Об обращении с людьми

Нужно ли, чтобы муж был умнее жены? И этот вопрос заслуживает внимания, рассмотрим его ближе. Понятие о благоразумии и уме со всеми его отношениями и изменени­ями не всегда в одном смысле принимается. Благоразумие мужа совсем другого рода, нежели требуемое от жены; а ес­ли сверх того благоразумие смешивать с опытностью, по­знанием людей или еще с ученостью, то безумно было бы предполагать оное у обоих полов в равной степени. И пото­му требую я от женщины так называемого esprit de detail, т.е. тонкости, невинной хитрости, осторожности, остро­умия, терпения и уступчивости, - все сии качества принад­лежат к благоразумию, но не всегда в такой степени свойственны мужскому характеру. От мужа, напротив того, ожидаю я, чтобы он был предусмотрительнее, хладнокров­нее во всех случаях, тверже, непоколебимее, менее подвер­жен предрассудкам, постояннее и образованнее, нежели жена. Но вопрос мой надлежит принимать в смысле общем, то есть: Ежели бы который-либо из супругов имел слабые, тупые органы, недостаток во многих необходимых для об­щежития познаниях, в таком случае кому лучше быть сто­роною слабейшей: мужу или жене? - Не останавливаясь, ответствую: Никогда не видал я еще счастливого и порядоч­ного хозяйства там, где жена была полным господином. В доме, где распоряжается муж, хотя и с ограниченными спо­собностями, хозяйство по большей части идет все еще луч­ше, нежели там, где и умная даже жена исключительно хозяйничает. Есть, может быть, из сего исключения; я, од­нако, таковых не знаю. Разумеется, что здесь говорится не об утонченном владычестве над сердцем благородного суп­руга; кто не предоставит его охотно умной жене? Какой благоразумный муж не почувствует, что часто имеет нужду в кротких наставлениях? Но исключительное господство жены, кажется, противно предопределению природы. Сла­бейшее телосложение, врожденная склонность к ничтож­ным удовольствиям, всякие причуды, нередко помрачающие рассудок даже в самые решительные мгнове­ния, воспитание, наконец, гражданское устройство, возла­гающее всю ответственность в домашнем хозяйстве на одного мужа, - все сие явно назначает жену искать защи­ты, а мужа обязывает давать оную. Итак, нет ничего смеш­нее, как если благоразумнейший и сильнейший будет искать защиты у безумца или слабого. Женщины, одарен­ные отличными душевными способностями, поистине по­грешают против собственных выгод, ежели из властолюбия избирают или желают себе глупых мужей; неминуемым по­следствием того бывает беспрестанное отвращение, расстро­енное хозяйство и презрение публики к одной стороне, что и относится к обеим сторонам. Но те из мужчин, которые столь слабоумны, что не в состоянии надлежащим образом управлять семейством или быть в доме своем господином, лучше сделают, если навсегда останутся холостыми, чем выставлять себя на посмеяние своим детям, служителям и соседям. Я знал одного слабого мужа знатной породы, над которым жена его имела столь неограниченную власть, что когда однажды она велела подать карету, он тайком про­крался вниз и тихонько спросил у кучера: "Не знаешь ли ты, поеду ль и я вместе?" Такие мужья делаются только по­смешищем; никто не хочет иметь дела с человеком, которо­го воля, дружба и суждения зависят от причуд, намеков и внушений жены, который письма свои должен представлять на рассмотрение своей наставнице и в самых важных и тай­не подлежащих делах спрашиваться прежде у жены. Даже в вежливости против жены не должен муж ронять своего до­стоинства. Презрителен и в глазах женщин тот муж, кото­рый прежде, нежели на что-либо решиться, всегда говорит: "Я прежде посоветуюсь о том с моею женой", кто во всем следует ее внушениям, не смеет показаться ни в одном об­ществе, где ее нет, или должен удалить вернейшего своего служителя, если физиономия его не нравится барыне.

(17).

В жизни сей мы много должны переносить. И тот, кто кажется совершенно счастливым, имеет тайные горести, действительные или воображаемые, незаслуженные или са­мим на себя навлеченные - все равно. Они тем не менее остаются горестями. Немногие женщины способны с твер­достью переносить несчастья, подать в нужде добрый совет и облегчить супругу бремя, которого избежать невозмож­но. Большая часть усугубляют только зло ничтожными жа­лобами, пустой болтовней о том, как бы то или другое быть могло, если бы не было так, как есть, или даже не­справедливыми и часто весьма неуместными укоризнами. И потому, если можешь скрыть от своей жены небольшие не­приятности, что, однако, в больших несчастьях редко мож­но сделать, то лучше заключи печаль в своем сердце! Благородная душа не находит облегчения в том, чтобы лю­безных ей вовлекать в свои горести; а когда страдание чрез то не только не облегчается, но более еще возрастает, то кто нс предпочтет лучше одного себя подвергнуть жестокости судьбы? Но если Провидение посетит тебя великим несча­стьем, нуждою, горестью или болезнью, о коих умолчать невозможно; если судьба или злые люди тебя преследуют, - тогда собери все свои силы, вооружись мужеством и услаж­дай подруге жизни своей чашу горестей, которую она долж­на испить с тобою; следи за расположением своего духа, дабы и невинный не пострадал чрез тебя! Запрись в свою комнату, когда бремя горести слишком угнетает твое серд­це! Там облегчи оное слезами или молитвой! Укрепи дух свой философией, твердым упованием на Бога, надеждой и благоразумною решительностью! Тогда явись со спокойст­вием на челе и будь утешителем слабых! - Ах! никакое зло­получие не бывает бесконечным, никакая скорбь не столь велика, чтобы не оставляла спокойных минут; твердость в борении с бедствиями приносит такие радости, которые за­ставляют забывать и самые тяжкие страдания; мысль уте­шать и вдохновлять других чудесным образом возвышает сердце, наполняет его неописуемым веселием. - Я говорю по опыту.

(18).

Мы согласились, что совершенное сходство в образе мыс­лей и темпераментах не есть необходимость для счастливого супружества. Вместе с тем, весьма неприятно положение супругов, если несходство чрезмерно, если жена не прини­мает живого участия ни в чем, что мужу кажется важным и внимания достойным. Весьма прискорбно, если, желая раз­делить с кем-нибудь невинные радости, печали, высокие чувства, дальние виды, предприятия, мы должны искать участия у чужих людей; прискорбно, если флегматическое творение разрушает блаженные мечты нашего воображе­ния, на пламеннейшие разговоры наши ответствует нелепо­стями и подавляет лучшие наши плоды. - Но что ж делать в таких положениях? Прежде всего употребить средство Иова! не терять времени в нравоучениях, где нет надежды на исправление, молчать, если нас не понимают и потом из­бегать всех случаев, коими мы можем быть слишком раз­дражены или оскорблены или глупостью жены публично пристыжены! Сим способом можно быть в отрицательном смысле довольно счастливым.

(19).

Но что делать, если судьба или собственное безрассудст­во навеки соединили нас с существом безнравственным или даже порочным, недостойным любви и уважения добрых людей; если супруга угрюмостью, враждебным расположе­нием, завистью, скупостью или безрассудною ревностью огорчает жизнь нашу или лукавством и злобным сердцем заставляет себя презирать или предается разврату? Умолчу о том, что весьма часто худые или неосторожные поступки мужа тому виною, если недостатки и пороки, семена коих таились в сердце жены, открываются. Предписывать особые правила, как поступать в каждом такого рода несчастном положении, завело бы меня слишком далеко, и потому буду говорить в общем смысле. В таких положениях должно об­ращать внимание на следующее: на собственное наше спо­койствие, потом на детей и домочадцев и, наконец, на публику. В отношении к самому себе вот совет мой: если уже нет никакой надежды на нравственное исправление, в таком случае, не теряя напрасно времени в жалобах, уко­ризнах и ссорах, обратиться без шуму к деятельным средст­вам, какие токмо внушит нам рассудок, справедливость и чувство чести. Начертай план твоих поступков по зрелом рассуждении и со всевозможным хладнокровием. Пораз­мысли хорошенько, необходим ли развод, или что должно тебе делать, чтобы положение твое, если уже его поправить нельзя, сделать по крайней мере сносным, и тогда не позво­ляй совратить себя с предначертанного пути ни мнимым ис­правлением, ни ласками! Но никогда не унижай себя до такой степени, чтобы в пылу позволять себе грубые поступ­ки; в противном случае ты уже в половину неправ. Нако­нец, исполняй все свои обязанности тем с большею точностью, чем чаще жена твоя их нарушает. Тогда совесть твоя будет спокойна; а с совестью спокойною можно перене­сти все, даже самые злейшие несчастья. В отношении к тво­им детям, домочадцам и к публике избегай всякой гласно­сти! старайся, если возможно, чтобы несчастье твое не сде­лалось известным! Где между супругами несогласие, там дети всегда худо воспитываются. И потому, если несогласия сего скрыть нельзя, то лучше удали от себя детей своих, вверив их руководству чужих, добрых людей! Где между супругами господствует явное несогласие, там слуги никог­да не бывают склонны к порядку, верности и прямодушию. От того происходят партии и бесконечные сплетни. Избегай потому всякой ссоры в присутствии своих слуг! Где супруги в явном раздоре, там невинная сторона вместе с виновною теряет уважение сограждан. И потому не вверяй легкомыс­ленно посторонним людям тайны домашнего своего несча­стья.

(20) .

Охотно вмешиваются в подобные дела услужливые при­ятели и родственники. Не позволяй, чтобы кто-либо само­вольно заботился о домашних делах твоих! отклоняй с решительною твердостью таковую неуместную услужли­вость! Добрые души примиряются без посредничества, а у злых примирители никогда не имеют успеха. Старые тещи по большей части оказываются весьма деятельными при та­ких расстройствах; и если тебе суждено было вместе с же­ною приобрести и тещу, склонную к таковой услужливости, то при первом случае, когда ей вздумалось бы вмешаться в домашние твои дела, дай ей с твердостью почувствовать не­уместность ее в сих случаях попечений. Есть, однако, тещи добрые, благородные, которые супругов детей своих любят, как детей собственных, благоразумными советами помога­ют замужним дочерям своим; к сим-то обязаны мы иметь уважение и покорность, тем более, что обязаны им образо­ванием любимой супруги. Вообще, все несогласия между супругами должны решаемы быть наедине, между ними са­мими, а в крайнем случае, через суд; все другие посредни­чества никуда не годятся, а примирители и защитники страждущей стороны только увеличивают зло. Муж должен быть хозяином в своем доме, того требуют природа и рассу­док. С господином не бранятся; он имеет судей над собою, но нс возле себя. Ни под каким видом не должен он допу­стить, чтобы лишили его сего господства; и даже в таком случае, когда жена благоразумнейшая явной власти его

f

противопоставляет тайную власть над его сердцем, наруж­ный вид господства никогда не должен теряться.

(21) .

Ничто столь сильно не потрясает счастья супругов, как нарушение супружеской верности. По правилам нравствен­ности, Религии и политики, преступление супружеского долга с обеих сторон равно преступно, но в отношении к по­следствиям неверность жены гораздо более заслуживает на­казания, нежели неверность мужа. Первая разрывает все семейственные узы, передает детям незаконным преимуще­ства законнорожденных, нарушает священные права собст­венности и явно опровергает законы природы, по которым многоженство менее противоестественно, нежели многому­жество. Для сего последнего ни на одном почти языке нет даже употребительного выражения. - Муж есть глава семей­ства; распутное поведение жены посрамляет и его, как пра­вителя в доме, но иначе наоборот. Впрочем, не касаясь последствий и ответственности, кажется мне, что тот из супругов, который другого считает неверным, поступает весьма неблагоразумно, если укоризнами или безрассудным бешенством хочет его исправить. Ежели он требует любви, то должен знать, что любовь приобретается только кротки­ми, нежными средствами, что противное тому производит отвращение; ежели требует только исключительного влады­чества над телом, то он творение самое низкое. Супруги, не соединенные никакими другими благороднейшими узами, находят тысячу средств обманывать друг друга. Еще хуже, и притом самое верное средство и лучшего супруга довести до распутства, есть по одному только подозрению оскорб­лять его укоризнами и низкою недоверчивостью. Но ежели несчастье твое несомненно, ежели посрамление твое не мо­жет быть сокрыто - в таком случае, конечно, нет иного сред­ства, кроме развода судебным порядком или удаления по миролюбивому соглашению, хотя пятно тем не изглажива­ется. Во всех других случаях развод есть дело, требующее большой осторожности. Супруги, многие годы жившие вме­сте, вряд ли могут сделать сей шаг, не потеряв с обеих сто­рон в общем мнении. Супруги, имеющие детей, никогда не могут развестись без вредных последствий для образования и благополучия своих детей. И потому, ежели малая хотя есть возможность при благоразумном и осторожном поведе- нпи ужиться вместе, то переноси, страдай и терпи, но избе­ган гласности и явного соблазна!

(22).

Все сии правила можно, однако, применить только к лю­дям среднего состояния. Знатные и богатые люди редко уме­ют чувствовать семейное счастье, обыкновенно живут па чужой ноге со своими супругами и потому не имеют надоб­ности в других правилах, кроме предписываемых утончен­ным воспитанием. А так как у них есть и своя особая нравственность, то в главе сей они, без сомнения, мало най­дут для себя полезного.

ГЛАВА IV.

Об обращении с влюбленными

и влюбленных между собой.

О).

С влюбленными собственно совсем нельзя обходиться; они столь же мало способны к обществу, как и нетрезвые; кроме идола их вся вселенная для них мертва. Впрочем, с ними легко поладить: надо только иметь довольно терпения, не скучая слушать рассказы о любимом предмете их; пока­зывать, что принимаешь в том участие; не сердиться на без­рассудство их и причуды; и если они скрывают любовь свою, - не присматривать за ними; притворяться будто ни­чего не замечаешь, хотя бы и весь город знал их тайну (как то обыкновенно и бывает); наконец, не возбуждать в них ревности. Итак, мне не остается ничего сказать о сем пред­мете. Ограничиваюсь несколькими только замечаниями. Если ты ищешь благоразумного друга, который бы помогал тебе добрым советом, мужеством, твердостью, постоянством и деятельностью, то не выбирай для того влюбленного! Если же ты ищешь человека сентиментального, который бы сето­вал тебе на судьбу свою, плакал или без залога ссужал день­гами, подкреплял твое предприятие, подал щедрую милостыню, наделил приданым бедную девушку, помог смягчить оскорбленного отца, пустился бы с тобой в отваж­ные затеи, сумасбродства или хвалил твои стихи, песенки или сонаты, - то обратись к счастливому или несчастному любовнику, смотря по обстоятельствам.

Предписывать влюбленным правила взаимного обраще­ния было бы трудом бесполезным, ибо так как они редко в полном уме, то столь же безрассудно было бы требовать, чтобы они в обращении своем следовали определенным пра­вилам, как и требовать от сумасшедшего, чтобы он бредил стихами, или от страдающего судорогами, чтобы он кричал по нотам. Можно, однако, кое-что сказать, чему не худо следовать, если бы можно было ожидать, что такие люди послушают разумного совета.

(3) .

Первоначальная любовь производит чрезвычайные пе­ревороты в образе мыслей и во всем существе человека. Кто никогда не любил, тот никакого не может иметь понятия о блаженстве влюбленных; кто слишком часто меняет сердеч­ные привязанности, тот теряет способность оную чувство­вать. В некотором из моих сочинений ("Заблуждения Философа, или История Людовика Зельберга”, часть I, стр. 108) я подробнее на сей счет изъяснялся, и так как теперь ничего лучшего сказать не смогу, то выпишу это самое мес­то: " Первые изъяснения в любви есть дело странное. Кто часто влюблялся, расточал нежные вздохи перед многими красавицами, тому не трудно, если ему вдруг вздумается опять влюбиться, объяснить свои чувства при удобном слу­чае, да и всякая кокетка знает, что в таком случае отвечать. Она не тотчас поверит, думая, что над нею шутят, играют романтического героя, если же обожатель делается неот­ступным, и она думает, что мало-по-малу должна смягчить­ся, то сначала просит пощадить ее слабость, не вынуждать у нее признания, которого она смущается. Тут восхищенный любовник готов броситься в ее объятия и растаять от востор­гов; но красавица торжественно протестует против всех по­добных вольностей; вообще полагается на его честность и прямодушие; много, что подставляет ему щечку; разделяет благосклонности свои на бесконечно малые частицы, чтобы каждый день не более как на волосок подвигаться вперед и тем продлить столь занимательный роман; если же таким образом желают еще более продлить удовольствие во време­ни, тогда прибегают к маловажной размолвке, чтобы отда­лить совершенную развязку. Но при всех сих вошедших в

обыкновение глупостях, такие люди ничего не чувствуют, смеются наедине над комедией, которую друг с другом игра­ют, и наперед могут просчитать, как далеко они продвинут­ся завтра, послезавтра; и при всей своей любовной тоске только что жиреют. Совсем противное тому бывает с серд­цами невинными, которые, в первый раз оживляясь благо­творною силой любви, душевно бы желали изъяснить сладостные, невинные ощущения свои; но все не могут ни­как решиться словами сказать то, что взорами часто уже друг другу изъяснили. Юноша взирает с нежностью на свою возлюбленную; он краснеет; беспокойство изображается в его взорах, когда он с другой девушкой говорит слишком много и ласково; он желал бы сердиться, быть равнодуш­ным, не смотреть на нее, когда она кому-нибудь другому шепчет на ухо; они взаимно чувствуют упрек, внезапно и почти невежливо прерывают разговор, подавший повод к подозрению; примиренный благодарит нежною улыбкой и возвращающейся чрезмерною веселостью; они взорами уго­вариваются на завтра, извиняются, предостерегают, при­знают взаимные права свои друг к другу - и все сие не сказав ни слова о том, что они друг к другу чувствуют. Они с обеих сторон ищут к тому случая, который представляется им часто, но его упускают, не воспользовавшись им; много- много что тихонько коснутся руки и то никогда без благо­видного предлога; не говорят ни слова, скучают, сомнева­ются во взаимной любви, и часто, еще друг с другом не объяснившись, будучи уже историей всего города и предме­том гнусной клеветы. Когда же, наконец, долго таившееся в груди признание вылетит из робких, трепещущих уст, когда на оные отвечают отрывистыми, замирающими на устах словами, до глубины души проникающим пожатием руки; тогда любовники существуют только друг для друга, не за­ботятся ни о ком на свете; ничего вокруг себя не видят и не слышат; ни в каком обществе не приходят в замешательст­во, лишь бы милый предмет их весело им улыбался; любов­ник находит, что все тягости жизни легче переносить с милою подругой; не верит, что в прекрасном этом мире мо­гут существовать болезни, бедность, скорбь и нищета; со всеми живет в мире; презирает изобилие, лакомую пищу, сон. - О вы, которые когда-либо наслаждались сим блажен­ным временем! Скажите, можно ли мечтать сладостнее? Есть ли между мечтательными радостями жизни хоть одна, которая была бы столь невинна, естественна и безвредна? Есть ли хоть одна, которая бы делала человека столь бла­женным, радостным, миролюбивым? - Ах! для чего сие сча­стливое очарование не может вечно продолжаться! Для чего так часто самым жестоким образом разрушаются сии очаро­вательные сновидения!"

(4).

В браке ревность есть зло ужасное, разрушающее сча­стье и покой, а всякая ссора производит вредные последст­вия. В любви, напротив, ревность придает ей новую разнообразность; ничто не может быть сладостнее примире­ния после маленькой ссоры, и такие явления теснее только связывают любовников. Но трепещи ревности кокетки, мщения женшины, любовь коей ты презрел, или к коей сер­дце твое охладело, если она из любви ли, или из тщеславия, или из упрямства все еще желает владеть тобой! Она в не­истовстве своем будет тебя преследовать, и никакая скром­ность с твоей стороны, никакая уступчивость, ни молчание твое о прежней связи, никакое внешнее уважение тебе нс помогут, особенно, если она не имеет причины тебя стра­шиться.

(5).

Ненавистники женщин кричат: прекрасный пол никогда нс любит с такой верностью, как мужчины; тщеславие, лег­комыслие, страсть к любовным связям или чувственность - вот что привлекает их к нам; и мы не долее должны пола­гаться на женскую верность, как до тех пор, пока можем удовлетворять, смотря по времени и случаю, которую-либо из сих страстей и побуждений. Другие, напротив того, гово­рят совсем противное и прелестнейшими красками изобра­жают нам постоянство, нежность и пылкость преисполненного любви женского сердца. Первые приписы­вают полу сему более чувственности и раздражительности, нежели благородных чувств, называют притворством, когда жены хотят уверить мужей своих, что они весьма холодного темперамента; последние, напротив того, утверждают, что чистейшая, священнейшая любовь, сей небесный пламень, во всей полноте своей может существовать только в жен­ских сердцах. Которая из двух сторон права, пусть решают те, которые лучше меня знают женское сердце, - хотя я в многолетнем обращении с женщинами не был невниматель­ным наблюдателем, - те, говорю я, которым ближайшее знакомство и большая светская опытность дают право су­дить и писать о характере женщин с большим против моего хладнокровием, беспристрастием, проницательностью и ос­новательностью! Я же на сие не отваживаюсь! - К тому же совершенно различны вопросы: откуда обыкновенно жен­ская любовь принимает свое начало? и какие свойства име­ет сия любовь, обладая уже душою? - Смею, однако, утверждать без несправедливости против которого-либо из обоих полов, что мы, мужчины, в любовной верности и при­вязанности едва можем превзойти женщин. История всех веков полна примеров привязанности, преодоления всех преград, презрения величайших опасностей, с коими жен­щина устремляется к своему возлюбленному. Я не знаю высшего блаженства в жизни, как быть столь пламенно и верно любимым. Легкомысленные есть между мужчинами, как и между женщинами; склонность к переменам свойст­венна всем людям вообще; новые впечатления большей сте­пени любезности, истинной или мечтательной, могут привести в забвение и живейшие ощущения; но я почти го­тов сказать, что неверность чаще бывает со стороны муж­чин, нежели женщин, хотя и не становится столь гласной и менее производит шуму; что нас, мужчин, действительно не так легко пленить навсегда, и мне, может быть, нетрудно бы было объяснить тому причины, если бы это сюда принад­лежало.

(6).

Истинная верная любовь в тишине наслаждается своим блаженством; не только никогда не хвалится благосклонно­стями, но, напротив, едва сама себе признается в своих вос­торгах. Самое блаженное время в любви есть то, когда любовники друг другу словами еще не открылись, но каж­дое движение, каждый взор понимают. Приятнейшие удо­вольствия те, которые мы доставляем и получаем, не давая в них отчета рассудку. Нежность чувствований часто не по­зволяет объясниться о вещах, которые теряют высокую свою цену; которых, не оскорбляя приличия и скромности, нельзя ни давать, ни принимать, коль скоро вымолвлено о них хоть одно слово. Молча дарят то, чего нельзя дарить, если оно выпрошено, или если сделается заметным, что да­рят с намерением.

(7) .

В тех летах, когда сердце владычествует еще над рассуд­ком, многие опрометчивыми обещаниями женитьбы на всю свою жизнь делают себя несчастными. Упоенный любовью юноша забывает, как важен этот шаг, забывает, что из всех обязанностей, какие только принять можно, сия есть самая трудная, самая опасная и самая неразрывная. Она навеки соединяет с существом, которое ослепленным страстью очам его представляется совершенно в ином виде, нежели в каком видит его по прошествии времени зрелый рассудок; и тогда он сам готовит для себя ад на земле или забывает, что с союзом сим умножаются нужды, заботы и труды; и тогда он не один, а с нежно любимой супругой должен боротСся с нуждами и горестями и сугубо переносить роковые удары судьбы; или же он нарушит данное слово, если до женитьбы образумится, тогда угрызения совести - его участь. Но мо­гут ли совет и предостережение иметь действие в минуты упоения? Ссылаюсь на то, что будет мною сказано в 15 и 16 статьях следующей Главы.

(8) .

Ежели любовь и короткая связь соединили тебя с суще­ством, и узы ваши расторгнуты - судьбой ли, или неверно­стью и легкомыслием которой-либо стороны, или другими обстоятельствами, - то и после разрыва и прекращения свя­зи никогда не поступай неблагородно! Не унижай себя до гнусного мщения, не употребляй во зло писем и доверия! Мужчина, способный злословить девушку, вредить женщи­не, некогда владевшей его сердцем, заслуживает ненависти и презрения; и, напротив того, сколько мужчин, впрочем, не весьма любезных, сохранили благосклонное расположе­ние женщин единственно благодаря испытанной своей скромности, молчаливости и осторожности в любовных свя­зях!

ГЛАВА V.

Об обращении с женщинами.

О).

Большая часть писателей, рассуждающих о женщинах, по-видимому, стараются выставить на свет одни только сла­бости их; но не это есть мое намерение. Говоря об обраще­нии с людьми, нельзя не упомянуть и о слабостях, коим снисходить или кои даже щадить должно, чтобы хорошо с ними уживаться. Всякий пол, всякое состояние, всякий воз­раст, всякий характер имеет таковые слабости. Моя цель - говорить о них, насколько они мне известны, но, с другой стороны, - не умолчать и о добродетелях, делающих прият­ным обращение с мужчинами и женщинами, старыми и мо­лодыми, умными и ограниченными, знатного и низкого происхождения, а также не порицать и не выхвалять одного класса людей за счет другого. Вот краткое предисловие к сей главе!

(2) .

Ничто столько не способствует к высшему образованию юноши, как обращение с добродетельными и благонравны­ми женщинами. В нем-то характеры получают нежные от­тенки, в нем-то черты грубые смягчаются чертами нежными, тонкими; коротко сказать: кто никогда не обра­щался с женщинами благородными, тот не токмо лишается множества истинных наслаждений, но также никогда не бу­дет иметь удачи в общежитии; я, по крайней мере, не же­лаю иметь другом того человека, который с презрением мыслит и говорит о всем женском поле. Счастливейшие ча­сы моей жизни я провел в кругу любви достойных женщин, и, если во мне и есть что-нибудь доброе, если, столь часто будучи обманут судьбой и людьми, огорчения, скорби и не­приязнь не истребили в душе моей еще доброжелательно­сти, любви и терпимости, то я обязан тем единственно благотворному влиянию, которое обращение сие имело на мой характер.

(3) .

Женщины имеют особый, им только свойственный дар различать тех из мужчин, кои одинаковых с ними чувств, их понимают, могут к ним применяться. Весьма несправед­ливо обвиняют их, будто телесная только красота оказывает на них сильное впечатление, весьма часто бывает совсем то­му противное. Я знаю молодых людей с приятною наружно­стью, которые прекрасному полу нс нравятся, и мужчин почти безобразных, которые нравятся и пользуются отлич­ным вниманием. Причиной сему не то, чтобы женщины предпочитали рассудительных и остроумных, и не в боль­шей или меньшей степени лести, приверженности и уваже­ния; но есть особое искусство обхождения с женщинами, коему только опытами можно научиться; кто не знает сего искусства - тот, какие бы не имел внешние и внутренние преимущества, - не будет иметь успех. Есть мужчины, ко­торые во зло употребляют дар нравиться женщинам, кото­рым вверяют взрослых дочерей, которые во всякое время имеют свободный доступ к женщинам и вообще почитаются опасными; которым позволяют самые вольные шутки, но часто дают и повод со временем, слишком поздно уже, рас­каиваться в том, что им позволяли; однако же злоупотреб­ления не исключают позволительного употребления того искусства обольщения. Легкие оттенки женской нежности, которые, однако не должны переходить в слабость, непри­личную мужчине; услуги, которые не должны быть ни до­вольно велики, ни довольно заметны, чтобы могли подать повод к толкам или доставить право большего вознагражде­ния; однако же и не столь тайные, чтобы их нельзя было за­метить; небольшая, но тонкая внимательность, за которую едва благодарить можно и которая, следовательно, никакого не дает права, но которая кажется совершенно бескорыст­ной и потому ценится и принимается в уважение; некото­рый род языка взоров, который весьма много отличается от любовных взглядов, понятен для нежных, чувствительных сердец без всякого словесного изъяснения; принятие на себя вида некоторой таинственности и загадочности; свободное, прямодушное обхождение, которое никогда не должно пере­ходить в наглую, низкую короткость; иногда тихая мелан­холия, не наводящая скуки; некоторый романтический тон, который, однако, не должен быть ни притворным, ни сума­сбродным; скромность без застенчивости; неустрашимость, мужество и живость без нахальства; ловкость, растороп­ность, приятные таланты - вот что, как я думаю, нравится в нас женщинам.

(4) .

Чувство необходимости иметь защиту и убеждение, что муж должен быть способным дать такую защиту, присуще даже и тем женщинам, которые довольно имеют мужества и силы, чтобы самим защитить себя. По сей причине слабые женщины имеют некоторый род отвращения к мужчинам бессильным и недужным. Они могут чувствовать душевное сожаление к страждущим, например, к раненым, больным и т.д., но собственно продолжительные недуги, препятствую­щие свободному действию сил, отвращают склонность вся­кой, даже самой благонравной женщины.

(5) .

Женщин часто упрекают в том, что они особенно инте­ресуются или их особенно привлекают люди развратные. Если это и правда, то я не нахожу в том ничего совершенно соблазнительного. Если они по слабости своей снисходи­тельнее нас, то это делает честь их сердцу; но мы, мужчи­ны, нередко по одной зависти порицаем таких преступников из нашего брата, а сами, между тем, втайне восхищаемся Ловеласами, коща видим их на бумаге или в комедиях. Причина сему, вероятно, темное чувство, кото­рое подсказывает нам, что к заблуждениям сего рода по­требны некоторая мужественная красота, деятельность и сила, которые всегда привлекают и завораживают. Впро­чем, давно замечено, что женщины особенную оказывают снисходительность к красивым мужчинам и безобразным женщинам.

(6) .

Еще должен я сказать, что женщины любят в мужчинах опрятность, со вкусом выбранную, но не вычурную одежду, и что они одним взглядом замечают малейшую небрежность н одежде.

(7) .

Не оказывай многим женщинам в одно и то же время, в одном месте одинаковой степени уважения и привязанно­сти, если хочешь приобрести склонность или предпочтение одной из них! Они прощают нам небольшие измены, иногда даже возвышают они нас в их мнении, но в то мгновение, когда говорим с ними о своих ощущениях, мы должны чув­ствовать то, что говорим и чувствуем только для них. Лишь они заметят, что ты пред каждой из них источаешь сладкие свои бредни, тогда все пропало. Что они для нас, тем хотят они быть одни нераздельно.

(8).

Двум женщинам одинаковых достоинств в отношении ли красоты или разума, или каких-либо иных качеств, не го­дится быть вместе в одном обществе; впрочем, иногда они между собой и поладят, если только вмешается к тому еще и третья.

И потому берегись в присутствии женщины, к чему бы то ни было делающей притязание, слишком хвалить в дру­гой женщине подобные же качества, в особенности соперни­цу с равными достоинствами. Все люди, чувствующие свою цену и любящие блистать, а особенно женщины, обыкно­венно желают, чтобы удивлялись исключительно красоте ли их, или вкусу, пышности, дарованиям, учености, или, наконец, чему бы то ни было. И потому не упоминай о сходстве, замечаемом тобой между женщиной, с которой говоришь, и ее детьми или кем-либо другим! Женщины иногда весьма причудливы; не всегда можно знать наверня­ка, какими они себя воображают или какими желают быть. - Одна подделывается под простоту и невинность; другая думает иметь привлекательность, благородство и велича­вость в поступках и движениях. Одна желает, чтобы ей го­ворили, что в чертах ее изображается кротость; другие хотят казаться мужественными, умными, решительными, остроумными, величественными. Эта хотела бы взорами своими заставить трепетать; та, чтобы от взоров ее сердца таяли бы как воск. Одна хочет казаться здоровой, свежей в лице, а другая больной и страждущей. - Все это маленькие безвредные женские слабости, к коим легко можно прино­ровиться.

(9).

Большая часть женщин хотят, чтобы их беспрестанно забавляли. Приятного собеседника нередко предпочитают они достойнейшему мужу, уста которого источают муд­рость, и который лучше молчит, нежели болтает пустяки. Ничто не занимательнее для них, как похвала в их адрес, лишь бы оная была не слишком грубо выражена; да и в этом многие не слишком разборчивы. Похвали красоту старухи, сочти мать за дочь! - за это глаз тебе не выцарапают. Вооб­ще лета женщин - дело весьма щекотливое. Лучше совсем не касаться этой темы. Впрочем, зная искусство доставлять им случай блеснуть, можно обойтись и без всякого собеседо­вания и, верно, тем не наведешь им скуки. Но не то же ли самое и со всеми людьми? Без сомнения! С женщинами, од­нако, чаще, ибо без греха можно полу их приписать не­много более тщеславия, нежели нашему.

(10) .

Одна из главнейших пружин женского характера есть любопытство. И на оное нужно в обхождении с ними уметь в свое время воздействовать и, смотря по обстоятельствам, возбуждать, занимать и удовлетворять его. Довольно стран­но иногда видеть, как далеко простирается их любопытство. Даже самые чувствительные и сострадательные из них иногда чувствуют непреодолимое желание смотреть на ужасные зрелища, казни, лекарские операции, раны и тому подобное или слушать страшные рассказы об убийствах и злодеяниях - предметы, на которые менее слабые мужчины не без отвращения могут смотреть. По этой причине романы и драматические сочинения, наполненные бесчисленными приключениями, неожиданными происшествиями, ужаса­ми и злодействами, самые для них привлекательные; по той же причине злые женщины так охотно выведывают чужие тайны, высматривают поступки своих соседей, хотя, впро­чем, не всегда злоба, зависть или желание вредить их к то­му побуждают. Лорд Честерфилд говорит: "Если хочешь попасть в милость у женщины - поверь ей тайну!" - без со­мнения, тайну маловажную. А почему не важную? Не бы­вают ли многие жены молчаливее своих мужей? Все зависит только от того, в чем состоит тайна.

(П).

И самые лучшие женщины переменчивее, т.е. менее по­стоянны в расположении своем, нежели мужчины. Большая раздражительность нервов, легко во всякое движение при­водимых; сложение тела, подверженное множеству непри­ятных ощущений, которых мы, мужчины, совсем не знаем, - тому причиной. Итак, не дивитесь, друзья мои, когда не всякий день будете находить равную степень участия и любви в глазах тех женщин, благосклонности коих вы ищи­те! Переносите таковые причуды, но берегитесь навязы­ваться в такие минуты расстройства или не вовремя докучать своим остроумием или утешением;, поразмыслите хорошенько, что бы они желали слышать в каждом располо­жении духа, и спокойно ожидайте той минуты, когда они сами почувствуют цену вашего снисхождения и такта и по­правят свою вину!

(12).

Женщины находят некоторое удовольствие в небольших насмешках; любят причинять иногда беспокойные минуты даже тем особам, кои наиболее им любезны. И это происхо­дит от причуды, а не от дурного нрава. Поступай в таком случае благоразумно, с терпением, без шуму, а наипаче собственною виной не доводи маленькой размолвки до дей­ствительного разрыва: тоща она в другое время загладит причиненные тебе обиды сугубою лаской, вместе с чем не­редко получает право на благосклонность и снисхождение к новым.

(13).

В подобных и во всех прочих небольших размолвках и спорах с женщинами должно уступать им и никогда не за­ставлять приметным образом краснеть, что тщеславие их редко прощает.

(14) .

Что мщение женщины неблагородной ужасно, жестоко, продолжительно и непримиримо, - о том говорено уже столь много, что я почти излишним считаю повторять это. И, дей­ствительно, едва можно поверить, сколь такие фурии изо­бретательны в изыскании способов терзать и преследовать честного человека, от которого почитают себя оскорбленны­ми; как неизгладима их ненависть; к каким низким средст­вам они прибегают. Автор сам в молодости своей имел несчастье испытать это. Один неосторожный шаг, коим чес­толюбие и тщеславие одной женщины сочли себя оскорб­ленными ( а в чем состояло дело? В том, кто кому прежде наступил на ногу), был причиной, что впоследствии он вез­де, где только не искал защиты и счастья, встречал сопро­тивление и почти непреодолимые преграды; что тайные, всеми способами подкупленные клеветники распространяли о нем вздорные слухи, чтобы тем воспрепятствовать каждо­му шагу его, разрушить все предпринимаемое им к пользе своей и своей семьи. Ни самое осторожное, безупречное по­ведение, ни явное признание в неправоте своей - ничто ему не помогло. Гонения мстительной женщины продолжались дотоле, пока он, наконец, добровольно не отказался от все­го. для чего требуется посторонняя помощь, и не вынужден был ограничиться семейным существованием, которого ни­кто лишить его не мог. И это сделала женщина, во власти которой было составить счастье многих людей, и которая от природы одарена была редкими умственными и физически­ми качествами.

Впрочем, естественным кажется то, что слабые в мще­нии своем всегда более имеют жестокости, нежели сильные; может быть потому, что осознание собственной слабости усиливает чувство пережитого угнетения и желание хоть однажды показать свою силу.

(15) .

Философическое рассуждение Профессора Мейснера о вопросе "Состоит ли в нашей воле влюбляться или нет?" за­ставляет меня отчаиваться, могу ли я сказать что-либо но­вое о средствах сохранять свободу своего сердца в обращении с любви достойными женщинами. Хотя любовь - беда приятная, постигающая нас, когда мы меньше всего то­го ожидаем, против которой, следовательно, тогда только начинаем принимать меры, когда уже поздно; но так как: она нередко влечет за собой величайшие горести, расстрой­ство тишины и спокойствия; безнадежная любовь есть одно из лютейших бедствий; внешние обстоятельства полагают иногда непреодолимые преграды и самым благородным, са­мым нежным склонностям, - то, без сомнения, заслуживает труда - особенно для того, кто от природы получил пылкие чувства и живое воображение, - приучиться к некоторому владычеству разума над ощущениями и чувственностью, а если находим себя слишком для того слабыми, избегать слу­чая. Весьма велико замешательство для сердца чувстви­тельного быть любимым и видеть себя в невозможности отвечать любовью. Ужасно мучение любить и быть отвер­женным; отчаянное положение того, кто за беспредельную любовь и привязанность награждается обманом и веролом­ством. Кто знает против этого несомненные средства - тот нашел философский камень. Признаюсь в своей слабости - я не знаю иного средства, кроме того, чтобы уйти ранее, не­жели таковую любовь найдешь.

(16).

Есть между мужчинами злодеи, для коих добродетель, честь и спокойствие близких столь мало святы, что они не­винных, неопытных девушек если не делают действительно порочными чрез хитрые свои уловки, то, по крайней мерс, обманывая их ложными обещаниями или обещаниями же­нитьбы, доставляют себе мгновенное удовольствие, а несча­стных жертв своих, которые, может быть, отвергли случай другим образом себя пристроить, оставляют, чтобы завести новые связи. Постыдность таких поступков, конечно, оче­видна для всякого, кто еще дышит честью, а в ком и сия по­тухла, для тех я не пишу. Но есть другой род обращения мужчин с женщинами чувствительными, по своим послед­ствиям не менее вредный, хотя в отношении к цели не столь достойный наказания, о коем я для предостережения дол­жен сказать несколько слов. Многие мужчины думают, что обращение с молодыми девицами не может иметь никакой приятности, если не говорить им сентиментального вздора, не услаждать их слух лестью или не выказывать некоторого жара или сердечной приязни. Это не только питает и без то­го уже чрезмерное тщеславие женщин, но сверх того еще, так как они по сему самому тщеславию и уверенности в мо­гуществе своих прелестей, всякое ласковое отношение при­нимают за выражение душевных ощущений, бедняжки тотчас думают, что дело не на шутку идет о женитьбе. Вер­топрах этого не замечает, а если и замечает, то слишком легкомыслен, чтобы подумать о последствиях; он полагает­ся на то, что никогда определенно не упоминал о женитьбе, и когда он рано или поздно перестанет любить такую краса­вицу, тогда она также несчастна, какою и была, если бы он с намерением обманул ее. Покинутая увядает словно цве­ток, тщетные ожидания тревожат сердце ее, между тем как легкомысленный распутник беспечно волочится за другими, даже не сознавая содеянного им зла.

Не менее, обыкновенно, причиняют погибель молодень­ким девушкам молодые люди, возбуждая легкомысленными речами или соблазнительными двусмысленностями их лю­бопытство и чувственность или воспаляя воображение вну-

шением романтических идей, отвлекая тем внимание их от таких предметов, коими им по званию своему заниматься должно, отнимая у них охоту к домашней, простой жизни, или обольстительным описанием городских увеселений де­лая сельскую девушку недовольной своим положением. Желая научить не только как быть приятным, но также и полезным в обращении, я обязан предостеречь от того; верь мне. юноша, что попечительные родители будут благослов­лять тебя, с радостью и доверием увидят тебя супругом единственной своей дочери, если последуешь моему совету и тем приобретешь себе славу благоразумного и добросове­стного молодого человека.

(17).

По справедливости следовало бы мне сказать нечто и об обращении с грубыми кокетками и распутными женщина­ми, но это завело бы меня слишком далеко, и вряд ли бы труд мой был награжден успехом. Бесчисленны сети, коих избегать должно. И потому я советую от подобных женщин удаляться как от заразы; запутавшись однажды в их сети, мало кто будет иметь довольно хладнокровия и рассуди­тельности, чтобы после посещения такого творения про­честь главу из моей книги. - Но не могу не сказать о том несколько слов. Чрезвычайно опытны и искусны такие под­лые творения в искусстве притворяться, бесстыдно лгать, лицемерить, чтобы насытить свое корыстолюбие, тщесла­вие, чувственность, мстительность или какую-либо другую страсть. Весьма трудно открыть, действительно ли прелест­ница к тебе привязана? - Испытал ли ты ее многократно в бескорыстии и всегда ли находил такой, какой желаешь ее видеть? Но даже если и так, то это еще ничего не доказыва­ет. Она, может быть, презирает твою щедрость, чтобы тем вернее овладеть самим тобой со всем твоим богатством; мо­жет быть, расположение менее влечет ее к деньгам, нежели к сладострастию. Находил ли ты ее всегда твердою во всех искушениях, когда она имела случай и побуждение тайно обманывать тебя; показывает ли нежное попечение о твоей репутации, твоей чести; не отвлекает от других природных и благородных связей; жертвует тебе молодостью, красо­тою, выгодами, наружным блеском, тщеславием, - пусть так! но переплетение свойств характера и темперамента многосложны - и прелестница с другой стороны может иметь добрые, любви достойные качества; но, все-таки, не доверяй, не доверяй! Может ли женщина, пренебрегающая первейшими и священнейшими из женских добродетелей - целомудрием и благонравием - может ли она чувствовать уважение к обязанностям нежнейшим? Я далек от того, чтобы всех несчастных обольщенных и проступившихся ставить в один ряд с презренными прелестницами. Истин­ная любовь может и заблудшее сердце обратить к доброде­тели. Многократно уже было говорено, что от обольщения обезопасен тот, кто на опыте познал его, нежели тот, кто никогда не подвергался искушению. Впрочем, в проступках сего рода надежда на совершенное, прочное исправление весьма сомнительна, и никакое положение не может быть уничижительнее и беспокойнее, как видеть тех, к кому мы сердечно привязаны, презираемыми другими и стыдиться в глазах людей драгоценного нам союза. Любовь, непорочная любовь лучше всего охраняет от распутства, а обращение с добрыми, благонравными женщинами утончает в юноше чувство добродетели и невинности и ограждает сердце его от сетей обольщения. Впрочем, со стороны нас, мужчин, жес­токо, что мы, позволяя самим себе всякие распутства, жен­щинам, которые с самых молодых своих лет нами же возбуждаются ко греху, - напротив того, не прошаем ни од­ного проступка. Впрочем, надобно сказать и то, что для гражданского благоустройства таковая большая степень строгости к полу слабейшему, конечно, весьма полезна.

Но справедливо ли столь часто слышимое утверждение, что всякая женщина обольщена быть может! - Без сомне­ния, так, как и всякого судью каким-нибудь образом подку­пить можно; и как всякий человек при содействии и стечении внешних и внутренних обстоятельств способен к преступлению. Но значит ли это что-нибудь другое, как не то, что все мы люди? Рассудив при этом, сколь сильно на нежнейшие чувства женщин действуют искушение, прель­щение, лесть, тщеславие, любопытство, темперамент; по­размыслив, что и малейшее пятно с сей стороны так легко замечается, потому, что не состоя ни в каких гражданских связях, они не могут забыть прежних своих ошибок, даже проявляя высшие добродетели. - Ах, кто нс захотел бы тог­да терпеть и молчать? Но обратимся к высокому классу женщин - к женщинам ученым.

Признаюсь, что всегда чувствую некоторый род лихо­радки, когда в каком-нибудь обществе приходится мне си­деть напротив или возле такой дамы, которая много занята своим bel esprit, или, что еще хуже, своею ученостью. О, ес­ли бы женщины хотели только подумать, сколь уважаемы и привлекательны те из них, которые? просто следуя природ­ному своему назначению, отличаются между прочими стро­гим исполнением своих обязанностей! Какая им польза состязаться с мужчинами в том, что превышает их силы, о чем они по большей части не имеют даже первых понятий, которые мужчинам в детских летах уже вдалбливаются в голову? Правда, есть женщины, которые, имея семейные и общественные добродетели, всю высокую простоту характе­ра, всю прелесть женской красоты глубокими познаниями, редкими дарованиями, философической проницательно­стью в суждениях, определенностью в выражении далеко за собою оставляют многих ученых, но как мало число таких женщин! И потому не обязаны ли мы женщин с посредст­венными дарованиями удерживать от бесполезного стрем­ления по части собственного и нашего благополучия к той высоте, которую столь немногие достигают?

‘ Я не порицаю того, если женщина учением и чтением хороших книг старается усовершенствовать свой слог в письме и разговоре и приобрести некоторые познания; но она не должна делать из Словесности ремесла; не должна желать отличиться во всех отраслях учености. Кто не по­чувствует если не отвращения, то, по крайней мере, сожа­ления, слыша, как такие жалкие, тщеславные творения, едва имея понятие о чем говорят, за чайным столиком в ре­шительных выражениях судят и рядят о важнейших вещах, в течение многих столетий бывших предметом неутомимых исследований великих мужей, которые вместе с тем со скромностью утверждали, что недостаточно ясно их пони­мали. Но несмотря на то, толпа вертопрахов и обожателей с громкими похвалами удивляется глубоким познаниям уче­ной дамы и тем еще более утверждает ее в несчастном за­блуждении. Она почитает ничего не значащей безделкой попечение о хозяйстве, воспитание детей своих и уважение неученых своих сограждан; думает, что вправе свергнуть с себя иго владычества мужа; презирает всех других женщин;

наживает врагов себе и своему супругу; беспрестанно блуж­дает мыслями в идеальных мирах; воображение ее в нечи­стой связи со здравым рассудком; все в доме идет наизворот; кушанья ставятся на стол или холодными, или пригорелы­ми; долги делаются за долгами, а бедный муж между тем должен ходить в изодранных чулках. Он жаждет семейных радостей, а ученая жена мучит его Журнальными новостя­ми или встречает его с каким-нибудь вестником, в котором напечатаны негодные ее стишки, и колко укоряет его, что он, недостойный, бесчувственный так мало ценит сокрови­ще, которым обладает.

Надеюсь, что этого не сочтут преувеличением. Из соро­ка или пятидесяти сочинительниц, считаемых теперь в Гер­мании, не включая легионов тех, которые бессмыслицы своей не печатают, едва ли найдется шесть, коим истинный гений дает право избрать поприще наук; но сии-то самые столь любезны и благородны, так мало пренебрегают при этом прочими своими обязанностями, так живо сами чувст­вуют, сколько посмеяния достойны полуученые их сестры, что верно не примут на свой счет моего изображения и ни­сколько оным не оскорбятся. Но не то же ли самое бывает и между писателями их мужчин? В огромной толпе их не столь же мало отличных гениев? Без сомнения! с той только разницей, что страсть к славе или корысти может их оболь­стить, а женщины не столь легко могут найти извинение, когда они с посредственными или менее, нежели посредст­венными, дарованиями и познаниями, отваживаются из­брать путь, который не предназначен им ни природой, ни гражданскими постановлениями. •

Что же касается до обхождения с женщинами, мечтаю­щими иметь право на литературную славу, то, разумеется, что обхождение с ними, если права их справедливы, весьма приятно и полезно; что же касается прочих, я ничего иного не могу присоветовать, как иметь терпение и, по крайней мере, не дерзать решительным суждениям их противопо­ставлять разумные доводы или пытаться преобразовать их вкус (хотя иной раз трудно удержаться от этого); впрочем, иначе можно унизиться до такой степени, что поневоле присоединишься к толпе их ласкателей.

Женский пол в гораздо большей степени, нежели мы, мужчины, имеет дар скрывать истинные свои мысли и ощу­щения; даже женщины недалекие нередко весьма опытны в искусстве притвортствовать. Бывают случаи, в коих искус­ство сие служит им щитом от волокитства мужчин. Оболь­ститель уже достигнул своей цели, коль скоро заметит, что сердце или чувственность красавицы в его пользу потряса­ют правила ее. И потому не ставь женщинам в упрек, что они иногда кажутся не таковыми, каковы они на самом де­ле! Но не упускай сего из вида при обхождении с ними, не всегда верь, что они равнодушны к тому, с кем обходятся с заметною холодностью, или что они особенно интересуются тем, с кем явно дружески обращаются, или кого явно своим вниманием одаривают. Часто делают они это, чтобы лучше скрыть истинное свое расположение, если только не есть сие просто шутка, следствие причуд или упрямства. Чтобы со­вершенно их понять, необходимо глубокое познание жен­ского сердца, многолетнее обращение с образованными женщинами, одним словом более того, нежели можно изло­жить в сих листках.

(20).

Умалчиваю об осторожности в обращении со старыми кокетками, с теми, которые думают, что права их на удив­ление и любовь, что могущество их красоты, подобно закон­ным правам Юристов, тридцатилетнею давностью еще более утверждаются; которые в пять лет однажды праздну­ют день своего рождения, и которые, если бы сделали их Цензорами, прежде всего запретили бы календари. Умалчи­ваю о жеманницах, строгих, суровых и ханжах, которые, как говорят, с глазу на глаз бывают гораздо обходительнее, чем в обществе, и на которых ветреники клевещут, утверж­дая, что молчаливые и отважные мужчины бывают у них в милости. Умалчиваю о так называемых старых кумушках и тетушках, которые Христианскою считают для себя обязан­ностью время от времени выводить на "чистую воду" своих соседей и знакомых, и с которыми по этой причине худо ид­ти на разрыв. - Умалчиваю о них, чтобы не раздражать та­ких почтенных и добрых дам против автора, который не имеет охоты принимать участие в подобной клевете.

Но еще несколько слов о приятностях обращения с ра­зумными, благородными женщинами. Я уже сказал выше сего, что обязан им счастливейшими минутами моей жизни, и поистине сказано это от чистого сердца. Нежность их ощущений, их дар с такою быстротой все угадывать, все по­нимать, вникать в мысли; их внимание к небольшим, при­ятным угождениям; их очаровательная, легкая острота; их нередко остроумные, неожиданные, свободные суждения об ученых, принятых, до каких-либо систем принадлежащих мнениях; их неподражаемая, любезная веселость, занима­тельная даже в своей чрезмерности и причудах; их терпе­ние в долговременных страданиях, хотя они в первое мгновение, когда постигает их несчастье, жалобами своими и увеличивают для других бремя; их ласковость, нежность в утешении, попечении, ожидании; кротость, пронизываю­щая все их действия; их безвредная болтливость и слово­охотливость, оживляющие всякое общество, - все это я знаю, уважаю и умею ценить. Кто теперь и после того, что я должен был сказать невыгодного для женщин, обвинит меня в злословии или ненавистных намерениях?

ГЛАВА VI.

Об обращении между друзьями.

О).

Поскольку род обращения нашего с друзьями совершен­но зависит от выбора их, то прежде всего я должен нечто сказать о сем предмете. Никакие дружеские связи не быва­ют столь прочны, как заключенные нами в самых молодых летах. Тогда мы не столь недоверчивы, не столь взыскатель­ны в безделках; сердце откровеннее, более имеет склонно­сти к общению, к приязни; характеры легче согласуются; с обеих сторон уступаем, принимаем одинаковое расположе­ние; многое вместе испытываем; вспоминаем о беспечных, вместе проведенных счастливых днях юности; в равной сте­пени приобретаем образованность и опыт. К тому присоеди­няется привычка и взаимная потребность друг в друге; если же рука смерти похищает одного из круга друзей, тем тес­нее делается союз оставшихся сотоварищей. - Не так в зре­лом возрасте. Часто обманутые людьми и судьбою, мы

делаемся скрытными, недоверчивыми; сердце повинуется рассудку, который все взвешивает, старается найти поддер­жку прежде всего в самом себе, нежели обратится к другим. Тогда мы взыскательнее, разборчивее; не гонимся за новы­ми знакомствами, не так легко обманываемся блестящей наружностью; получаем лучшие понятия о совершенстве, прочных связях, о выгодности и невыгодности неограничен­ной преданности; характер становится тверже, правила приводятся в системы, под которые редко подходят теории и образ мыслей чуждого нам человека, от чего трудность иметь постоянное согласие возрастает; наконец, находимся мы в таком многообразии связей и занятий, что редко име­ем время и охоту искать новых. И потому не пренебрегай друзьями своей юности, и хотя бы судьба, отлучки и другие обстоятельства и бросили тебя в водоворот событий и разлу­чили с твоими сотоварищами, несмотря на то, старайся со­хранять старые связи, и ты редко будешь в том раскаиваться.

(2) .

Почти принято за общее правило, что для совершенной дружбы необходимо равенство состояний и лет. "Любовь, - говорят, - слепа, она непонятным влечением соединяет сер­дца, казавшиеся хладнокровному наблюдателю совсем не сотворенными одно для другого; а поскольку любовь руко­водствуется только чувствами, а не рассудком, то в ней все различие, происходящее от внешних обстоятельств, исчеза­ет. Дружба, напротив того, основывается на сходстве и со­гласии свойств и склонностей; но всякий возраст, всякое состояние имеют свойственные оному особенности, которые зависят к тому же от воспитания и приобретенного житей­ского опыта, а потому между особами, неравных полетам и гражданским отношениям, не может существовать столь полного согласия, каковое необходимо для дружбы."

Замечания сии содержат в себе много истинного; но вме­сте с тем я не раз уже видел искреннюю, постоянную друж­бу между людьми неравных лет и состояний; вспомнив то, что я сказал в начале первой главы сей части, легко можно сие объяснить. Есть молодые старики и старые юноши. Хо­рошее воспитание, умеренность в желаниях, свободное мышление и независимость во внешнем положении возво­дят низшего на ступень человека знатного, так же, как пре- зрснный нрав, порочные страсти и низкий образ мыслей мо­гут опустить знатного на одну ступень с чернью. Тем не ме­нее, однако, неоспоримо, что для постоянной, искренней дружбы требуется сходство правил и ощущений; и сходство сие едва ли может существовать при чрезмерном неравенст­ве способностей и познаний. Не пропадет ли одна из вели­чайших приятностей дружбы - обмен идей и мнений, сообщение однородных чувствований, объяснение темных предчувствий, советы в важных случаях, - если друг наш никак нс может вникнуть в наше положение, если все наши ощущения чужды для него? Есть люди, которым можно только удивляться: таких людей уважают, но не любят, или по крайней мерс отчаиваются приобрести взаимную их лю­бовь. В дружбе обе стороны должны иметь равные требова­ния и средства удовлетворять оные. Всякий излишний перевес с одной стороны, вообще все, что нарушает равенст­во, - препятствуют дружеству.

(3) .

Почему весьма знатные и богатые так мало имеют ис­тинного чувства к дружбе? - потому, что у них мало душев­ных потребностей. Удовлетворять свои страсти, гоняться за шумными, ошеломляющими удовольствиями; всегда на­слаждаться; отовсюду слышать лесть, похвалу, уважение; вот о чем все они более или менее заботятся. С равными се­бе разлучает их ревность, зависть и другие страсти; тех, кто выше их, ищут они тогда только, когда имеют в них нужду для достижения корыстных или честолюбивых видов; а ни­зших и бедных считают столь отдаленными от себя, что правды слышать от них не желают и мысли стать с ними в одном ряду не допускают. И лучших из них рано или поздно посещает мысль, что они сотворены из вещества превосход­нейшего, а это разрушает дружбу.

(4) .

Но и между людьми равными тебе по званию, достатку, летами и способностями полагайся на постоянную дружбу тех только, которым чужды неблагородные, пылкие или безрассудные страсти; которые не меняют своего располо­жения по Причудам и пустым мечтам; не вертятся во все стороны, как флюгер на ветру! Кто беспрестанно предается шумным удовольствиям и забавам; кто жертвует всем буй­ным страстям, сладострастию, пьянству, пагубной игре; кто слишком уважает ложную честь, богатство или самого себя; кто беспрестанно колеблясь в своих правилах и мнениях, как мягкий воск принимает всякую форму, какую кто при­дать ему захочет, - тот иногда может быть хорошим собе­седником, но никогда постоянным и верным другом. Лишь дело дойдет до отвержения собственных выгод, какого-либо пожертвования, до момента, когда надобно проявить твер­дость и постоянство, он оставит тебя; ты будешь один, бу­дешь считать себя обманутым, между тем, как ты сам обманул себя неосторожным выбором. Часто воображаем мы себе людей такими, какими бы их видеть желали, а по­сле негодуем, увидев, что природа сотворила подлинник не­сходным с нашим идеалом.

(5).

Многие говорят: вернейшее средство иметь друзей есть не иметь в них надобности, но всякий человек с душой чув­ствительной имеет сию надобность. - И ужели так трудно найти верных друзей? Думаю, что и в половину не так трудно, как обыкновенно полагают; наши сентиментальные молодые люди составляют себе только слишком высокие по­нятия о дружбе. Конечно, если станем требовать неограни­ченной преданности, безусловного пожертвования всем, отвержения всяких личных выгод в самые критические ми­нуты, слепой приверженности к нашей партии вопреки соб­ственному справедливому убеждению, одобрения даже пороков, недостатков или безрассудных поступков наших, содействия в заблуждениях пылких страстей, одним сло­вом, если станем требовать от друзей наших более, нежели сколько по справедливости можем требовать от людей из плоти сотворенных и собственную волю имеющих, то, без сомнения, и из тысячи не найдем ни одного, который бы столь совершенно был нам предан. Но если станем искать благоразумных людей, которые бы согласились с нами в главных своих правилах и чувствах, исключая некоторые неприметные различия; людей, которые бы радовались то­му, что нас радует, любили нас без излишней угодливости, уважали добрые наши качества без пристрастия к слабо­стям; не оставляли нас в несчастьи; твердо и постоянно по­могали нам во всех добрых и честных делах; утешали, поддерживали нас; жертвовали нам, если мы того достойны, и необходимость того требует, всем, чем можно жертво­вать без предосуждения своей чести, без несправедливо­сти против самого себя и своих кровных; не скрывали от нас истины; обращали внимание наше на наши недостатки, не оскорбляя нас с намерением; предпочитали нас всем дру­гим людям, если сие без несправедливости возможно, - если станем искать таких людей, то верно найдем их. Многих? нет! этого я не говорю; но двух, трех для каждого доброго человека, - и чего же более желать в этом свете?

(6).