомых и не одного истинного друга, - потому ли, что не чувствуют сей душев­ной потребности, или ни к кому не имеют доверия, или же по холодному, брюзгливому, мрачному, тщеславному или сварливому своему характеру. Есть также всеобщие друзья. Они всякому предлагают свое сердце, и потому никто не протянет им руки, чтобы его принять. - Остерегайся при­надлежать к тому или другому классу!

(20) .

И между лучшими друзьями могут случиться недоразу­мения и неприятности. Если упустить первое после того время или позволить услужливым людям вмешаться, то не­редко проистекает из того продолжительная вражда, тем она сильнее, чем теснее была дружеская связь и чем более считаем себя обманутыми. Прискорбно видеть два благород­ных существа, таким образом раздраженные одно против другого; потому я убедительно советую: при малейшем неу­довольствии поступками друга не медлить объяснениями и без посредничества третьего. Примирение легко последует, разумеется, если не будет ни с какой стороны злонамере- ния, что и должно предполагать между добрыми друзьями.

(21).

Но что делать, когда друзья действительно нас обманы­вают. когда узнаем, что добродушие наше ввело нас в за­блуждение и связало с людьми недостойными. Читатель! я не устану повторять тебе: обыкновенно мы сами тому ви­ной, если в тесном обращении с людьми находим их не та­ковыми, какими прежде воображали. Пристрастия, симпатии, сходство склонностей, вкуса, тонкая лесть, ду­шевная потребность общаться в такие минуты, когда вся­кий, кто принимает в судьбе нашей хотя малое участие, кажется нам благодетелем, - сии и другие подобные впечат­ления заставляют нас представлять людей, коим отдаем свое сердце, такими, какими им быть невозможно. Считая их Ангелами, мы к любимцам нашим гораздо менее снисхо­дительны, нежели к чужим людям, коль скоро замечаем в них человеческие слабости, ибо таким образом защищаем благоразумие своего выбора. Не ожидайте от друга своего сшшком много; тогда человеческий проступок в минуту ис­кушения не изумит, не оскорбит вас. Будь снисходителен, ибо в других случаях сам можешь иметь нужду в снисхож­дении. Не осуждай, да не осужден будешь! - И какое право имеешь ты над нравственностью своего друга? Чем он тебе обязан, кроме верности, любви и услужливости? Кто сделал тебя его судьею? Ищи человека сверх совершенного на зем­ном шаре! ищи его во весь твой век; но тщетно будет твое старание: ты не найдешь такого!

Более всего остерегайся верить злословию слабых и дур­ных людей. Человек, который сегодня превозносит другого до небес и готов разделить с ним последний кусок хлеба, а завтра, услышав от какой-нибудь злой старухи глупую о нем сказку, готов признать его за презрения достойного об­манщика; человек, который старинного испытанного друга своего может считать способным к злодейству потому толь­ко, что подлая чернь его в том обвиняет, даже когда правдо­подобие на стороне клеветы, - такой слабодушный человек заслуживает только презрение, и потеря дружбы его есть совершенная выгода. Внешность часто бывает обманчива; можно иметь причины, даже быть иногда в необходимости оставлять некоторые двусмысленные поступки без объясне­ния; но что человек с душой благородной не совершит пре­ступления, - нужно ли в том иное доказательство, кроме того, что человек благородный никогда злодеем быть не мо­жет?

(22) .

Но если друг наш в самом деле нравственно испортится или если сердце наше до такой степени в нем ошибется, что он употребит во зло наше доверие, будет платить нам не­благодарностью - что тогда? Тогда он перестанет быть нам другом. Я полагаю, однако, что и тогда он не более и не ме­нее имеет права на нашу снисходительность, как и всякий другой человек. Я считаю ложною чувствительностью, сме­шанную с тщеславием, по которому мы не охотно обманы­ваемся, если мы думаем, что должны щадить такого бесчестного человека по тому, что он был нам другом. Одна только мысль может побудить нас к снисхождению: что че­ловеческое сердце имеет слабости и что мы легко слишком далеко простираем свою неприязнь, коль скоро мщение вмешивается в наши суждения. С другой стороны, обстоя­тельство, что мы были обмануты, ни сколько не увеличива­ет вины обманувшего нас, не дает нам права вооружаться против него более, нежели против всякого другого бездель­ника, обманывающего других людей.

ГЛАВА VII.

О взаимных соотношениях между господами

и служителями.

О).

Довольно прискорбно, что большая часть людей при­нуждены слабостью, бедностью и другими обстоятельствами повиноваться малому числу, что нередко лучший должен покоряться воле худшего. И потому не требует ли человеко­любие, чтобы те, которым судьба дала способы услаждать жизнь собратьев своих и облегчать возложенное на них иго, пользовались сим счастливым своим положением?

(2) .

Но к сожалению не менее справедливо и то, что большая часть людей рождены для рабства; что благородные, истин­но великие качества суть, по-видимому, наследие только малого числа смертных. Не столько в природных способно­стях. сколько в образе воспитания, в духе испорченного рос­кошью времени нашего должно искать источник сего зла. Роскошь производит множество новых потребностей, при­водящих нас в зависимость от других людей. Всегдашняя алчность к приобретению и наслаждению рождает подлые страсти, заставляет нас ползать и унижаться для получения того, что мы считаем необходимым для своего существова­ния: напротив того, умеренность и воздержанность суть ис­точники всех добродетелей и истинной свободы.

(3) .

Хотя большая часть людей неспособны к ощущениям тонким, изящным, за всем тем не все нечувствительны к ве­ликодушию, не все слепы против истинных достоинств. По сему не надейся на приязнь и уважение подчиненных тебе, если они сами чувствуют, что они лучше, умнее, искуснее тебя; что ты более имеешь в них надобности, нежели они в тебе; если ты худо с ними поступаешь, не награждаешь их за важные заслуги, отдаешь льстецам преимущество пред верными, искренними служителями; если они должны сты­диться подчиненности своей человеку, всеми ненавидимо­му. презираемому; если ты требуешь от них более, нежели бы сам мог сделать на их месте; если ты нисколько не забо­тишься об их нравственном и физическом благе; столь скуд­но воздаешь им за труды их, что они должны или отчаиваться, или обманывать тебя, что они не имеют даже хотя бы одного приятного часа; если ты не обращаешь вни­мание на физическое их состояние, изгоняешь их, коль ско­ро постигает их болезнь или дряхлость; если ты лишаешь их успокоения и сна; если они в суровое время года должны за полночь ждать тебя в убийственной скуке, может быть под открытым небом и в ненастную погоду; между тем, как ты утопаешь в удовольствиях; если достойная посмеяния над­менность твоя сделается предметом их насмешек; если, бес­престанно раздражаясь, осыпаешь их ругательствами; если всеми стараниями своими они не могут заслужить от тебя ласкового слова. Откровенность, честность, истинное чело­веколюбие, благородство и благоразумие во всех поступках - вот вернейшее средство к приобретению как всеобщего уважения, так и, в особенности, уважения и приязни под­чиненных нам, которые видят нас без личины во всех распо­ложениях духа, и против которых вряд ли можно долго при­творствовать. Пословица: "каков барин, таковы и служители", - хотя стара, но тем не менее справедлива. Без сомнения, разумеется сие только о служителях, довольно долго находившихся в каком-либо доме, чтобы примениться к господствующему в оном тону; в сем же случае заключе­ние сие справедливо. Камердинер-хвастун верно служит у хвастуна; скромные господа имеют вежливых служителей; в порядочных домах и служители благонравны и трудолю­бивы, а сварливые и развратные бывают только у господ, которые сами сварливы и безнравственны. Из всего сказан­ного следует, что добрые примеры (многословные увещания совершенно излишни) - лучшее средство к образованию до­брых челядинцсв.

(4) .

Сколь убедителен мой совет - ласково обращаться со служителями, - столь мало могу я одобрить, если кто откры­вается им во всей своей наготе; делает их поверенными в тайных своих делах и предприятиях; непомерным жалова­нием приучает к роскошной жизни; не довольно их занима­ет, предоставляет все собственной их воле; делает их неограниченными хозяевами своей казны и тем побуждает к обману; произвольно лишает себя всякой власти над ни­ми; унижается до обращения с ними запанибрата, до под­лых с ними шуток. - Между сотней таких людей едва ли найдется один, который бы не употребил во зло подобной слабости, которая даже нс приобретает привязанности. До­брожелательное, степенное, серьезное, всегда равное обра­щение, лишенное высокомерной      важности; верное,

достаточное, но не чрезмерное, соответственное услугам жалованье; строгая точность везде, где требуется от них по­рядок и исполнение принятых ими на себя обязанностей; ласковость и снисходительность, если они испрашивают ис­полнения благоприличной просьбы, доставления какого-ли­бо непорочного      удовольствия; благоразумие в

распределении занятий, дабы не обременять их бесполезны­ми работами и поручениями, только к нашей забаве клоня­щимися; не терпя, однако, праздности, заставляя их трудиться для самих себя, соблюдать всегда опрятность и стараться о своем образовании; пожертвование собственной пользой, если имеешь случай доставить им лучшее состоя­ние; отеческое попечение об их здоровье, благонравии и до­ставлении способов к честному пропитанию, - вот вернейшие средства иметь хороших, верных служителей и быть от них любимым. Я присовокупляю еще совет - не де­ржать слишком много служителей, а тем, которых имеем и иметь должны, платить хорошее жалованье, благоразумно с ними обращаться и с пользою их занимать. Чем более у кого служителей, тем хуже услуга.

(5).

Утонченный образ нашей жизни лишил обращение меж­ду отцом семейства и домочадцами его всей приятности и достоинства. Права и удовольствия отца семейства совсем исчезли; челядинцы не считаются более членами семейст­ва, а только наемниками, произвольно нами удаляемыми, или нас оставляющими, коль скоро надеются получить в другом месте более свободы, удобства и жалованья. Вклю­чая часы, назначенные для прислуги, мы не имеем никако­го права на них; не живем с ними, видим их только тогда, когда они по звону нашего колокольчика являются к нам из своих жилищ, по большей час+и нездоровых и до крайности неопрятных. Сия слабая, временная связь резкою чертой отделяет выгоды обеих сторон. Господин ищет сколь воз­можно дешевого наемника; разве только тщеславие или расточительность заставят употребить на него более; не за­ботится о том, что на старости сделается с бедным служите­лем; а сей последний, зная то, и ничего верного ввиду не имея, со своей стороны старается захватить все, что можно, чтобы сберечь денежку на черный день. Не трудно рассу­дить, какое сие имеет влияние на нравственность, образо­ванность, доверие и взаимную приязнь. Правда, не все господа столь дурно и противоестественно обходятся со сво­ими людьми; но где найдем в нынешние времена таких, ко­торые, считая себя отцами и наставниками домочадцев своих, находили бы удовольствие в том, чтобы сидеть посре­ди них, наставляя их благоразумными и ласковыми разго­ворами, печась о нравственном и умственном их образовании; заботиться о будущей их судьбе? Правда так­же, что лишь малая часть служащих у частных людей так благовоспитанны, чтобы знать цену такого снисхождения и уметь оным пользоваться; но что же препятствует нам са­мим образовывать своих служителей, принимать их еще в детстве, до смерти удерживать при себе, как членов семей­ства, и соразмерно их заслугам и по всей нашей возможно­сти улучшать их состояние? Я по опыту знаю все неудобства такого предприятия; сам несколько лет зани­мался сим планом, с частою неудачей сопряженным; труд наш не награждается, не признается; дети приходят в воз­раст, начинают чувствовать себя и уклоняются от отеческо­го надзора нашего. Нередко, однако, мы сами тому причиною, и не всегда поступки их против нас можно на­звать неблагодарностью. Мы даем им воспитание, званию их нисколько не соответствующее, и потому, не составляя их счастья, делаем их недовольными своим состоянием; или же поступаем с ними и в зрелом возрасте, как с детьми. Же­лание свободы врожденно всем тварям; они думают изба­вится от ига, оставя нас; думают не иметь в нас более нужды, быть в состоянии сами управлять собою и сами себе советовать. Часто, однако же, такие люди раскаиваются в том, что нас оставили, когда на опыте узнают различие между господином и отцом семейства и получают ясное, верное понятие об истинной свободе. Все чужое, чего мы не знаем, кажется нам лучше, нежели то, что имеем, как бы хорошо оно не было. - Впрочем, в свете никогда не надобно надеяться на успех и признательность, а делать добро един­ственно из любви к добру. Не всегда, однако, потерян труд, кажущийся таковым, и влияние хорошего воспитания часто чрез долгое токмо время сказывается. И для других сеять приятно, а растить плоды для самого себя - есть заслуга са­мая обыкновенная.

(6).

Отец семейства имеет право требовать от своих челядин- цев строгого исполнения обязанностей; но никогда вспыль­чивость не должна увлекать его до низких ругательств, а еще менее - до побоев. Человек благородный, силе только противополагает силу; никогда он не употребит оной против лишенного обороны.

Еще жестокосерднее лишать бедных служителей скудно­го их жалованья за малейшую неосторожность, например, если они что-нибудь повредят или разобьют. При сем слу­чае я должен дать совет, которого пренебрегать не следует, сколь бы не казался он незначительным: старайся возбудить в служителях такое к себе доверие, чтобы они, коль скоро виною их что либо в доме пропадет или изломается, немед­ленно тебе о том сказали; замени тотчас пропавшее или из­ломанное, так, чтобы число вещей в твоем доме не уменьшалось. Если из дюжины чашек, тарелок, стаканов и тому подобного, нс достает хотя одной штуки, то и об ос­тальном никто не позаботится надлежащим образом, и в ко­роткое время все пропадает к убытку хозяина.

(7) .

С чужими служителями мы во всех случаях должны об­ращаться учтиво и ласково; в отношении к нам они люди свободные, или мы сами, служа Государям, не можем назы­ваться свободными. Сверх того, надлежит взять в соображе­ние, что нередко служители имеют великое влияние на своих господ, в благосклонности коих мы можем иметь нуж­ду; что часто мнение и речи низшего класса людей решают добрую или худую нашу участь, и, наконец, что сей класс гораздо взыскательнее, легче считает себя обиженным, всегда недовольнее своим содержанием, нежели люди, коих воспитание научило презирать мелочи.

(8) .

Не бесполезно, кажется, здесь предостережение избе­гать болтливости в обращении с парикмахерами, цирюль­никами и модными торговками. Сии люди (впрочем, не без исключения) весьма склонны переносить вести из дома в дом, заводить сплетни и услуживать в подлых делах. Лучше всего обращаться с ними просто и сухо.

(9) .

Утайку съестных припасов, кофе, сахара и т.п. служите­ли обыкновенно не считают за воровство. Хозяева обязаны лишать их всякой к тому возможности. К достижению сего лучшие средства суть следующие два: первое - собственный пример умеренности и обуздания своих желаний, и второе - время от времени давать служителям добровольно то, что бы могло возбудить их лакомство.

(Ю).

Мне надлежало бы сказать здесь нечто и о поведении служителей в отношении к их хозяевам; но я буду говорить о сем предмете в главе об обращении с людьми, кои выше нас званием: с богатыми и с вельможами. По сему скажу здесь только: служащий должен строго исполнять все при­нятые на себя обязанности, и лучше делать более, нежели менее; пользу господина должен он считать как бы свою собственную; поступать всегда открыто; и все дела свои вы­полнять с такою точностью и порядком, чтобы во всякое время быть в состоянии дать в них отчет; не употреблять во зло доверия и снисхождения своего господина; не обнару­живать недостатков того, чьим хлебом питается; не позво­лять себе ни в шутку, ни на самом деле преступать пределы уважения, коим он обязан тому, кому судьба его подчини­ла; равным образом должен служитель вести себя так, что­бы не только властителю своему никогда не подать повода презирать его или возлагать на него постыдные поручения, а напротив того, поступками своими дать ему почувство­вать свое достоинство - достоинство человека, и если он спо­собен к благородным ощущениям, заставить уважать себя, несмотря на разность положения в гражданском кругу. Бле­стящая наружность нс должна побуждать его к перемене своего состояния; пусть он прежде подумает, что всякое со­стояние имеет свои неприятности и неудобства, издали не­приметные. Если при всей честности и осторожности в своих поступках он имеет несчастье служить господину не­благодарному, жестокому и несправедливому, и если скромное поведение не помогает, то пусть он переносит то терпеливо, без ропота и жалоб, пока не может избавиться от тягостного своего положения. Если же он найдет к тому средство, то пусть последует своим видам, но также пусть умалчивает о перенесенных им оскорблениях и удержива­ется от всякого мщения, злословия и сплетен! - Может, од­нако, случиться, что оскорбленная его честь будет требовать явного или судебного оправдания против сильно­го притеснителя, тоща должен он выступить прямо и смело, в твердом уповании на справедливость своего дела, и не страшась ни людей, ни бедности, ни пронырств, спасти свою честь, хотя бы сильнейший злодей лишил его всего прочего.

Об обращении с домовладельцами, соседями

и живущими с нами в одном доме.

(1) .

Начав от первоначальных и самых естественных соотно­шений людей между собою и переходя от понятий простых к сложным, я буду говорить теперь об обращении с соседя­ми.

Новейшая наша философия не занимается такими мело­чами, но я не достаточно еще для того просвещен и по убеж­дению говорю: "Непосредственно после членов своего семейства обязан ты соседям и домочадцам своим помогать словом и делом". Весьма приятно в городе, как и в деревне, если можем, в добрых соседях найти хорошее общество и обращаться с ними на дружеской ноге. В жизни нашей мно­го таких случаев, когда и малейшая немедленная помощь делается для нас благодеянием, когда мы для отдохновения от трудных занятий, от тяжких забот желаем общества до­брого человека, который бы близ нас находился; и потому не пренебрегай своими соседями, если они обходительного и дружелюбного характера. В уединении моем во Франкфур- те-на-Майне я три года наслаждался обществом жившего возле меня любезного семейства и всегда с удовольствием буду вспоминать о проведенных с оным приятных часах, к сожалению, слишком быстро протекших. Умная и приятная беседа сих достопочтенных людей развеселяла меня, при­миряла с людьми, изглаживала из моей памяти многие пе­ренесенные неудовольствия. - В больших городах думают, что к хорошему тону принадлежит не знать даже, кто живет в одном с нами доме. Это, по моему мнению, весьма безрас­судно. Не знаю, что могло заставить меня ехать несколько верст, когда я у себя дома могу найти приятную беседу или скуку, за которой гоняюсь; или же рыскать по целому горо­ду ради нужной мне услуги, между тем, как возле меня жи­вет человек, который охотно бы оную оказал, разумеется, если я умел приобрести его дружбу и доверие. Я стыдился бы самого себя, если бы извозчики знали меня лучше моих соседей.

Никогда не должно, однако, навязываться тем, которые не могут от нас уклониться, живя под одною с нами кров­лей, а наипаче не подсматривать за ними, не вмешиваться в их хозяйство, не разведывать о делах их, до нас не касаю­щихся, и не разглашать о замеченных нами в них неболь­ших недостатках. А так как слуги наиболее к тому склонны, то и надобно людей своих от того удерживать и из дома сво­его совершенно изгнать всякое наушничество.

(3) .

Есть небольшие угождения, которые мы обязаны оказы­вать нашим соседям, - угождения сами по себе незначитель­ные, но за всем тем служащие к сохранению тишины и спокойствия, к приобретению нами благорасположения других, и которыми мы посему не должны пренебрегать. Например, не стучать, не шуметь, не хлопать в позднее время дверьми, не заглядывать в окна, на чужие дворы или в сады ничего не метать и тому подобное.

(4) .

Многие по безрассудству своему думают, что нет надоб­ности беречь наемные дома, сады и другие вещи, и что при назначении платы приняты в расчет их порча и истребле­ние. Не говоря уже о том, что последнее не всегда бывает, я думаю, что человек благовоспитанный не может находить удовольствия в том, чтобы произвольно портить что-либо, ему не принадлежащее, чем он другим досаждает, а себя де­лает ненавистным. Исправный плательщик, - вежливый, добропорядочный и опрятный, - скоро делается известным, охотнее и за сходную цену принимается жильцом, нежели иные богатые и знатные люди. За все время, как я живу сво­им домом, я ни с соседями, ни с хозяевами домов никогда не имел ни малейшего спора и могу сказать, что они по боль­шей части со слезами со мною расставались.

Равным образом и домовладелец должен быть снисходи­тельнее к своим жильцам, не вздорить за всякую бездели­цу, которая могла бы случиться, если б он и один жил во всем доме.

Если между людьми, живущими в одном доме или по не­обходимости ежедневно вместе бывающими, произойдут недоразумения, то немедленно должно объясниться, ибо ни­что не может быть несноснее, как жить с людьми, которыми мы недовольны или с кем мы в несогласии.

ГЛАВА IX.

О взаимном соотношении гостя и хозяина.

(1) .

В древние времена имели высокое понятие о правах гос­теприимства. И теперь еще права сии свято почитаются и соблюдаются в странах менее населенных, в тех, где при простых нравах менее богатства, роскоши и испорченности, а также в деревнях. Напротив того, в наших больших горо­дах, где утонченный образ жизни начинает заступать место прямодушия, законы гостеприимства становятся уже толь­ко правилами вежливости, которые всякий по своим обстоя­тельствам и желанию признает и соблюдает или нет. И действительно, при нынешней, непрестанно возрастающей роскоши и многообразных злоупотреблениях добродушием людей, весьма простительно быть осторожным в гостепри­имстве и справляться со своим кошельком прежде, нежели откроешь тунеядцам и блюдолизам свой дом, свою кухню и погреб. Кто по безрассудному тщеславию слишком далеко простирает свое гостеприимство, тот обманывает себя и дру­гих: себя, расточая средства, которые лучше бы мог употре­бить; других - потому, что под видом гостеприимства скрывает только свою хвастливость. О гостеприимстве знат­ных и богатых я уже и вовсе не говорю: скука, тщеславие и страсть к роскоши устраивают у них все наилучшим обра­зом, и как тот, кто потчует хлебом и солью, так и тот, кто их принимает, очень хорошо знают, что это значит и как им себя вести. Но о гостеприимстве средних классов я скажу несколько слов и предложу некоторые правила, удобные к применению.

(2) .

Предлагай гостю своему то, что можешь с вежливостью, от искреннего сердца и с веселым лицом! Угощая чужого че-

ловека или друга, старайся менее показывать блеска, неже­ли порядка и доброжелательства, путешественников в осо­бенности можно покорить дружелюбным приемом. Они ищут не дешевого или богатого стола, а возможности посе­тить хорошие дома и случая получить сведения о предме­тах, к цели их путешествия принадлежащих. Посему гостеприимство, оказываемое чужестранцам, весьма одоб­рительно. - Не смущайся приходом неожиданных гостей! Ничто не может быть неприятнее и несноснее, как видеть, что угощающий нас делает это неохотно и только из вежли­вости; или, что он тратится при этом сверх своего состоя­ния; а также, если он непрестанно шепчется со своею женой или со служилыми людьми; бранится, если что-нибудь не так сделано; если он сам должен о всем хлопотать и потому не может разделять удовольствия своих гостей; если он и угощает охотно, но хозяйка считает каждый кусок, взятый гостями; если кушанья будет недостаточно, так что невоз­можно всех удовольствовать; если хозяева потчуют нас так, будто хотят сказать: "берите, все, что есть тут для вас, на­сыщайтесь на долгое время, чтобы не нужно вам было скоро опять приходить”; наконец, если мы должны быть свидете­лями семейных раздоров и беспорядков. Одним словом, есть образ гостеприимства, дающий простому угощению несрав­ненное преимущество над великолепными пирами. Искус­ство обращаться много тому способствует, и потому надобно знать сие искусство занимать гостя только приятными ве­щами, а в большом обществе заводить только такие разгово­ры, в которых все с удовольствием могут участвовать и показать себя с выгодной стороны. Робкого должным обра­зом ободрить, печального - развеселить. Всякому надобно дать случай поговорить о чем-либо приятном для него. Об­щительность и знание людей должны служить в том руко­водством. Надобно к всем быть внимательным, все видеть, все слышать, не показывая ни малейшего принуждения или напряжения, не подавая вида, будто угощаем из вежливо­сти, чтобы показать, что умеем жить, а не от чистого серд­ца. Не приглашай в одно время, не сажай за один стол людей, которые друг друга не знают, может быть даже не­навидят, друг друга не понимают или взаимно наводят себе скуку. Но все подобные угождения должно оказывать таким образом, чтобы, доставляя гостю удовольствие, не налагали на него принуждения. Если слуга по ошибке пригласит не того человека или не в надлежащий день, то приглашенный не должен приметить, что пришел нечаянно, или что посе­щение его приводит нас в замешательство или нам в тя­гость.

Иные бывают веселы и веселят других только в много­численных обществах; другие, напротив, блистают и быва­ют на своем месте тоща только, когда приглашены одни или в малый семейный круг; все это надобно примечать и учи­тывать. Всякий, долгое ли или короткое время находящийся в твоем доме, хотя бы он был твой величайший враг, должен быть охраняем тобой от всяких преследований и оскорбле­ний со стороны других. Всякий должен иметь у тебя полную свободу, как бы в собственном своем доме; предоставь его самому себе; не ходи за ним по пятам, коща он желает быть один; не требуй от него, чтобы он занимал тебя за то, что ты его поишь и кормишь; наконец, не уменьшай ласковости и хлебосольства, если друг твой останется у тебя долее твоего чаяния, и с первого дня не делай ему лучшего угощения, как такое, какое и в последствии продолжать можешь.

(3) .

Взаимно и гость имеет свои обязанности перед хозяином. Старинная пословица говорит: "рыбу и гостя не более трех дней можно держать в доме без порчи". Правило сие имеет исключение, но то в нем очень справедливо, что никогда не должно навязываться, а иметь довольно рассудительности, чтобы видеть, как долго присутствие наше может быть при­ятно и не обременительно. Не всегда можно иметь располо­жение и хозяйством своим распорядиться так, чтобы охотно принимать или долго удерживать у себя гостей. И потому надлежит избегать того, чтобы появляться вдруг или навя­зываться самому к людям, не на широкую ногу живущим. Обязанность наша есть сколь можно менее отягощать чело­века, нас гостеприимствующего. Если хозяину нужно гово­рить с кем-либо из своих домашних, или он занят другим делом, то должно тихо удалиться, пока он все необходимое не закончит. Надлежит также соображаться с принятыми в доме обыкновениями, с господствующем в семье тоном, точ­но как бы мы сами к оной принадлежали, требовать мало прислуги, довольствоваться малым, не вмешиваться в хо­зяйство, не досаждать причудами, и если чего, по мнению нашему, в угощении не доставало, или же что-либо в доме нам не понравилось - не насмехаться над тем на стороне.

(4) .

Есть люди, которые так дорого ценят свою хлеб-соль, что требуют за то похвалы, лести, угождений, частых посе­щений и Бог знает еще чего. Это, конечно, несправедливо. Умеренный человек требует только сытного стола, который и может легко получить за меньшую цену. Более или менее блюд - ничего не значит, и я, право, дорожу своим обще­ством и потерянным временем столько же, как и эти господа своими блюдами.

ГЛАВА X.

О взаимных соотношениях между

благодетелями и облагодетельствованными,

между учителями и учениками,

между заимодавцами и должниками.

(1) .

Благодарность есть одна из первых добродетелей. Кто оказал тебе добро, чти того! Благодари его не только слова­ми, признательность твою изъясняющими, но ищи случая быть взаимно ему полезным. Если же такого случая не име­ешь, то старайся по крайней мере в обращении с ним пока­зать признательное сердце. Не соизмеряй сей признательности строго с важностью оказанного тебе благо­деяния, но с доброю волей своего благодетеля. Не переста­вай быть ему признательным и тогда, когда он более тебе не нужен, или когда несчастья его постигнут и лишат наруж­ного блеска.

(2) .

Но никогда не унижайся до подлого ласкательства, что­бы вымолить себе что-нибудь, или за оказанное покрови­тельство сделаться недостойным рабом злого человека. Где долг и честность требуют, не будь там безмолвным свидете­лем несправедливости, и никакая мзда да не заглушит голо­са истины! Ты щедро воздаешь за благодеяние, исполняя обязанности истинного друга и говоря благодетелю своему все, что может быть ему полезно, даже с опасностью ли­шиться через то его покровительства. Не позволяй также

никому причислять себе в заслугу то, что он тебя уважал, хвалил и защищал. Ежели ты был того достоин, то он ис­полнял только долг, которым он и врагу своему обязан; ежели же ты того не заслуживал, то он поступал не так, как должен поступать человек справедливый и благоразумный, даже по отношению к своим друзьям.