Об обращении с людьми

(3) .

Весьма неприятно узнать по прошествии времени с ху­дой стороны человека, которому мы многим обязаны. Не­приятности сей, конечно, можно избежать, поступая так, как я выше уже сказал, то есть, сколь возможно менее при­нимать благодеяний. Не всеща, однако же, можно сего из­бежать, и потому, если случится быть чем-либо обязанным дурному человеку, я советую обращаться с ним со всем снисхождением, какое только честность и благоразумие по­зволяют, и молчать о нем, если только молчание сие не есть преступление; ибо в сем последнем случае всякая другая обязанность ничтожна. Как между людьми, совершающими благодеяния, так и между самими благодеяниями, есть раз­личие. Есть незначительные угождения, которые без всяко­го опасения и от самых дурных людей принимать можно; их собственная вина, если они ценят оные дороже надлежаще­го. - В других важных случаях, напротив того, особенно ес­ли не знаем наперед, будем ли мы когда-либо в состоянии отплатить добром за добро, советую я лучше ни от кого ни­чего не принимать.

(4) .

Часто способ, каким благодеяние оказывается, большую имеет цену, нежели само благодеяние, которое может оным быть возвышено или же потерять всю свою цену. Мало кто знает важное искусство благородным образом делать добро; щадить чувствительность того, кому оное оказываем; не требовать ответных благодеяний; ни скрытным, ни явным образом не попрекать в том, что оказал когда-то благодея­ние; избегать благодарности, не искать оной, не отнимая, однако же, у признательного сердца случая к исполнению сей обязанности. Тот дает вдвойне, кто дает немедленно и в свое время, без просьбы и с удовольствием. Давай охотно! Чувствительное сердце блаженствует, благотворит самому себе, когда может споспешествовать к счастью ближнего. И

потому делай добро охотно, но не будь расточителен в своих благодеяниях! Будь услужлив, доброжелателен, но не навя­зывай никому своих услуг. - Не требуй ни признательности, ни награды. Усугубляй осторожность и снисхождение в об­ращении с теми, которым ты сделал добро, опасаясь возбу­дить в них подозрение, что ты хочешь вознаградить себя за свое благодеяние, дав им почувствовать перевес свой над ними, позволяя себе многие вольности против них, потому что они должны молчать из благодарности. Нередко скром­ность требует не принимать взаимных услуг облагодетель­ствованного нами; часто, однако, великодушие велит нам доставлять ему случай малыми услугами, которым можно давать высокую цену, как бы платить нам за большие услу­ги, дабы тем уменьшить обязанность с его стороны. Не гони просящих от дверей дома твоего! Если кто просит у тебя со­вета, помощи, благодеяния, то выслушай его с участием, с вниманием; дай ему договорить, представить тебе свое дело, свою нужду, не прерывая его. Если не можешь исполнить его просьбы, то скажи ему причину без обиняков, но и без оскорбительных выражений. Не прибегай к ложным отго­воркам, к пустым обещаниям! Не навязывай никому подар­ков или благодеяний, когда можешь предвидеть, что честолюбие или тщеславие не позволит принять оные без взаимного подарка или взаимной услуги. Впрочем, ссыла­юсь я на то, что сказано мною о сем предмете в статье 12-й 1-ой части.

(5) .

Никакое благодеяние не может быть значительнее нрав­ственного и умственного образования. Кто содействовал в содеянии нас благоразумнейшими, лучшими, счастливей­шими, - тот должен быть уверен в вечной признательности нашей. Ежели он сделал и не все, чего бы мы теперь в зре­лых летах при высшей степени образованности потребовали бы от учителя и наставника, - за всем тем мы должны быть благодарны и за малое, нами от него принятое.

Вообще, особенное заслуживают уважение все те, кто тщательно посвящает себя великому делу воспитания. Об­разовать людей - поистине тяжкий труд, который никогда не может наградиться деньгами. Самый последний школь­ный учитель не менее важен и полезен для государства, как и первый государственный чиновник; а так как обыкновен­

но

но награда за труды его весьма скудная, то что может быть справедливее, как услаждать жизнь его и облегчать лежа­щее на нем бремя по крайней мере некоторыми наружными знаками уважения? Стыдиться должны люди, обращающи­еся с воспитателем детей своих, как со слугою! Пусть они рассудят (если не умеют чувствовать, как неблагородно та­кое обращение), сколь вредное сие имеет влияние на обра­зование юношества. Прискорбно видеть, как во многих знатных домах наставник детей униженно сидит за столом Превосходительных господ; не смеет молвить слова или в каком-либо отношении поставить себя наряду с прочим об­ществом; как подчиненным ему детям от родителей, чужих людей и даже служителей отдается преимущество пред ним, который, если строго исполняет свои обязанности, за­стуживает названия первого благотворителя всего семейст­ва! Правда, между сими людьми есть такие, которые вне своего кабинета представляют столь жалкую фигуру, что с ними почти невозможно лучше обращаться; но сие нисколь­ко не опровергает того, что я сказал об уважении, коим вся­кий званию сему обязан. - Горе родителям, вверяющим воспитание детей своих таким людям, которые сами не име­ют оного!

Если же ты нашел почтенного друга, принявшего на себя воспитание твоего сына, то недовольно того, чтобы ты обра­щался с ним с ласкою, уважением и признательностью; ты должен дать ему полную свободу беспрепятственно следо­вать своему плану воспитания; с той минуты, когда вверя­ешь ему своего сына, ты вместе с тем передаешь ему все главнейшие родительские права. - Но все сие принадлежит более к рассуждению собственно о воспитании и здесь неу­местно о том распространяться. По сему умалчиваю я об об­ращении учителей и наставников с их подчиненными и спешу далее.

(6) .

Об обращении с должниками и заимодавцами я мало только могу сказать. Будь снисходителен, справедлив и вежлив в обращении с первыми! Не думай, что тот, кто тебе должен, сделался чрез то твоим рабом; что он обязан сно­сить от тебя всякие унизительные поступки; не должен ни в чем тебе отказывать; вообще, не воображай, что богатство кому-либо дает право ставить себя выше других! - Заимо­давцам своим плати исправно и верно держи свое слово. Не смешивай честного человека, живущего умеренными про­центами со своего капитала, с безбожным ростовщиком: та­ким образом ты всегда будешь иметь доверие и в нужде найдешь людей, которые без вреда себе тебе помогут.

ГЛАВА XI.

Об обращении с людьми в разных положениях,

связях и отношениях.

(О-

Прежде всего нечто об отношении к врагам нашим. - Не оскорбляй никого с намерением; будь дружелюбен, услуж­лив, благоразумен, осторожен и прямодушен во всех твоих поступках; не позволяй себе ничего, что может вредить дру­гому; не разрушай ничьего благополучия; не клевещи ни на кого; умалчивай лучше о том, что ты действительно худого знаешь о ком-либо, если не имеешь обязанности или если благо других людей не требует непременно говорить о том! Я не говорю, что поступая таким образом, ты не будешь иметь врагов, но по крайней мере, если и затем зависть и злоба станут тебя преследовать, ты будешь уверен, что не дал повода к неприязненности.

Не всеща состоит в нашей воле быть любимыми, но всег­да от нас самих зависит не быть презираемыми. Без всеоб­щей похвалы, всеобщего одобрения легко можно обойтись; но во внутреннем уважении не могут отказать благоразум­ному и правдивому человеку даже самые злодеи, а тесных друзей надобно только двух или трех, чтобы быть счастли­вым.

Если хочешь безбоязненно жить между людьми, то не беспокойся тем, что не все они считают тебя добрым и ум­ным. Чем более кто имеет отличных качеств, тем более он должен быть готов переносить от злословия слабых и дур­ных людей; те же, напротив того, которых превозносит вся­кая чернь, знатная и подлая, обыкновенно люди самые посредственные, бесхарактерные или льстецы и низкие ли­цемеры. Нетрудно склонить к себе людей, даже тех, кото­рые наиболее против нас предубеждены, нередко одним даже разговором наедине, если только употребить к тому старание и узнать слабую сторону таких людей. Но это под­лое, недостойное честного человека искусство. - Да и какая мне нужда до того, в мою ли пользу или против меня убеж­дены люди, не знающие моего сердца, даже никогда меня не видевшие?

Не жалуйся никогда на угнетения и врагов, если не хо­чешь умножить число сих последних; есть множество под­лых. робких тварей, которые не имеют мужества явно восстать против человека достойного, но мгновенно восста­нут, коль скоро увидят тебя смущенным, устрашенным и беспомощным; и сии-то самые твари, сколь ни презритель­ны они в глазах твоих, могут навлечь тебе тысячи неприят­ностей. Мужественный человек должен сам себя защищать. Имей самонадеянность; показывай твердость духа, и ты бу­дешь удерживать в страхе целые толпы бездельников! Вся­кий так много принужден бывает бороться в этом мире, всякий имеет столько собственных своих дел, что напрасно было бы искать союзников, которые при первом же случае, где дело идет о собственной безопасности, не предпочли бы тебя оставить. Человек, который показывает вид, будто не примечает совсем, что его преследуют и иногда говорит: "слава Богу! дела мои идут хорошо; я имею друзей", счита­ется сильным союзником, которого надобно щадить, между тем как на покинутого всеми всякий нападает.

Никогда не раздражайся и не будь груб против своих врагов ни на словах, ни на письме. Если руководят ими зло­намеренность и страсти, как то обыкновенно бывает, то не вдавайся ни в какие изъяснения с ними! Дурные люди луч­ше всего наказываются презрением, а злословие легче всего опровергнуть тем, чтобы вовсе об оном не заботиться.

И потому, если тебя безвинно опорочивают или на тебя клевещут, показывай благородную гордость в своем поведе­нии: время все откроет.

Не все злодеи нечувствительны к благородным, велико­душным по отношениям к ним поступкам. Сим оружием за­щищайся, доколе возможно, от своих врагов! Они не должны страшиться твоего мщения, но боятся иногда уни­зить себя в общем мнении, продолжая преследовать челове­ка всеми уважаемого.

Если же они и тогда не оставляют тебя в покое и только чрез молчание твое делаются отважнее, то покажи им од­нажды со всею твердостью и силой, чтобы ты мог сделать, если бы хотел! Но не избирай никогда кривых путей! не входи в связь с дурными людьми, не'соединяйся с бездель­никами против своих врагов, но восстань против них один, мужественно, быстро и у всех на виду. Едва можно пове­рить, сколь много может сделать один решительный чело­век с чистою совестью против множества бездельников.

Будь строптив только против сильных, превозмогающих тебя врагов! Щади побежденного тобою несчастного; умал­чивай о несправедливых поступках его против тебя, коль скоро он не в состоянии более тебе вредить, коль скоро об­щее мнение против него! Злодей, конечно, употребит все средства, чтобы не допустить до того; чувство несправедли­вости по отношению к нему делается в глазах его преступ­лением со стороны того, кого он сам злостно оскорбил. Но, наконец, все необходимо должно открыться, и тогда со скромностью наслаждайся своим торжеством!

Не отвергай руки, простертой к примирению! Забудь все оскорбления, хотя бы ты должен был опасаться, что при первом случае вражда к тебе возобновится с новой силой. Будь осторожен, но не показывай недоверчивости! Лучше быть вторично безвинно оскорбленным, нежели однажды огорчить и раздражить человека, который искренно желает примирения! Надобно уметь прощать и без просьбы о том.

Часто имеем мы удобнейший случай узнать характер че­ловека тогда, когда он нас оскорбляет. Примечай, старается ли он просьбою о прощении загладить свою вину? - каким, образом? - в то же ли самое или чрез долгое время? - пуб­лично или наедине? - почему не в то же время и не в при­сутствии других? - По упрямству ли, тщеславию или робости? - Делает ли он сам первый шаг или не заботится о том? или еще сам сердится, раздражается против оскорб­ленного им? - Почему? по легкомыслию ли или злости? - Старается ли приукрасить свой проступок; делает ли уверт­ки, искажает ли дела, чтобы казаться правым? - Примечая подобные сему черты, можно и в самом детстве предугады­вать будущий характер каждого человека.

Если ты кого-либо оскорбил, то сколь возможно поспеши загладить свою вину не унизительным образом, но от иск­реннего сердца. Невозможно постановить правила для всех особых случаев; я замечу только, что есть люди, которые при малейшем снисхождении к ним делаются высокомер­ными и склонными к обидам; сделав таким людям маловаж­ное оскорбление, которое часто только в их воображении существует, не должно слишком много пред ними извинять­ся. а лучше стараться впредь осторожным обращением за­ставить их забыть нашу опрометчивость.

Чем знатнее преследуемый врагами человек, тем необ­ходимее для него пользоваться выше приведенными прави­лами. Нередко самые незначительные, презираемые люди бывают причиною падения Министров потому только, что последние при первом нападении показывают боязливость и недостаток веры в собственные силы.

Впрочем, весьма справедливо утверждение многих, что враги наши часто невольно бывают лучшими нашими бла­годетелями. Они обращают внимание наше на недостатки, скрываемые от нас тщеславием и снисходительностью при­страстных людей. Злословие их поощряет нас к тщательно­му приобретению уважения людей достойных; присматривая за всеми нашими поступками, они научают нас быть осторожными, дабы не дать им перевеса над нами.

Никакая вражда не бывает сильнее возникшей между рассорившимися друзьями. Тщеславие наше тому причи­ной; мы стыдимся, что были игрушкою бездельника; всеми способами стараемся показать его теперь в самом дурном виде, дабы пред всеми оправдать разрыв с ним. - Прискорб­но видеть, как даже благородные, но друг против друга раз­драженные люди стараются очернить друг друга, чтобы оправдать себя в собственных своих глазах. Но я выше в VI главе говорил уже об обращении с друзьями по разрыву.

(2) .

Мы нередко бываем в большом замешательстве, когда по обстоятельствам должны обращаться с людьми, которые во вражде между собою. Будучи в согласии с одною стороной, легко можно рассориться с другою, а часто и с обоими, если только без спросу или неосторожным образом вмешаться в их дела. Я советую иметь в таком случае ввиду следующие правила предосторожности:

Избегать, сколько возможно, обращения с людьми, во вражде между собою находящимися.

Если нельзя того избежать, например, не разорвав ста­ринной связи, то старайся по крайней мере сторониться от всякого участия в раздоре! Требуй даже, чтобы и в разгово­ре с тобою не было об оном упоминаемо! С правилом сим тогда особенно должно соображаться, когда два близких друга внезапно сделаются врагами. Не клонись ни на ту, ни на другую сторону, если они жалуются тебе друг на друга. Пусть ссора их будет важная или пустая, от одного неосто­рожного слова происшедшая, пусть оная прекратится или обратится в продолжительную вражду - ты во всяком случае будешь виноват в глазах их, к чему бы ты ни советовал: к добру или к худому.

Если же не можешь избежать участия в том, то удержи­вайся наипаче от двуличия! Не говори одному во вред друго­го и обратно; напротив того, ежели ты необходимо должен изъяснить свое мнение, говори всегда, как подобает честно­му и правдивому человеку!

Еще постыднее сего двуличия поступки иных людей, ко­торые подливают масла в огонь и продолжают вражду для того ли, чтобы извлечь из того собственную пользу, сде­латься ли чрез то важною особою, или по зложелательное™ и страсти к проискам.

Если ты не довольно хорошо знаешь ссорящихся; если они не близкие тебе друзья; если ты не совершенно уверен, что имеешь дело с людьми благородными и разумными, ко­их вражда происходит от недоразумения или других за­блуждений, которые посторонний легко разрешить может, наипаче если злонамеренность, корыстолюбие, сварливость имеют в том участие, а следовательно, судя по характеру обеих сторон, нельзя ожидать искреннего примирения, - во всех таких случаях не бери на себя роль примирителя! Ты будешь в опасности сам рассориться с одною из двух сторон, а нередко и с обеими.

Наконец, если нет никакой возможности избежать того, чтобы не принять той или другой стороны, то не принимай стороны сильного против слабого, как то обыкновенно дела­ют подлые люди, а еще менее должно выжидать, кто кого пересилит, и потом оставить угнетенного пронырства ми; напротив того, не обращая внимание ни на знание, ни на дружбу, родство и ласкательство, руководствуясь одною только справедливостью, с мужеством и непоколебимою твердостью прими сторону того, о ком рассудок говорит те­бе, что он прав, и будь ему верен, что бы из того ни последо­вало!

(3) .

Обратимся теперь к больным и страждущим. Кто когда- либо чувствовал, сколь благотворна в болезни тихая, скром­ная, рачительная попечительность, тот найдет бесполез­ным. что я скажу о том несколько слов. Хождение за боль­ным и обращение с ним, конечно, должно соображаться с болезнью страждущего, почему и нельзя постановить опре­деленных правил; но что вообще можно сказать о сем пред­мете. то пусть найдет здесь место.

Есть болезни, в которых веселость, развлечение и при­ятная беседа много способствуют к выздоровлению; есть другие, в которых одно только спокойствие и тихое попече­ние могут доставить страждущему облегчение. И потому- тщательно должно примечать, которого из сих двух спосо­бов надобно придерживаться.

Признаюсь, что в тяжких болезнях прислуга наемных людей всегда была для меня приятнее, нежели нежная за­ботливость друзей. Первые научены опытом, ходят за боль­ным с неутомимым терпением, хладнокровием и строгою точностью, не заботятся о наших причудах и не страждут вместе с нами; последние, напротив того, особливо, если нервы наши имеют высокую степень раздражительности, излишнею своею заботливостью становятся нам в тягость, не умеют довольно осторожно с нами обходиться, вопросами своими выводят нас из терпения и соболезнованием своим, в глазах их изображенным, усугубляют наши страдания; сверх того, мысль, что так много их беспокоим, боязнь ос­корбить их изъявлением неудовольствия налагает на нас мучительное принуждение. Итак, если кто сам хочет хо­дить за своим другом, тот должен стараться подражать опытным прислужникам, сколь можно менее беспокоить больного, делать все споро, так, как он, по-видимому, жела­ет, не роптать, если больной иногда сердится или ворчит. Мы не чувствуем, как ему тяжело, как расстройство телес­ных сил действует на душу. Впрочем, человек, строго при­выкший наблюдать за собою, может всегда превозмочь себя и даже в самых тяжких болезнях иметь над собою столько власти, чтобы напрасно не отягощать тех, которые имеют о нем попечение.

Не усугубляй страданий больного весьма чувствительно­го, нежного сложения беспрестанными соболезнованиями и опасениями.

Не говори о предметах, неприятных для него и в здравом состоянии, о хозяйственных недостатках, о смерти, об удо­вольствиях, в которых он не может принимать участия.

Над людьми, больными только в воображении, не долж­но насмехаться или стараться убедить их в том, что они здо­ровы; сие производит действие совсем противное; не должно, однако же, и утверждать их в собственном заблуж­дении, а только показывать совершенное равнодушие, на жалобы их отвечать молчанием и, если болезнь их душев­ная, стараться благоразумно избранным развлечением пе­ременить их мысли.

Есть также люди, думающие возбудить участие других, притворяясь нездоровыми. Слабость самая безрассудная! На изнеженных вертопрахов, а не на лютей разумных, ду­шевные и телесные недуги могут действовать с сей стороны, и только в веке всеобщего изнеможения можно выиграть что-нибудь жалобами на сухощавость, слабость зрения, же­лудка и расслабление членов. Надлежит стараться отвра­тить таких людей от сих глупостей, убедить их, что лучше возбуждать удивление, ежели сожаление, и что ничто не делает столь выгодного впечатления, как человек здравый телом и душой, предстоящий в полной силе и цвете, яко ук­рашение всего бытия.

Наконец, в болезнях, в коих душа много имеет власти над телом, в коих скорбь душевная увеличивает болезнь и препятствует выздоровлению, надлежит употреблять все усилия свои к тому, чтобы водворить в душе больного весе­лость, терпение, отраду и надежду.

(4) .

Еще снисходительнее и осторожнее должно поступать с людьми, гонимыми роком, - с несчастными, неимущими, угнетенными, изгнанными, униженными, с заблудшими и преступившимися. Скажем несколько слов о каждом из сих классов в особенности.

Помогай неимущим, если Бог даровал тебе к тому сред­ства! Не гони бедных от дверей дома твоего, если без не­справедливости к приближенным тебе можешь сделать хотя малое даяние. Как бы мало или велико оно ни было, делай его от доброго сердца и, как я уже изъяснил выше, го­воря о благодеяниях, - приличным образом. Не выискивай слишком: сам ли виновен в своем несчастьи человек, кото­рому ты можешь помочь, или нет! Кто во всем свете совер­шенно невиновен в постигающих его бедствиях, если все строго исследовать? - Ежели же ты не хочешь или не мо­жешь ничего дать, то не прибегай к пустым отговоркам или к ложным обнадеживаниям; не отказывай бедному чрез лю­дей твоих, проволакивая его от одного дня до другого! Наи­паче не позволяй себе в оправдание своего жестокосердия говорить грубости, оскорбительные поучения тому, кому отказать решился; скажи ему сам в коротких, но ласковых словах, почему ты не можешь или не хочешь ничего дать! Сделай с первого слова то, что хорошо и благоразумно, и не ожидай, чтобы повторными просьбами старались тебя смяг­чить. Не будь, однако, расточителен; руководствуйся в бла­годеяниях с обязанностями своими к себе и другим; не расточай бродягам, праздным тунеядцам того, на что имеют право старцы, немощные и угнетенные несчастиями! Малое даяние твое да сопровождается утешительным словом, до­брым советом, ласковым, сочувствующим взором! Обра­щайся крайне разборчиво с особами, в неприятных домашних обстоятельствах находящимися! Они обыкновен­но весьма чувствительны, легко думают, что за бедность их презирают. Деньги, к несчастью, слишком много имеют влияния на чернь всех званий. Не принадлежи к числу сей черни! Чти достойного бедняка пред лицом всего света! Ста­райся доставить ему хотя несколько приятных мгновений, если не можешь поправить его состояния! Вообще все несча­стные недоверчивы и считают всех предубежденными про­тив себя. Старайся вывести их из сего заблуждения, приобрести их доверие! Не отворачивайся от плачевных зрелищ! Не убегай жилища нужды и бедности! Надлежит ознакомиться с бедствиями человеческого рода, чтобы уметь соболезновать страждущему другу. Где боязливый бедняк втайне вздыхает, не смея приступить с просьбой о помощи, где несчастья подавляют трудолюбивого человека, видевшего некогда лучшие дни, где многочисленное, чест­ное семейство при всем напряжении сил трудами рук своих не может приобрести столько, чтобы защитить себя от голо­да, холода и болезни, где на жестком одре проливаются горькие слезы, и рыдания прерывают тишину ночи, - туда, друг страждущего человечества, туда, благотворитель! об­рати свой взор! Там ты можешь употребить вверенные тебе ■ Всемогущим Творцом богатства, там принесут они тебе вы­годы, каких никакой банк на земле дать не может.

У кого нет денег, тот не имеет и бодрости духа. Он везде опасается унижения и от того везде показывает себя не с

выгодной стороны. - Ах! ободри такого несчастливца! чти его, если он того заслуживает, и убеди к таковому же по­ступку и друзей своих!

Есть, однако, страдания, тягостнее бедности и нищеты: душевные скорби, поедающие все жизненные силы! Ах! ща­ди скорбящего; имей о нем попечение! Старайся ободрить, утешить его, возбудить в нем надежду, излечить сердечные раны его; если же не можешь облегчить бремя, его подавля­ющее, то помоги ему нести оное; пролей с ним слезу брат­ского соболезнования! Соображайся, однако, всегда с рассудком! Бывают горестные минуты, в которые вся фило­софия бесполезна; тогда нежное сочувствие есть лучшее утешение. Бывают скорби, истребление коих надобно со­вершенно предоставить времени; бывают печали, облегчае­мые только уединением; бывают случаи, в коих должно употреблять твердые, сильные убеждения, возбуждать му­жество, веру в собственные силы; бывают и случаи, в коих надлежит употреблять силу, чтобы исторгнуть страдальца из бездны отчаяния. Благоразумие во всяком из сих особых случаев должно научить нас, какие употребить нам средст­ва.

Несчастные охотно присоединяются друг к другу. Но вместо того, чтобы утешать друг друга, они только жалуют­ся, тем большей предаются печали и теряют всякую надеж­ду. Я предостерегаю от сего и советую всякому удрученному печалью, ежели ни собственный рассудок, ни развлечения не облегчают его состояния, прибегнуть к обществу благо­разумного, несентиментального друга и с помощью его ста­раться обратить мысли свои на предметы, горести его не питающие.

Есть люди, которые при всяком поводе к печали стано­вятся не столько печальными, сколько брюзгливыми, свар­ливыми, даже коварными, так, что они невинных заставляют страдать, когда что-нибудь делается не по их желанию. Сердце благородное горестью смягчается. И са­мый мизантроп, раздраженный судьбою, если он только до­брый человек, будет мрачен и, смотря по темпераменту своему, иногда нетерпелив и вспыльчив; но никогда с наме­рением не возложит на другого бремя скорби своей, и сие тем менее, чем горесть его сильнее.

Большая часть людей соболезнуют только безмолвной печали и чувствуют неудовольствие при громких жалобах, может быть потому, что сими последними как бы хотят при­нудить участвовать в оных.

За угнетенных, унижаемых и гонимых должно всту­паться в той мере, как рассудок то позволяет, и если мы по­кровительством своим вместо пользы не причиняем вреда. Не только сие есть обязанность, когда дело идет о деятель­ной помощи и спасении отдельного честного человека, но и во всяком кругу людей, в коем скромные заслуги так мало примечаются и даже презираются пустыми вертопрахами, где чины и наружный блеск затмевают внутреннее достоин­ство, где говоруны и ветреники заглушают голос благора­зумного, должно поставить себе за правило отличать почтенного человека, безмолвного и смущенного, никем не вопрошаемого, которого всякий презирает, унижает, осмеи­вает; и стараться ласковым и почтительным разговором ободрить его. Надобно только дать ему случай приличным образом вступить в разговор, и всякий тогда удивится, уви­дя, что это совсем другой человек. Часто я внутренне огор­чался, видя, как обращаются Штаб-Офицеры с молодыми людьми, достигшими уже первой степени, чтобы со време­нем взойти и на ту степень, на которой стоят первые, как поступают с учителями в знатных домах, с собеседницами знатных безумных дам, с деревенскими девушками в обще­стве тощих городских барышень, с молодыми конторщика­ми в обществе их хозяев. Везде, где я имел некоторый вес, я считал за честь извлекать таких мучеников из томительно­го их положения и заводить с ними разговор, когда все их оставляли.

Часто я имел случай делать странное замечание, а имен­но: зависть и ненависть преследуют каждого счастливца; злоба и пронырство не прежде успокаиваются, как подавив псе их превосходящее. Но едва счастливец падает, как все, даже его гонители, считают честью для себя принять его сторону, разумеется, тогда только, когда уже нет надежды, чтобы это могло его восстановить. Можно почти сказать, что не совсем тот несчастлив, кто имеет еще врагов.

Между всеми несчастливцами заблудшие и преступив- шиеся, без сомнения, наиболее заслуживают сожаления. Под сими наименованиями разумею я тех, которые, будучи первым поступком вовлечены в бездну преступлений, пода­вили в себе всякое чувство добродетели, получили наклон­ность к пороку, потеряли упование на Бога и людей, не имеют даже духа помыслить о возвращении на путь истины и добродетели. Они, говорю я, наиболее достойны сожале­ния, ибо лишены единственного утешения, могущего под­держать нас и в самом лютом страдании: внутреннего убеждения, что не самовольно навлекли на себя свою участь. Сии несчастные заслуживают не только сожаление, но и наше снисхождение, наши наставления и, буде еще есть время, нашу помощь. Мы не судили бы так строго, не гордились бы своими добродетелями, часто случайными и от сложения нашего происходящими, мы бы простерли руку помощи споткнувшемуся, старались бы восстановить пад­шего, если бы всегда довольно имели благоразумия, снис­хождения и беспристрастия, чтобы рассудить, сколь легко слабое сердце человеческое заблуждается, сколь велика си­ла соблазна, когда пылкие страсти и обольстительный слу­чай соединяются, сколь привлекательна наружность некоторых пороков, которые часто скрываются под личи­ною философии и софистическими умствованиями умеют заглушать внутренний глас лучшего убеждения, что нужен только один малейший шаг, чтобы сделаться жертвою хит­рого обмана и постепенно далее и далее заблуждаться в ужаснейшем лабиринте; если бы хотели помыслить, как ча­сто гонения рока, отчаяние и лучшего человека превраща­ют в злодея и преступника, как несправедливое, гнусное подозрение может сделать его тем, чем его считают, если б со смирением хотели признать, что стечение тех же самых внутренних и внешних обстоятельств, коими он доведен до падения, и нас могли бы сделать тем, что он есть - о! тогда мы не были бы столь строги и немилосердны. - Но не значит ли сие проповедовать глухим ушам? - пусть так! но сердце влечет меня, и я не могу обойти сего предмета молчанием. Итак, приступим к делу! - Ничто не исправляет менее, как сухие, нравственные поучения. Мало есть людей, даже между самыми порочными, которые бы не умели нагово­рить множества превосходнейших поучений об обязанно­стях человека; жаль только, что страсти изъясняются красноречивее рассудка. И потому, если хочешь сему по­следнему дать перевес над первыми, то надлежит тебе знать искусство, как нравственные наставления свои облекать в прелестную одежду и привлекать на свою сторону не только рассудок, но вместе сердце и чувственность того, кого ис­править желаешь; речь твоя должна быть пылкая, где нужно, украшена всеми цветами воображения, должна ув­лекать, потрясать душу. Но надлежит, чтобы тот, с кем ты говоришь, уважал и любил тебя, чувствовал к тебе приязнь; чтобы ты возбудил в нем чувство ко всему изящному и хо­рошему; чтобы на пути, к которому ты возвратить его хо­чешь, он видел пред собою честь, радости и наслаждения. Обращение с тобою, твой совет должны сделаться для него необходимостью. Никогда ты сего не достигнешь, если пред­станешь перед ним в образе надменного, строгого законода­теля; если наскучишь ему нравственными своими уроками, утомишь его замечаниями о прошедшем, которого переме­нить уже нельзя; станешь доказывать, как бы все было, ежели бы не было так, как есть, ежели бы он последовал т воим советам. - Ничто не может более развратить челове­ка, как явное изъявление презрения и продолжительная не­доверчивость к исправлению его. Кто истинно желает исправить совращенного с пути добродетели, тот должен щадить его, показывать хотя наружный вид, что всего от не­го ожидаешь, что всего надеешься от благих его намерений, и дать ему разуметь, что, возвратясь на сей путь, он без­опаснее будет от всех обольщений, нежели тот, кто никогда с оного не сходил. Если он действительно начнет исправ­ляться - хотя бы исправление его сначала было притворное и принужденное - тогда покажи ему, как с каждым днем уважение твое к нему возрастает. - Если он одарен умом, то скоро увидит, может ли впоследствии обмануть тебя при­творною наружностью. - Не укоряй его никогда даже самым скрытным образом в прошедших его заблуждениях и ка­жись обращающим внимание только на настоящее его пове­дение! Не скоро искореняются пороки, обратившиеся в привычку, и потому возвращающаяся небольшая наклон­ность к оным не должна удивлять тебя; усугуби тогда силу своего красноречия и избранных тобою к исправлению средств, но не теряй терпения сам и не лишай оного исправ­ляемого тобою! К чести человечества и к усугублению свое­го рвения имей веру, что никто не может пасть и развратиться до такой степени, чтобы никакими способами и усилиями нельзя было его исправить! А вы, которые жи­вете в большом свете и ежеминутно готовы изгнать из свое­го общества всякого, кто двусмысленным или другим поступком унизил, иногда только сделал себя смешным в ваших глазах, между тем как между вами есть сотни таких, которые то же самое тайно делают или готовы сделать, если найдут к тому случай; помыслите, что на вас падет вся от­ветственность, когда отверженные вами предадутся отчая­нию, постепенно погрязнут в разврате, не имея входа в ваши дома, изберут себе общество, долженствующее дове­сти их до высшей степени порока, и, наконец, вашею виною погибнут навсегда, безвозвратно!

ГЛАВА XII.

О поступках в различных случаях

человеческой жизни.

(1) .

Во многих случаях я говорил о присутствии духа и хлад­нокровии как о важнейших качествах во всех делах; наибо­лее же необходимы оные в очевидных опасностях, собственных или чужих. В критические минуты спасение часто зависит от решительности. И потому не теряй време­ни в пустых разговорах; подави излишнюю чувствитель­ность и не плачь там, где надобно действовать! Не теряй присутствия духа в опасностях от огня, воды и тому подо­бных, где с потерею оного часто теряется все, когда тех, ко­го мы спасти можем, иногда насильно должно принудить вверить себя нам. Особенно нужно присутствие духа в слу­чаях внезапных нападений воров и разбойников. Последние почти всегда или боязливы, или в отчаянии своем не до­вольно осторожны. В таком случае один решительный, хладнокровный человек сильнее десяти нападающих на не­го мошенников. Надлежит, однако, хорошо подумать, по­лезно ли или вредно защищаться огнестрельным или другим оружием; не лучше ли сделать тревогу или же предаться своей участи, уступить силе и пожертвованием имущества искупить свою жизнь. Невозможно предписать общих в сих случаях правил. Но, дабы всегда быть готовым к таким слу­чаям, я советую всякому в спокойные минуты воображать себя в подобном положении и придумывать для руководства лучшие по своему мнению средства. Я считаю важною час­тью воспитания обращать внимание детей на нечаянные происшествия всякого рода не только вопросами, как бы они в том или другом случае поступили, но иногда действитель­но приводить их в замешательство, чтобы испытать их тем и приучить к присутствию духа.

Желательно было бы, чтобы кто-нибудь принял на себя труд начертать общие правила, как путешествовать с удо­вольствием, пользою и без больших издержек; в каких мес­тах удобнее ехать в карете; в каких лучше верхом и так далее. Хотя некоторые примечания по сему предмету раз­бросаны в разных описаниях путешествий, за всем тем кни­га, в которой бы оные все были собраны, по мнению моему, не была бы бесполезной. В книге об обращении с людьми может быть приведена только малая часть сих правил; нельзя однако и вовсе умолчать об оных; посему я приведу некоторые замечания насчет того, как поступать в путе­шествиях и с путешественниками.

Отправляясь в путь, весьма благоразумно предваритель­но ознакомиться посредством книг или изустных расспросов с избранным путем, с достопримечательностями тех мест, которые посетить желаешь, с тем, что где соблюдать и чего избегать должно, а не менее того с ценами и необходимыми издержками, дабы после не подвергаться обманам, замеша­тельствам и не упустить ничего, примечания достойного.

Человек образованный, с познаниями, талантами, до­брыми нравами и именем не имеет надобности в таком мно­жестве рекомендательных писем, какое большая часть обыкновенных путешественников берут с собою. Он везде найдет средства приобрести знакомство и уважение, не на­лагая принуждения себе и другим. Часто бывает, что заво­дится знакомство с двумя особами, враждующими между собою. Благоразумие велит в чужом доме, куда получишь вход, не говорить сначала, пока еще не знаешь сих мелоч­ных обстоятельств, о прочих своих связях, а при удобном случае упомянуть, что, будучи чужим человеком, не жела­ешь и знать о подобных несогласиях.

Легко можно ошибиться в расчете о путевых издержках, и потому я всякому советую не только иметь всегда в запасе по крайней мере третью часть денег сверх сделанной сметы, но и принять такие предосторожности, чтобы во всех глав­ных местах, где останавливаться намерен, быть адресован­ным к верным людям или иметь другие средства, чтобы в непредвидимых случаях избавляться от неприятностей и замешательства.

В Германии по причине многообразия денежной монеты более, нежели во всякой другой земле, надобно остерегаться при размене денег. Часто случается, что трактирщики об­манывают в том проезжающих или дают им такие деньги, которые на следующей станции не принимаются.

Многие нигде не останавливаются, а едут день и ночь. Это хорошо для того, кто хочет избежать дорогих издержек в постоялых дворах и трактирах, кто должен спешить к мес­ту своего назначения или так хорошо уже знаком с места­ми, которые проезжает, что не может найти в оных ничего для себя достопримечательного. Во всех других случаях со­ветую я лучше делать малые путешествия с духом наблюда­тельным, нежели большие для того только, чтобы до больших городов знакомиться только с почтмейстерами и ямщиками.

Если желаешь распространить круг познаний своих о на­родах и землях, то наблюдай людей всех состояний. Люди хорошего тона во всех Европейских странах и столицах сходны между собою, и самый только народ или, лучше ска­зать, среднее состояние оного сохраняет свой национальный характер. Только судя по оному можно заключать об уровне народного просвещения и образованности.

В путешествиях необходимо терпение, мужество, весе­лость, забвение всех домашних забот, равнодушие к не­большим неприятностям, затруднениям, ненастной погоде, дурной пище и тому подобному. Все сии качества сугубо нужны тому, кто путешествует не один, а с товарищем. Нет ничего скучнее сидеть в одной карете и путешествовать с безмолвным и угрюмым человеком, который при всякой пу­стяковой неприятности бесится, тужит о том, чего переме­нить нельзя, и во всяком постоялом дворе хочет найти все те удобства, роскошь и спокойствие, какие имел дома.

Путешествия приучают к общежитию; в оных мы знако­мимся и некоторым образом дружимся с людьми, общество коих в другое время едва ли было бы нам приятно. Но это не имеет никаких последствий; разумеется только, что со встречающимися в пути чужими людьми не надобно слиш­ком сходиться, дабы не попасть в сети бродяг и бездельни­ков.

Кто много путешествует или кого часто посещают путе­шественники, не имея притом острой памяти, тот часто бы­вает в замешательстве, когда заговорит с ним какой-нибудь старинный знакомый, которого и имени он вспомнить не может, и который считает то высокомерием, если обраща­ются с ним, как с чужим человеком. Впрочем, имея некото­рую ловкость, легко можно выйти из своего замешательства, так, чтобы того и не заметили.

Никому я не советую называться в пути чужим именем, что может причинить множество неприятностей. Редко та­кое инкогнито бывает нужно и полезно.

Многие любят выказывать себя в пути, издерживать много денег, блистать, великолепно одеваться. Это самое безрассудное тщеславие, за которое они дорого должны пла­тить трактирщикам, получая за свои деньги не более, как и всякий другой путешественник. Никто и не вспомнит расто­чителя, коль скоро он уедет, и нельзя уже более около него поживиться. Впрочем, благоразумие велит соблюдать при­личие, не показывать себя ни слишком знатным, ни слиш­ком униженным, ни богатым, ни бедным; ибо в обеих крайностях легко сочтут тебя или за простака, которого вся­кий по желанию обмануть может, или за знатного барина, от которого можно поживиться, или, наконец, за бродягу, которого надобно гнать и который может довольствоваться всем, что ему ни подадут.

Избирай свободную одежду! несвободная же неприятна и утомительна.

Не скупись там, ще не надобно! Дари почтальонам не излишне щедро, но и не слишком скудно. Они пересказыва­ют то друг другу на следующих станциях, и ты скорее и с выгодою доедешь до места.

Если ты для своего здоровья, развлечения или удоволь­ствия посещаешь теплые воды, то освободись совершенно от домашних и других забот! Старайся хотя на то время Уда­лить от себя все, могущее опечалить тебя! Прекрати серьез­ную свою переписку, избегай всякого напряжения, требующего занятия, и имей с собою довольно денег, чтобы не быть принужденным отказывать себе в невинных заба­вах. Разумный человек избегает игры, которую бы вовсе должно было изгнать из теплиц, которая сверх того только для слабых людей может быть любимым занятием. На теп­лых водах каждый должен стараться удалять из общества всякое принуждение, но не благонравие и вежливость. Там, особливо если число посетителей невелико, оставляется многое, что мы должны соблюдать в обыкновенном граж­данском быту; терпимость и согласие должны господство­вать, а дух партий совершенно быть изгнанным. Там долж­но жить только для невинных удовольствий и наслаждений. С истечением сего приятного времени всякий занимает прежнее свое место, и все идет по-старому.

Немецкие почтмейстеры и ямщики обыкновенно славят­ся отличительною своею грубостью. За всем тем все зависит от обращения с ними. Серьезный тон, ласковое слово, кста­ти употребленные, редко остаются без действия на них.

Если у кареты что-либо изломается, в городах тотчас яв­ляются мастеровые, которые, сговорившись с ямщиками, увеличивают повреждение, чтоб более выманить денег. В таком случае я советую осматривать повреждение самому или чрез верного служителя прежде, нежели прикажем оное исправить.

Ямщики обыкновенно подкупаются трактирщиками, или же трактирщики близ лежащих мест сами между собою соглашаются, чтобы рекомендовать проезжающим извест­ные трактиры, в которых, впрочем, не лучше и не сходнее останавливаться. Благоразумнее не надеяться на то, а осве­домляться от верных людей, которые трактиры лучше и де­шевле.

На пути в холодную погоду весьма хорошо пить иногда понемногу рейнского уксусу, который очень согревает и со­вершенно безвреден.

Надлежит приказывать служителям строго смотреть за тем, чтобы ямщики, отводящие обратно лошадей, не уноси­ли с собой, как то часто случается, постромок, шкворников и других безделиц, к повозке принадлежащих. Ямщики иногда также уговариваются с придорожными смотрителя­ми, чтобы не останавливаться у шлайэаумов, под тем пред­логом, чтобы нас не задерживать, а после делают такие счеты, по которым должно платить вдвое против установ­ленного и сколько бы заплатить пришлось, если бы путе­шественник всегда сам платил подорожную пошлину.

Ямщики имеют обыкновение в городах ездить очень ско­ро; обыкновение сие небесполезно, и не надобно против оного вооружаться; например, если повозка не довольно крепка, то лучше, чтобы она изломалась там, где есть удоб­ность к починке, нежели в дороге; если же повозка выдер­жит езду по каменной мостовой, то можно надеяться на ее крепость.

При случающихся в дороге починках и покупках благо­разумно прежде поторговаться с ремесленниками и продав­цами.

Вернейшее для трактирщика средство иметь много посе­ти! елей есть учтивость, умеренность в ценах, хорошая при­слуга и нелюбопытность. Но, так как это сущая редкость, то путешественнику, не желающему платить за все вдвое, лучше всего вооружиться терпением и сколь можно менее браниться.

Если путешественник в первый раз останавливается в каком-либо трактире, то иногда полезно дать трактирщику заметить, что чаще будем у него останавливаться; он тогда бывает снисходительнее, дабы отрекомендовать себя с хоро­шей стороны.

Ежели трактирщик требует чрезмерных цен и не делает большой уступки, то и тогда не хорошо требовать от него са­мого подробного о каждой безделице счета, разве сумма бу­дет довольно значительна, чтобы стоило принести на него жалобу. Составляя письменный счет, трактирщик всегда выведет более, нежели сколько прежде требовал; да и кто же захочет с таким плутом спорить о ценах? - Если путеше­ственник потребует пива, то трактирщик всегда говорит, что пиво нехорошо. В таком случае лучше спросить прежде вина, а пива, если непременно оного желаешь, потребовать после.

В большой части постоялых дворов печи дымятся, что нарочно не исправляется для того, чтобы постоялец велел вынуть дрова, и все-таки за оные заплатил. Кровати обык­новенно коротки, подушки покрыты синими чехлами, дабы не видно было нечистоты. От первого неудобства нет иного средства, как разве вовсе не топить печи; последнего же можно избежать, постлав собственные свои, взятые в доро­гу, перины и белье на положенную на полу солому.

Обыкновенно трактирщики спрашивают постояльца, ка­кого кушанья он желает. Это хитрая уловка, которою не должно обманываться, ибо если заказать какое-либо блюдо, то сверх оного придется платить и за обыкновенный обед. Лучше всего отвечать, что не требуешь ничего, кроме того, что есть готового. Также советую я никогда не спрашивать иностранных вин, а только простого столового вина. И то, и другое наливается из одной бочки, с тем только различием, что яд, продаваемый за старое и иностранное вино, стоит дороже простого яду из общего буфета. Равно гораздо де­шевле и приятнее для одинокого путешественника обедать за общим, нежели за особым столом в своей каморке.

Иные почтмейстеры, которые в сговоре, и трактирщики употребляют следующую хитрость: если проезжий во время перемены лошадей захочет пообедать, то приготовление ку­шанья продолжается чрезмерно долго. Между тем кормят и запрягают лошадей. Но едва только подадут кушанье, поч­тальон рогом своим дает знать, что он готов и хочет ехать. Постояльца хотят заставить второпях что-то перекусить, а заплатить за целый обед. Впрочем, я советую всякому, кто сам не имеет надобности спешить не заботиться о том и, не торопясь, пообедать.

В землях, где нет хорошего почтового порядка, почтмей­стеры часто навязывают более лошадей, нежели нужно, под предлогом худых дорог, дурной погоды или тяжести повоз­ки. В таком случае редко помогают просьбы или угрозы; почтмейстеры очень хорошо знают, что путешественнику важно то, чтобы его не задерживали, а не то, чтобы прино­сить на них жалобы и с ними судиться. Но так как припряж­ка лишних лошадей продолжается и на следующих станциях, то почтмейстеры, когда вздумается им быть по­учтивее обыкновенного, предлагают проезжему записку, чтобы на следующих станциях не прибавлять лишних ло­шадей. - Все это увертки: такая записка совершенно беспо­лезна. Если на первой станции есть лишние лошади, то и их запрягут и также предложат подобную записку, которая столь же бесполезна, как и первая. Лучше всего одарить ва- генмейстера и ямщика и заплатить за одну или две лишние лошади с тем, чтобы их не запрягали.

Ежели едешь или отправляешь вещи водою и не имеешь письменного договора, то не надейся никогда на обещания фрахтовщиков о времени поставки. Они обыкновенно оста­навливаются в пути для приема еще груза к своей выгоде.

Кто путешествует верхом со служителем или без оного, тот не должен полагаться на прислугу в трактире, что за ло­шадьми его будут иметь хороший присмотр, а должен сам заботиться об отводе чистой, хорошей конюшни и достаточ­ном корме.

Не предпринимай дальней поездки на наемных верхо­вых лошадях, нс будучи точно уверен, что лошади совер­шенно здоровы, хороши и не утомлены; ибо, хотя хозяин лошади почти всегда просит не дотрагиваться до нее шпора­ми, потому что она очень горяча, за всем тем нередко сих буцефалов ни криком, ни шпорами, ни хлыстом нельзя с места сдвинуть.