Об обращении с людьми

(28) .

Едва ли снисходительнее пустосвятов бывают противо­положные им деисты, вольнодумцы и ненавистники рели­гии. - Человек, который к несчастью своему не может удостовериться в истине, святости и необходимости христи­анской Религии, достоин сожаления, ибо он лишается суще­ственнейшего счастья и сильнейшей отрады в жизни и по смерти своей. Он заслуживает еще более: он заслуживает любовь и уважение, если только в точности выполняет все обязанности как человек и гражданин и никого не соблазня­ет своими мнениями. Но если кто из внутренней злобы или по разврату ума или сердца сделался презрителем Религии, настоящим или только притворным; если он старается везде искать себе сообщников и вялым своим острословием или вытверженными Волтеровыми бреднями явно издевается над учением, на коем другие люди основывают единствен­ную свою надежду, временное и вечное блаженство; если он всякого преследует, ругает, презирает, называет лицемером или тайным Иезуитом единственно за то, что мыслит с ним различно, - то таковой нечестивец достоин всеобщего пре­зрения, хотя бы он был обладателем высшей степени досто­инств и почестей, и если почитаешь тщетным трудом бредням его противополагать убедительные доводы, - в та­ком случае, по крайней мере сколько можно, надобно ста­раться заставить его молчать.

(29).

О способе обращения с меланхоликами, сумасшедшими и беснующимися по всей справедливости надлежало бы пре­доставить врачу-философу издать особенное творение. Ему надлежало бы отыскивать таких людей как в больницах, так и вне оных; делать над ними точнейшие наблюдения во всякое время года, при каждом изменении луны и по сооб­ражении над всеми таковыми замечаниями составить пол­ную систему о сем предмете. Мне мало известно таких происшествий и мало имею медицинских познаний, и при­том подробное рассуждение о сем предмете заняло бы слиш­ком много места. Ибо я уже несколько страниц наполнил своими замечаниями об обращении с вольно бродящими безумцами и потому прибавлю здесь только несколько строк о сем предмете.

В обращении с больными сего рода с самого начала дол­жно считать самою важнейшею обязанностью то, чтобы ис­следовать первоначальный источник их несчастья; узнать, произошло ли оно от повреждения какого-нибудь телесного органа или от душевного расположения сильных страстей или несчастных случаев. Наконец, должно обращать вни­мание на то, чем занимается фантазия их во время бешен­ства или помешательства, и к чему по миновании оного стремится воображение их. Тогда оказалось бы, что может быть для постепенного врачевания сих несчастных по боль­шей части на одну точку надлежит действовать и с осторож­ностью стараться истребить или по крайней мере смягчить в них одну какую-нибудь господствующую мечту. Далее над­лежало бы замечать влияние, какое имеют на болезнь их перемена погоды, годовых времен и изменение луны, чтобы избрать удобные минуты для их излечения. Я заметил, что заключение и жестокие с ними поступки всегда почти уве­личивают несчастье их. Нельзя мне не упомянуть здесь о превосходных распоряжениях дома сумасшедших, учреж­денного во Франкфурте-на-Майне, которые многократно имел я случай замечать. Там позволяется безумным, впро­чем не слишком опасным, по крайней мере в такое время года, в которое, как известно, безумие их бывает не слиш­ком сильно, без всякого почти присмотра прогуливаться в саду и по двору. Смотритель обходится с ними тихо и ласко­во; и многие по прошествии нескольких лет выходят совер­шенно здоровы, другие же больные остаются только в задумчивости и притом такой, которая не препятствует им заниматься разными рукоделиями; между тем, как во мно­гих других больницах заключением и жестокостью смотри­телей больные доведены были до высочайшей степени бешенства.

Но и слабых людей можно постепенно лишить разума, если пробуждать, питать и раздражать сильную, господст­вующую в них страсть, например, любовь, высокомерие, тщеславие. Я видел двух несчастных сего рода. Один из них носил шутовское платье при дворе владетельного Князя Н... Он в молодости был человек умный, острый и имел отлич­ные дарования. В спокойные минуты еще сказывались в нем искры сих способностей. Ему надобно было продолжать нау­ки в Университете, но он по лености своей ни в чем не пре­успел и предался жизни распутной. Когда он возвратился в свое отечество, то обращались с ним как с невеждою и туне­ядцем, и он сам почувствовал в себе сию слабость. Он был чрезмерно высокомерен и не совсем беден. Оставив свое се­мейство и людей одного с ним состояния, он свел знакомст­во с придворными служителями Князя... Острые шутки его обратили на него внимание самого Князя. Он в скором вре­мени вошел в доверие у него и у всех придворных, что сна­чала казалось ему весьма лестным; но, естественно, все сие кончилось тем, что с ним начали поступать как с наемным шутом. Несмотря на то, сей род жизни был еще для него ле­стен, пока все пребывало в своих пределах и ему позволено было дружески обращаться со знатными людьми и говорить им иногда прямую правду. Но так как они не долга за сие были к нему снисходительны и не всегда были одинаково расположены к его шуткам, кои иногда перерождались в грубость, то он нередко претерпевал унижения, а иногда получал и побои; но возвратиться в прежнее свое состояние не мог потому, что все родственники и знакомые в городе встречали его с презрением, а небольшое его имение было уже прожито. И так он терялся постепенно и, наконец, сде­лался совершенно зависимым от двора. Князь приказал сшить ему пестрое платье, и всякий повар имел право тре­бовать от него шуток или за рюмку водки давать ему щелч­ки сколько хотелось. Будучи приведен в отчаяние, он предался пьянству и если бывал когда трезв, то терзала его мысль о бедственном его положении, чувство недостойной, им играемой роли, забота о новых шутках и пробуждающе­еся высокомерие, до селе сокрытое в душе его; и предался разврату, совершенно расстроившему его тело. Он действи­тельно сошел с ума и впал в такое бешенство, что целые полгода надлежало его держать на цепи. В то время, когда я его видел, он был уже старик, бродил в жалостнейшем по­ложении; с ним обходились, как с сумасшедшим, и он был более предметом отвращения, нежели сожаления. Однако же и тогда бывали минуты, в которые открывались в нем следы необыкновенного остроумия и гения, и когда ему хо­телось у кого-нибудь выпросить гульден, он столь вежливо умел льстить и тронуть людей за слабую их струнку, что, мне кажется, едва ли не более достойны сожаления были приведшие его в столь бедственное положение, нежели са­мое его расстройство.

Другой человек, о котором я хочу говорить, был некогда управителем знатного поместья и со временем отставлен с пенсионом. Поелику помещик не мог найти соответственно­го для него занятия, то начал над ним шутить, потому что он [управитель] был весьма глуп и вместе с тем весьма'вы­сокомерен и самовлюблен. Его называли владетельным

Князем, дали ему орден, писали к нему подложные письма от Державных особ, в коих его уверяли, что он, собственно, происходит от знатного рода, но в младенчестве увезен; что Султан Турецкий, неправым образом завладевший его зем­лями, умышляет на жизнь его; что в него влюбилась Грече­ская или Персидская Принцесса и пр. Забавные друзья, переодетые Посланниками, входили с ним в переговоры, словом, по прошествии нескольких лет бедняк сей действи­тельно сошел с ума и верил всем сим дурачествам.

Я удерживаюсь от всех замечаний на сии два анекдота. Читатель и без моего наставления может сделать оные.

Конец первой части.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

ВВЕДЕНИЕ.

Первая часть сей книги содержит в себе наставления, касающиеся обращения с людьми вообще, без различия час­тных соотношений их между собою. Но так как многообра­зие естественных, семейственных и гражданских связей требует различного применения правил обращения с людь­ми и новых наставлений для частных случаев, то во второй части я буду говорить о том, что должны мы соблюдать в об­щении, имея в виду особенности возраста и пола, а также родственные и семейственные связи, дружбу, любовь, при­знательность, приязнь и, наконец, различные положения, в коих могут находиться люди всех состояний. Третья часть будет содержать в себе изложение обязанностей, возлагае­мых на нас званием, гражданскими связями, обычаями и множеством других отношений. В четвертой части будут предложены правила для обращения женщин с мужчинами.

ГЛАВА I.

Об обращении с людьми всякого возраста.

(1) .

Обращение с людьми одинакового возраста, по-видимо­му, имеет многие преимущества и приятности. Сходство об­раза мыслей и взаимное сообщение идей, с равной степенью возбуждающих внимание, связывают людей между собою. Каждому возрасту свойственны известные склонности и страсти. Впоследствии многое меняется; человек не столь быстро следует переменам вкуса и моды; сердце утрачивает прежний жар, не с такою легкостью склоняется ко всему но­вому; живость и воображение ослабевают; многие счастли­вые мечты рассеялись; многие предметы, некогда нам любезные, перестали нас занимать и не столь притягатель­ны для наших взоров; товарищи счастливой юности или в отдалении от нас, или покоятся уже в земле; и только веж­ливый юноша внимает рассказам об удовольствиях былых времен нашей жизни.

Сходные опыты, а не приключения одного человека, со­вершенно чуждые другому, дают обильнейший источник для собеседования. - Все сие бесспорно; но несмотря на то, различие темперамента, воспитания, образа жизни и жи­тейского опыта расширяет или ограничивает область взаим­ного общения. Многие люди некоторым образом всегда остаются младенцами, между тем как другие преждевре­менно стареют. Изможденный и телом, и душою юноша, до пресыщения насладившийся всеми земными удовольствия­ми, без сомнения, мало найдет удовольствия в кругу моло­дых невинных поселян, сердца коих отверзты еще тихим наслаждениям; а престарелый домосед, который от места своего рождения никогда не отлучался далее пяти миль в округе, в толпе опытных и пылких обитателей столицы рав­ных с ним лет, столь же мало на своем месте, как и дряхлый Капуцин в обществе состарившихся ученых. Напротив того, многие склонности нередко весьма тесно связывают стари­ков, юношей и старух; однако исключение сие из общего за­мечания - что общение людей одного возраста многие имеет преимущества и потому более распространено, - не может умалить правила, предлагаемые мною относительно обра­щения между собою людей различных возрастов. К сему должен я добавить еще одно замечание: нехорошо, если ка­ким-либо образом установившиеся весьма условные ограни­чения отделяют один возраст от другого, как, например, в Берне, где каждому Климатерическому году1 определен свой собственный, назначенный ему только круг в обще­стве, так что человек в сорок лет не может, не нарушая при­личия, общаться с двадцатилетним юношей. Не трудно себе представить, сколь вредно сие обыкновение, со временем в закон обратившееся. Тон, принимаемый юношеством, когда оно всегда само себе предоставлено, обыкновенно бывает не самый нравственный; многое, о чем они говорят, должным образом следовало бы своевременно пресечь. Да и сами ста­рики, не видя около себя никого, кроме тех, которые всегда одного с ними мнения, когда дело идет о том, чтобы превоз­носить все старое и унижать настоящее, которого они ни­когда не знают, утверждаются в самолюбовании и нетерпимости и делаются чрез то брюзгливыми отцами се­мейств.

(2) .

Старшие редко бывают столь снисходительны, чтобы во­ображать себя на месте младших, а ведь они должны не

только нс мешать их забавам, но еще стараться им способст­вовать и оживлять их своим участием. Забывая юношеские свои лета, старики требуют от молодых людей той же самой спокойной, хладнокровной рассудительности, того же стро­гого отличия полезного и необходимого от ненужного, той же самой степенности, которые им самим даны годами, опытностью и ослаблением физических сил. Игры юности кажутся им пустыми, забавы легкомысленными. И, дейст­вительно, весьма трудно вообразить себя в том самом поло­жении, в котором были мы за двадцать или тридцать лет, отчего при всей благонамеренности нередко рождаются не­правильные суждения и ошибки при воспитании юношест­ва. - О, станем лучше стараться сохранять свою молодость сколь возможно более, а когда хладная зима жизни убелит главу нашу, когда сердце перестанет с прежнею живостью биться в груди нашей, и тогда пусть с участием и веселием будем взирать на младших собратьев наших, которые укра­шаются еще весною жизни, меж тем как мы, закутавшись, ищем покоя под домашним отеческим кровом! Не станем скучными сентенциями прерывать сладостные мечты фан­тазии! Вспомним о тех блаженных днях, когда один взор милой девушки, ныне уже постаревшей и покрытой морщи­нами, воодушевлял нас пламенным восторгом; когда музы­ка и пляски приводили в трепет все нервы наши; когда шутки и веселость изгоняли все мрачные мысли, когда сла­достные мечты, предчувствия, надежды делали нашу жизнь приятною. - Потщимся же продлить сие счастливое время для детей наших и сколь возможно разделять с ними бла­женство их! Взгляните, с какою нежною почтительностью младенцы, отроки, девы и юноши кружатся около ласкового старика, который ободряет их к невинным забавам. В моло­дости моей я имел случай обращаться со столь любезными пожилыми женщинами, что, если бы предоставлен был мне выбор, охотнее бы согласился провести жизнь свою с одною из них, нежели с иною молодою красивою девушкой. Часто, когда при больших застольях мне, как молодому человеку, случалось сидеть возле несмышленой красавицы, я завидо­вал тому, кому его звание давало право быть соседом разум­ной и веселой немолодой уже женщины.

Но сколь ни похвально сие добродушное снисхождение к юношескому расположению духа, столь же посмеяния за­служивающим должно нам казаться, если старик до такой степени забывает свое достоинство и приличие, что в обще­стве играет роль вертопраха; если пожилая женщина, забыв свои лета, одевается и наряжается как молодая девушка, кокетничает, онемевшие члены свои с усилием напрягает в ганцах или, что еще хуже, мечтает оспаривать победы у но­вых поколений. Подобные явления рождают презрение, ибо особы, достигшие известного возраста, никогда не должны подавать молодым людям повод к насмешкам и забывать об уважении к ним или какие бы то ни было обязанности свои относительно них.

(4) .

Но мало того, чтобы обращение старших не было млад­шим в тягость: оно должно приносить им пользу. Большая степень опытности дает первым право, даже обязывает их наставлять последних, указывать им на ошибки их, быть им полезными советами и примерами. Но сие должно делать без педантства, гордости и высокомерия, не показывая смешной привязанности ко всему тому, что устарело, не требуя пожертвования всеми юношескими забавами, всег­дашней покорности и униженности, не наводя скуки и не набиваясь. Напротив того, должно заставить молодых лю­дей искать вашего общества, что, без всякого сомнения последует, ибо добронравные молодые люди считают за честь общаться с ласковыми, мудрыми старцами, а сверх то­го и собеседование с ними, которые так много видели и ис­пытали, не лишено приятности.

(5) .

Довольно говорил я об обращении людей пожилых с младшими; теперь скажу нечто о том, что молодые люди обязаны соблюдать в обращении с возмужалыми и старца­ми.

В просвещенном, от многих предрассудков столь тща­тельно освободившемся веке нашем, многие чувствования, заложенные в нас самою природой, подавляются софисти­ческим умничаньем. Сюда принадлежит, между прочим, чувство уважения к глубокой старости. Наши молодые лю-

ди ранее созревают, ранее делаются образованными, ранее приобретают ученость; прилежным чтением особенно бога­тых содержанием Журналов заменяют они недостаток опытности и прилежания. Сие делает их довольно умными, чтобы решительно судить о таких предметах, для ясного по­знания коих необходимы, как прежде думали, многолетние и неустанные занятия. Отсего-то происходит тот Эгоизм и самонадеянность, та уверенность в собственном достоинст­ве, с которою молодые люди взирают ныне на пожилых, и на словах и на бумаге затыкают всякого, кого ни встретят на пути своем.

(6).

Есть такие вещи, коих нельзя узнать иначе, как из опы­та; есть науки, которые неизменно требуют долговременно­го изучения, многократного рассмотрения с разных сторон и большого хладнокровия; и я думаю, что даже самый пылкий гений, самый тонкий ум не должен отказывать в некотором внимании пожилому человеку, который, даже при способ­ностях менее обширных, имеет на своей стороне знания и опыт. Но и не говоря уже о предметах учености в общем смысле, неоспоримо, что многообразие различных опытов, приобретаемых на продолжении многих лет всяким живу­щим на свете человеком, делает его в состоянии пояснить нетвердые понятия, оставить пустые мечту, нс столь легко заблуждаться воображением, пылкостью и раздражитель­ностью нервов и рассматривать людей и окружающие пред­меты с вернейшей точки зрения. Наконец, услаждать тому, кому недолго уже остается вкушать радости мира сего, по­следние минуты жизни, в которые заботы обыкновенно ум­ножаются, а наслаждения уменьшаются, по мнению моему, столь прекрасно и благородно, что я должен воскликнуть каждому юноше: "Когда увидишь человека с убеленною главою, встань перед ним! Чти старость! Ищи общества ста­рых рассудительных людей! Не презирай советов благора­зумия, предостережений опытности! Поступай с каждым старцем так, как желаешь, чтобы с тобою поступали, когда лета посеребрят власы на главе твоей! Позаботься о нем, не покидай его, когда пылкое, легкомысленное юношество его оставляет!"

Впрочем, нет сомнения, что есть много старых безумцев, так же, как иногда встречаются благоразумные юноши, ко­торые уже кончили жатву, меж тем как другие сверстники едва только начинают приуготовлять орудия к возделыва­нию поля своего.

(7).

Еще нечто об обхождении с детьми, но весьма немного, ибо распространяться о сем значило бы писать книгу о вос­питании, а это не есть моя цель.

Обхождение с детьми человеку разумному много прият­ных минут и огромное удовольствие доставить может. Он видит пред собою раскрытую книгу природы, ничем не ис­каженную, видит истинный, простой, первобытный смысл ее, который, если упустить время, только с великим трудом можно открыть между множеством посторонних примесей и прикрас; отличительные черты характеров с самого их ста­новления, которые впоследствии, к сожалению, почти всег­да или совсем теряются, или скрываются под личиною утонченности и приличия, открыты взору его: не испорчен­ные системою, страстями и ученостью. Дети о многих ве­щах судят правильнее, нежели взрослые, множество впечатлений они воспринимают несравненно легче, еще нс понимают и не впитали множества предрассудков. - Одним словом, - кто хочет познать человека, тот должен обращать­ся с детьми. Но обращение с ними требует особенного вни­мания, которое в кругу людей взрослых становится не­нужным. Ни под каким видом не подавать им ни малейшего соблазна, а удерживаться самим от таких речей и поступ­ков, которые никем не замечаются с такою легкостью, как детьми, всегда с величайшею внимательностью и тонкостью все наблюдающими; давать им примеры в добродушии, вер­ности, искренности, благопристойности, во всех добродете­лях, короче, всеми силами способствовать нравственному их образованию, - есть священный долг каждого человека.

Пусть истина всегда господствует в твоих речах и по­ступках с сими юными творениями! Принимай всегда тон, понятный им по возрасту их, но нс такой, который даже им должен казаться смешным! Не издевайся над детьми, как то многие делают. Это имеет вредное влияние на их характер.

Добронравные дети всегда с каким-то свойственным им чутьем тянутся к добрым, ласковым людям, хотя бы сии по­следние и не много ими занимались, и, напротив того, от дурных удаляются, как бы ласковы они к ним ни были. Сер­дечная простота и непорочность - вот мощный талисман, посредством коего сие делается; но это, конечно же, такая вещь, которой нельзя научиться из книг.

Привязанность родителей к детям своим весьма естест­венна, и по самой природе рассудок подсказывает нам: если желаете приобрести благорасположение первых - не пре­небрегайте любимыми их детьми, а обращайте на них неко­торое внимание. Но остерегайтесь подлым ласкательством потакать неблагонравию детей знатных и тем питать высо­комерие, упрямство и тщеславие сих по большей части уже слишком испорченных творений; способствовать нравствен­ному их развращению и преступать законы природы, пове­левающие, чтобы не возмужалый младенца, но младенец чтил зрелый возраст.

Более всего должно остерегаться принимать сторону де­тей, когда родители в присутствии нашем делают им выго­воры; ибо чрез то они утверждаются в своих шалостях, а родители находят препятствия в воспитании их там, где не должны бы оные находить.

ГЛАВА И.

Об обращении между родителями,

детьми и родственниками.

О).

Самый первый и естественный союз между людьми есть после союза супружеского союз родителей и детей их. Хотя брачное сочетание не есть предположенное благодеяние для следующего поколения, однако мало найдется людей, кото­рые бы не были довольны тем, что другие приняли на себя труд произвести их на свет; и хотя в наших странах родите­ли не по собственному только произволу воспитывают детей своих и пекутся о них, но, несмотря на то, весьма безрассуд­но было бы утверждать, что многообразные попечения сии не налагают никаких обязанностей, или называть ложным то, что врожденная приязнь, симпатия и благодарность сближают нас с теми, от плоти коих мы произошли, кото­рые носили нас под своим сердцем, которые нас питали, для нас бодрствовали и для нас трудились, которые все с нами разделяли.

Непосредственно за сим следует родственная связь вет­вей, от одного корня происшедших. Члены одного семейст­ва. соединенные между собою подобною организацией, еди­нообразным воспитанием и общею пользой чувствуют друг к другу нечто такое, чего не чувствуют к друзьям своим, и, чем более расширяется сей круг, тем более чуждыми стано­вятся им другие люди.

Любовь к отечеству есть уже чувство более сложное, но для человека честного, а не для бродяги, с ранних лет ис­ключенного из гражданского общества, блуждающего из страны в страну, лишенного собственности, неспособного понимать обязанности гражданина, для которого несрав­ненно сильнее дух всемирного гражданства. Кто не любит своей матери, питавшей его своими сосцами; чье сердце не оживляется радостью при виде мест, где он в веселии и бес­печности проводил невинные, блаженные дни своей юно­сти, - какое участие может тот принимать в общем благе, когда собственность, чистота нравов, словом все, что только в мире сем может быть для человека драгоценно, утвержде­но на прочности союза с семейством и отчизной.

Ежедневное ослабление сего союза доказывает только, что мы с каждым днем все более удаляемся от высокого чи­на природы и ее законов; и если безумец, изгнанный из сво­его отечества как член бесполезный, непокорный законам, если такой безумец, недовольный принуждением, налагае­мым на него нравственным и гражданским благоустройст­вом, утверждает, что достойно мудрого разорвать все теснейшие узы и не признавать иного союза, кроме всеоб­щего братского союза между всеми обитателями земли, то он ничего не доказывает кроме того, что в наши времена нет ни одной столь безрассудной гипотезы, которая бы не могла быть принята основанием какой-нибудь философической системы. - Счастливый девятнадцатый век, в котором дела­ют столь великие открытия, например: чтобы научиться чи­тать, не нужно ознакомиться прежде с буквами и складами, или не должно любить никого в особенности, чтобы любить всех! О, век универсальных лекарств, филалетов, филант­ропов, Алхимиков и Космополитов! куда ты еще завлечешь нас!

Однако мы не дошли еще до такой степени просвещения. Есть еще люди, к коим принадлежу и я, любящие своих родственников, умеющие чувствовать семейственное сча­стье и цену кровного союза, и потому я решаюсь сделать еще некоторые замечания об обращении между родственни­ками.

(2) .

Есть родители, которые, кружась беспрестанно в вихре рассеяния, едва успевают раз в день видеть детей своих, ищут только забав, а образование сыновей и дочерей своих предоставляют наемникам или, если их дети уже взрослые, обходятся с ними с холодною учтивостью и натяжкою, как с совершенно чуждыми. Сколь противны природе и непрости­тельны таковые поступки, то не требует доказательства.

Но есть также родители, которые от детей своих требуют столь рабского почтения, столь много пожертвований, что принуждение и обоюдное от того происходящее удаление истребляют всякую доверительность, подавляют все сердеч­ные излияния до такой степени, что часы, проводимые деть­ми с родителями, кажутся для них не только скучными, но даже ужасными. Еще другие забывают, что дети делаются мужами; они обращаются со взрослыми сыновьями и доче­рями своими как с младенцами, не дают им ни малейшей свободы, нисколько не доверяют их рассудку. Сего бы не должно быть. Уважение состоит не в униженности и удале­нии, оно очень хорошо может согласоваться с дружескою откровенностью. Нельзя любить того, на кого едва смеешь взглянуть; нельзя чувствовать доверия к тому, кто всегда с угрюмою важностью повелевает; принуждение истребляет всю благородную, добровольную покорность. Что, напротив того, может быть восхитительнее зрелища обожаемого отца, окруженного возмужалыми детьми, жаждущими мудрой и ласковой его беседы, не скрывающими ни единого изгиба сердца своего пред вернейшим своим наставником, снисхо­дительным другом, который в невинных юношеских заба­вах их принимает участие или, по крайней мере, не мешает им, который с ними проводит жизнь как с лучшими своими друзьями! - Вот в чем соединяются все для человеческого сердца драгоценные ощущения: глас природы, сердечное влечение, признательность, сходство вкуса, равное участие и привычка! - Но сия непринужденность так же может вы­ходить из пределов, и я знаю отцов и матерей, которые за­ставляют презирать себя, участвуя в распутствах детей своих, или, если сии последние лучше их, чрез пороки свои, коих скрывать даже не стараются, делаются посмешищем в глазах тех, кому бы долженствовали служить образцом.

(3) .

В наши времена нередко случается, что дети родителями своими пренебрегают или поступают с ними неблагородно. Молодые люди находят отцов своих не довольно умными, занимательными, просвещенными. Девушка скучает при пожилой своей матери и забывает, сколько скучных часов та провела при ее колыбели в попечениях об ней в опасных болезнях; забывает, как в лучшее время своей жизни мать ее отказывала себе во многих удовольствиях, чтобы все ча­сы посвящать сохранению маленького сего творения, кото­рого без сей попечительное™, может быть, не было бы уже на свете. Дети забывают, сколько тревожных часов достав­ляли они своим родителям, сколь часто лишали сна забот­ливого отца, который с напряжением всех сил трудился для своего семейства, нередко должен был отказывать себе в удобствах жизни, изгибаться пред бездельниками, чтобы только достать пропитание своему семейству. - Но души благородные никогда до такой степени не забудут долга признательности, чтобы иметь нужду в моих увещаниях, а для душ низких я не пишу. Присовокуплю только, что хотя бы дети и имели причину стыдиться слабостей, даже поро­ков своих родителей, всегда благоразумнее и благороднее с их стороны будет сколько возможно скрывать оные и во внешнем обращении никогда не нарушать уважения к тем, коим они во многих отношениях обязаны. Благословение небесное и уважение всякого благоразумного человека - вот верная награда за попечительное™ детей о довольстве и уважении родителей. Горестно положение детей, которые в несогласиях, между родителями их существующих, или в каком-либо другом случае видят себя принужденными взять ту или другую сторону. Родители рассудительные всегда будут избегать вмешивать детей своих в подобные раздоры, а добрые дети поступать будут со всею осторожно­стью, какую предписывают честность и благоразумие.

(4) .

Часто слышим мы жалобы, что между чужими людьми гораздо более можно найти защиты, помощи и приязни, не­жели между ближайшими кровными родственниками; одна­ко жалобы сии считаю я по большей части несправедливы­ми. Правда, между родственниками есть люди столь же не­дружелюбные, как и между людьми совершенно нам чуждыми; конечно, случается, что родственник тогда толь­ко родственника уважает, если он богат или почитаем в на­роде, а неизвестного бедного или гонимого родственника стыдится; однако вместе с тем я думаю, что от дядюшек и тетушек часто требуют более, нежели сколько бы по спра­ведливости надлежало. Политическое устройство наше и с каждым днем возрастающая роскошь поистине для каждого делают необходимостью печись о своем семействе; а господа племяннички, невежественные и расточительные тунеяд­цы, в уверенности, что сильные и богатые родственники их не оставят, беспечно предаваясь всем распутствам, делают­ся столь ненасытными, что для человека, не привыкшего долг и совесть считать игрушкою, невозможно удовлетво­рить их требования без несправедливости против других. Для избежания подобных неприятностей советую я, не пре­зирая сердечной приязни, которая семейственную жизнь делает столь приятною, как можно менее возбуждать и пи­тать в родственниках своих надежду на помощь и защиту, покровительствовать им сколько можно без несправедливо­сти против других полезнейших людей и, имея власть, де­лать других счастливыми, не возвышать глупых своих племянничков ко вреду людей достойных.

Сверх вышесказанного можно еще к обращению с родст­венниками применить и то, что ниже сего будет сказано об обращении между супругами и друзьями, именно: что лю­ди, которые давно друг друга знают и часто видят без вся­кой личины, тем более должны быть осторожны в обращении своем, дабы взаимно себе не наскучить и от не­больших недостатков не сделаться несправедливыми против добрых качеств.

Наконец, желаю я, чтобы многочисленные семейства в небольших городах жили не для одних себя, не раздробляли тем общества на множество малых частиц и не удаляли от себя других, в родстве с ними не состоящих, так, что чужой человек, случайно попав в их круг, встречает токмо непри­язнь и скуку.

Присовокуплю еще два замечания. Первое: старые дя­дюшки и тетушки, особливо безбрачные, обыкновенно лю­бят умничать, надоедать истерическими и подагрическими причудами взрослым своим племянникам и племянницам и обращаться с ними так, как будто бы они все ешс на помо­чах ходили. Я думаю, что лучше бы им это оставить. От се­го-то старые дядюшки и тетушки вошли в пословицу. Часто небольшое наследство покупается слишком дорогою ценой, если для получения оного должно слушать бесчис­ленные, усыпительные и бесполезные их проповеди; напро­тив того, с радостью и любовью молодые родственники пеклись бы о них, если б они в обращении с ними менее бы­ли брюзгливы. Второе: во многих городах обращение между членами одного семейства бывает принужденным и непри­язненным. Гражданские, хозяйственные и многие другие отношения заставляют их часто видеться; но, не взирая на то, они беспрестанно между собою ссорятся, друг друга раз­дражают, ненавидят и тем огорчают свою жизнь. Где нет сходства в образе мыслей, где нет согласия и дружбы, там лучше оставлять друг друга в покос, обходиться со взаим­ною вежливостью, а друзей избирать по своему сердцу.

ГЛАВА III.

Об обращении между супругами.

О).

Благоразумный выбор при заключении важнейшего в жизни человеческого союза есть, без сомнения, надежней­шее средство к достижению супружеского счастья. Если, на­против того, люди, которые нс стараются взаимно услаждать и облегчать себе бремя жизни, а более руковод­ствуются противоположными склонностями, желаниями и выгодами, по несчастью, видят себя соединенными нераз­рывными узами, - тогда супружество есть чаша, исполнен­ная горестей, цепь беспрерывных, тяжких жертв, жесточайшее рабство, вечное стенание под железным игом необходимости, без надежды на иное избавление кроме то­го, когда хладная рука смерти прекратит и страдания.

Столь же несчастлив бывает брак, когда хотя бы с одной стороны неудовольствие и отвращение огорчают жизнь; ес­ли не свободный выбор, но политические, корыстолюбивые виды, принуждение, отчаяние, нужда, признательность, то, что французы называют "depit amoureux" (неудовольствие от неудачи, ссоры или разрыва в любовной связи), случай, причуда или только чувственность без участия сердца, - бы­ли побуждением к браку; если одна сторона беспрестанно требует удовлетворения всех своих нужд и прихотей, посо­бия, совета, внимания, забав, утешения, а сама ничем вза­имно того не заменяет. И потому с осмотрительностью избирай себе подругу для жизни сей, если не хочешь, чтобы будущее счастье твое было игрою случая.

(2) .

Рассудив, однако, что и от собственного выбора завися­щие браки обычно заключаются в таком возрасте и при та­ких обстоятельствах, когда слепая страсть и чувственность более, нежели рассудок и зрелое размышление определяют выбор, хотя в таком браке беспрестанно твердят и мечтают о симпатии, сердечном влечении, - должно почти удивлять­ся, что есть еще столько счастливых супружеств. Но мудрое провидение столь хорошо сие устроило, что как раз то, что кажется нам преградою к счастью, наиболее оному и спо­собствует. Если, с одной стороны, в молодых летах мы ме­нее способны к благоразумному выбору, зато с другой стороны мы, так сказать, мягче, уступчивее, легче образу­емся и дозволяем руководить собой, нежели в позднейших летах. Характеры, сколь бы велико ни было их несходство, легче теряют свою противоположность и сближаются, пока еще не утвердились; мы не столь взыскательны, как после, когда опытность сделает уже нас разборчивыми, осторож­ными, неумеренными в наших требованиях; когда хладный рассудок все взвешивает, каждую потерю наслаждения вы­соко ценит, исчисляет, как мало, может быть, остается еще жить, и сколько должно дорожить временем и удовольстви­ями. Между молодыми супругами часто случаются размолв­ки, потом легче они примиряются. Отвращение и вспыльчивость не так твердо укореняются; весьма часто чувственность одним супружеским объятием прекращает сильнейшую ссору. К тому присоединяются привычка, по­требность жить вместе, взаимные выгоды, домашние заня­тия, мало оставляющие времени для праздных мечтаний, радости, доставляемые детьми, взаимное попечение о вос­питании и обеспечение их состояния, - все сие в тех летах, когда молодость, крепость сил и бодрость духа содействуют,. не только не отягощает бремени супружеской жизни, но, напротив, оную услаждает, доставляет разнообразные удо­вольствия, кои, будучи взаимно разделяемы, еще более уси-

ливаются. Не так в зрелых летах. Тогда более требуем; хо­тим наслаждаться, а не налагать на себя новое бремя; хо­тим, чтобы за нами ходили; характер уже утвердился, не может принять новой формы; чувственность не столь силь­но требует удовлетворения. Мало есть из сего исключений, и то только между людьми самыми великодушными, кото­рые с летами становятся снисходительнее, ласковее и, буду­чи уверенные во всеобщей слабости людей, мало требуют и охотно воздают. - Но это уже некоторый род героизма, род жертвы, а здесь говорится о взаимном возвышении супру­жеского счастья; короче говоря, я советовал бы каждому в зрелом возрасте не торопиться в выборе супруги, если бы подобный совет не был излишним, потому что это само со­бою делается; но кто в зрелом возрасте будет в сем случае опрометчив, тот пусть терпит последствия поступка, к кое­му привело его юношеское безрассудство.

(3) .

Не думаю, чтобы совершенное сходство в темперамен­тах, склонностях, образе мыслей, способностях и вкусе бы­ло необходимо для счастливого супружества; нередко противоположность (лишь бы не слишком в высокой степе­ни и не в главных правилах, а также не слишком большое различие в летах) более доставляла счастья. В союзе, осно­ванном на взаимных выгодах, в коем все неудовольствия одной стороны разделяются и другой, часто для избежания опрометчивых поступков и вредных последствий их очень хорошо, если чрезмерная живость и пылкость мужа уравно­вешиваются кротостью нрава или несколько флегматиче­скими свойствами жены, или наоборот. Многие семейства совершенно бы разорились, если бы обе стороны равную имели склонность к расточительности, пышности, роскоши или даже к благотворительности и хлебосольству, не всегда благоразумным; а так как наши молодые читатели и чита­тельницы Романов будущих супругов своих всегда вообра­жают себе точно такими, каковы они сами, то и не худо, если иногда старый угрюмый батюшка или опекун рас­страивает их планы. Но довольно о выборе супругов! - и сказанного уже почти слишком много для моей цели.

Весьма важно для супругов, которые каждый день, каж­дую минуту должны видеться, а, следовательно, имеют вре­мя и случай взаимно ознакомиться со своими недостатками и причудами и приучиться переносить их; весьма важно для них изобрести средства, чтобы друг другу не наскучить, не быть в тягость, не охладеть, не сделаться равнодушными, а наиболее, чтобы не почувствовать взаимного отвращения. Для сего требуется самая благоразумная осторожность в об­ращении. Притворство ни в каком случае не годится; но должно обращать некоторое внимание на все свои поступки и избегать всего, что может произвести неприятное впечат­ление. Никогда не должно упускать из вида вежливость, ко­торая весьма легко может согласоваться с короткостью (familiarite) и всегда отличает человека благовоспитанного. Не становясь друг другу чуждыми, остерегайтесь повторе­нием разговоров об одном и том же предмете наскучить так, чтобы всякий разговор наедине был вам в тягость, и вы же­лали бы чужого общества! Я знаю одного человека, кото­рый, затвердив несколько анекдотов и острых слов, так часто повторяет их своей жене и в присутствии ее другим людям, что на лице се ясно изображается неудовольствие и отвращение всякий раз, когда он начнет что-нибудь расска­зывать. Кто читает хорошие книги, посещает общества и размышляет, тот, без сомнения, каждый день легко найдет что-нибудь новое для занимательного разговора; но, конеч­но, сего недостаточно, если целый день сидеть друг с другом в праздности, и потому нечего дивиться, встречая супругов, которые, если по какому-либо случаю нельзя собрать гос­тей, для избежания скуки целыми днями играют друг с дру­гом в пикет или в дурачки. По сим причинам весьма хорошо, если муж имеет должностное занятие, которое по крайней мере на несколько часов в день заставляет его или сидеть за письменным столом, или отлучаться из дома; если иногда непродолжительные отлучки, поездки по делам и то­му подобное присутствию его придают новые приятности. Тогда с нетерпением ожидает его верная супруга, занима­ясь между тем хозяйством. Она принимает его с ласкою и любовью; вечера в домашнем кругу проходят в веселых раз­говорах, в советах о благе их семейства, и они никогда друг другу не наскучат. Есть искусный, скромный способ застав-

лять желать нашего присутствия, ему-то надлежало бы учиться. И во внешнем обхождении должно избегать всего, что может сделать неприятное впечатление. Супруги не должны показываться в неопрятной, отвратительной одеж­де или в домашнем общении позволять себе чрезмерную вольность и принужденность - чем мы сами себе обязаны, - а особливо, живя в деревне, не огрубеть обычаями и разго­ворами, не сделаться неопрятными и неприбранными во внешнем своем облике. Ибо возможно ли, чтобы женщина, видя в муже своем более недостатков и непристойностей, нежели во всех других людях, с коими обращается, наибо­лее его любила, уважала и охотнее видела? Повторяю еще раз: если супружество становится цепью беспрерывных жертв, если обязанности оного подавляют нас своею тяже­стью, то как может истинное благополучие быть нашим уделом?

(5).

И к супружеству применяйте главное правило для всех положений в жизни! Вот оно: Исполняй обязанности свои с таким тщанием и точностью, с таким порядком и твердо­стью, чтобы, если возможно, превзойти в том всех твоих знакомых. Тогда ты вправе будешь требовать уважения и со временем затмишь всех тех, кои односторонними блестящи­ми качествами производят мгновенное, выгодное для них впечатление. Но исполняй обязанности свои все без изъя­тия! Да не хвалится своим бескорыстием, своею деятельно­стью, своим хозяйством, уважением добрых людей тот муж, который тайно иногда упивается. Да не гордится своим це­ломудрием, хранимым, может быть, по недостатку случая или по хладнокровному сложению,та жена, которая беспеч­но пренебрегает воспитанием своих детей! Кто требует ува­жения и любви как обязанности, тот умей и заслужить их; и если ты хочешь, чтобы жена твоя любила и уважала тебя более всех других, то надейся не на то, что она обещала сие пред алтарем - ибо кто может не обещать это?- но надейся на усилия свои быть достойнее других людей и достойнее во всех отношениях. Только по последствиям можно судить о важности или неважности добродетелей и пороков; ибо в са­мой сути оные все равно важны; и беспечный отец семейст­ва столь же виновен, как и неверная, распутная жена. Но люди обыкновенно так поступают: они восстают против по­

роков, к коим не имеют склонности, а сами не думают, что пренебрежение важными добродетелями столь же тяжкий проступок, как и действительное преступление. Старуха с неистовством преследует бедную девушку, которая темпе­раментом и обольщением вовлечена была в проступок; но что сия самая старуха взрастила детей своих как бессмыс­ленных животных, за то она не почитает себя подлежащею ответственности, ибо никогда не нарушала супружеской верности. - Итак, строгое во всех отношениях исполнение обязанностей есть вернейшее средство к сохранению посто­янной и непрерывной любви между супругами.

(6).

Со всем тем не обойдется без того, чтобы другие любви достойные люди не делали иногда на короткое время на суп­ругов впечатления сильнейшего, нежели каковое бы один из них мог желать для своего спокойствия. Нельзя ожидать, чтобы, когда первый жар слепой любви охладеет - а он очень скоро охладевает - супруги оставались друг к другу столь пристрастны, чтобы не могли весьма живо чувство­вать преимуществ других людей. К тому можно прибавить, что те, с коими мы реже видимся, всегда выказывают себя с лучшей стороны и более льстят нам, нежели постоянно с на­ми живущие. Но подобные впечатления скоро исчезают, ес­ли супруг продолжает верно исполнять свои обязанности и не показывает подлой зависти или безрассудной ненависти, которые никогда не имеют хороших, а всегда дурные по­следствия. Любви и уважения нельзя приобрести силою и принуждением. Сердце, которое должно стеречь, есть, по­добно денежному сундуку скупца, более бесполезная тя­гость, нежели истинное сокровище, доставляющее нам удовольствие. Сопротивление раздражает; никакая бди­тельность не бывает довольно велика, чтобы нельзя было обмануть ее; а человек по врожденному побуждению наибо­лее желает того, достижение чего сопряжено с препятствия­ми, и что без самых сих препятствий не имело бы, может быть, ничего привлекательного для нас.

Не менее того должно презирать известные уловки, кои­ми для усиления страсти другой стороны стараются умыш­ленно возбуждать ревность; но что едва ли и между влюбленными, а еще менее между супругами должно иметь место. В союзе, долженствующем основываться на взаим­ном уважении, кривые пути ни в каком случае не позволи­тельны. Если жена моя поверит, что я действительно спосо­бен чуждым склонностям принести в жертву обязанность и любовь мою к ней, то сие самое должно уменьшить уваже­ние се ко мне; если же она заметит, что я только издеваюсь над нею, то это более, нежели потерянный труд, который сверх того нередко может иметь и весьма печальные послед­ствия.

Я уверен, что хотя бы муж жене или жена мужу и по­дали на короткое время повод к подобному беспокойству, то сие заблуждение сердца не может быть продолжительно, лишь бы только страждущая сторона не перестала строго исполнять свои обязанности. При хладнокровном рассмот­рении необходимо возникает мысль: "Пусть тот или та име­ет любви достойнейшие качества! но он, но она не составляет для меня того, что составляет мой муж, моя же­на, не участвует со мной во всех заботах, не делит со мной счастья и несчастья, не имеет ко мне душевной, испытанной привязанности; он или она не отец и не мать любезным мо­им детям, не будет до конца жизни нести со мною все до­брое и злое, не возместит мне моей потери, если отвергну моего супруга, мою супругу." - Такое торжество над слабо­стью - рано или поздно, но оно необходимо последует - весь­ма сладостно и заставляет забыть все перенесенные горести.

(7).

Честность и благоразумие велят нам ограждать самих себя от впечатлений, кои может в нас произвести большая степень любезности со стороны чужих людей. В молодых летах, когда воображение еще пылко, страсти сильно дейст­вуют, и сердце заблуждается вместе с рассудком, советовал бы я избегать таковых опасных случаев. Молодой человек, заметив, что женщина, с которою он имеет обращение, со временем может ему понравиться более его жены, воспла­менить в нем сильнейшую страсть или, по крайней мере, • нарушить семейное его счастье, хорошо сделает, если, не надеясь на свою твердость (а он судит благоразумно, не слишком на оную полагаясь), сколько можно будет избегать общества такой особы, дабы оное нс сделалось для него не­обходимым. Предосторожность сия наиболее нужна в обра­щении с утонченными кокетками, которые, не имея ввиду опорочить чью-либо честь, играют спокойствием честного, чувствительного человека и гоняются за ничтожным торже­ством лишать спокойствия, заставлять проливать слезы и возбуждать в других женщинах ревность. Много есть таких суетных женщин, которые, движимы будучи не всегда зло­стным сердцем и темпераментом, а по большей части без­мерным желанием блистать, всем нравиться, нередко разрушают домашнее спокойствие и поселяют раздоры между супругами. - В зрелом возрасте советую употреблять средство совершенно противоположное. Человек твердых правил, отдающий рассудку отчет во всех сердечных чувст­вованиях, ищущий прочного счастья, легче освободится от слишком выгодного мнения, которое он возымел о чуждых особах в сравнении со своею супругою, если будет их видеть довольно часто и в разных положениях, чтобы найти в них более недостатков, нежели в доброй, умной и верной жене своей.

Сверх того, бывают минуты, когда сердце влечет нас к нежной подруге, когда подавляют нас тяжкие горести, коих никто чуждый не облегчит с таким участием; или когда все существо наше дышит радостью, коей никто с такою иск­ренностью делить с нами не может; или встречаются за­труднения, в коих никому чуждому с таким доверием, искренностью открыться нельзя, как той особе, которая од­ни с нами имеет выгоды. В такие минуты еще один взгляд на благовоспитанных общими стараниями детей, на сии плоды первой юношеской любви, - и сердце без принужде­ния возвращается к драгоценным, сладостным обязанно­стям.

(8).

Впрочем, ничто не может быть безрассуднее, тягостнее, смешнее, вреднее и огорчительнее, как если супруги дума­ют, что чрез бракосочетание с обоих сторон приобрели столь исключительное право на все сердечные чувствова­ния, что даже воображают: теперь в этом сердце не должно оставаться ни одного уголка для какого-нибудь другого до­брого человека; полагают, что муж должен быть мертв для всех своих приятелей и приятельниц, ни к кому не иметь приязни, кроме дражайшей своей половины; вменяют в преступлений супружеского долга беседу с другими особами и всякое слово, сказанное о них с жаром, нежностью и уча­стием. Подобные требования становятся еще смешнее в не­равном браке, в коем одна сторона и без того уже весьма многим жертвует. В таких случаях, когда одна сторона бро­сается в объятия нежных, истинно преданных друзей, чтоб развлечь грусть свою в обществе любви достойных людей, на время забыть свое злополучие, собрать новые силы к по­стоянному терпению и оживотворить охладевшее сердце, другая сторона не должна сумасбродными поступками, а еще менее укоризнами, мужа или жену оскорблять, приво­дить в отчаяние и, наконец, вовлекать в действительные проступки.

(9) .

Выбор друзей должен быть предоставлен сердцу, равно как и выбор нравственных увеселений и невинных склонно­стей по вкусу каждого. Выше я уже сказал, что сходство темпераментов и вкуса для супружеского счастья, по мне­нию моему, не есть необходимость. И посему жесточайшим было бы рабством позволить навязывать себе друзей или увеселения. Довольно уже тягостно, если муж лишен удо­вольствия благородные свои ощущения, высокие мысли, утонченные впечатления, производимые в нас превосход­ными творениями Словесности, Изящных искусств и други­ми подобными предметами, разделять с подругою своей жизни, потому что грубые органы ее к ощущению их неспо­собны; но от всего того отказаться или видеть себя принуж­денным в выборе друзей своих соображаться с пустыми, отвратительными причудами слабого ума или хладного сер­дца и таким образом лишаться единственного, благотворно­го утешения - это мучение адское! Излишним полагаю присовокуплять, что муж, самою природою и гражданскими законами назначенный быть главою, правителем семейст­ва, часто по своим причинам имеет обращение с тем или другим человеком, избирает то или другое занятие, делает тот или другой, по-видимому, странный шаг, что муж, гово­рю я, наименее позволит ограничивать себя таким образом. Ничто, напротив того, не услаждает столько жизни соеди­ненных неразрывными узами особ, как взаимность в разде­лении печали и радостей, старание согласовать вкус, склонности свои, приучиться любить то, что другому прият­но и любезно, особливо, если оное истинно величественно, благородно. И в самом деле, непонятную почти глупость, самую гнусную беспечность, закоснелое упорство должен иметь тот, кто и после многолетнего обращения с существом разумным, образованным, чувствительным и любезным ос­танется столь же бессмысленным, грубым, суровым и упор­ным, каким был прежде. Когда первое упоение любви пройдет и страждущая сторона увидит, чем бы супруг мог, должен быть, чем бы другие могли быть для нее, и что они есть на самом деле - тогда прощай мир, спокойствие, сча­стье! Напротив того, нежность и взаимное уважение в лю­дях разумных легко бы произвели то гармоническое согласие, если б мрачное упорство или чрезмерное различие в образе мыслей не питали раздора.

(10) .

Но как ограждать себя от действительного распутства? - ибо до сих пор говорил я только о заблуждениях сердца. - Как ополчить себя, когда, с одной стороны, пылкость темпе­рамента, раздражительность чувств, слабость в управлении страстями, обольщение, влекущая красота и случай нас привлекают; когаа, может быть, с другой стороны, супруга брюзгливостью, причудами, глупостью, болезнями, холод­ностью, недостатком красоты, молодости, ласковости от се­бя отвращает? - Книга сия нс составляет полной системы нравственности, и потому я каждому благоразумному чело­веку предоставляю дать себе обстоятельный ответ на сей вопрос и самому рассудить, как он должен поступать, чтобы покорить страсти свои рассудку и избегать опасных случаев и обольщений, что в молодых летах, конечно, нелегко. Ска­жу однако о сем предмете, сколько здесь надлежит и можно сказать без нарушения приличия. Не приучайте самих себя и друг друга к роскоши, сластолюбию и неге; не давайте фи­зическим потребностям и чувственности восторжествовать над вами; будьте даже и в супружестве стыдливы, скромны, разборчивы и бережливы в благосклонностях, чтобы тем удалять пресыщение и грубое сладострастие! Поцелуй всег­да будет поцелуем, и почти всегда жена виновата, если не­дурной, впрочем, муж такого поцелуя, который бы он с удобством и приличием мог получить дома от верных, ми­лых уст, станет искать у чужих людей. Но препятствия и редкость более привлекают человека - так что ж? Старай­тесь и супружескому обращению придавать сию прелесть новости, делать иногда небольшие препятствия или береж­ливостью, удалением и тому подобными способами увели­чивать желание!

С летами и сии хитрости становятся ненужными, ибо страсти теряют тогда свою пылкость и легче покоряются рассудку, разве своевольно будешь их раздражать.

(И).

Супружество непременно требует неограниченной дове­ренности и откровенности. Но ужель вовсе нет случаев, в коих можно друг от друга иметь тайны? Есть, без сомнения!

- Но поелику муж самою природою назначен быть руково­дителем своей жены, главою семейства, поелику все послед­ствия опрометчивого поступка жены падают на него, по­елику от него только всего требуют, а жена в сущности ни­какого лица в гражданском обществе не составляет, поели­ку всякое нарушение обязанностей с ее стороны тяжко его угнетает, и нарушение таковое непосредственнее и несрав­ненно более приносит семейству стыда, поношения и вреда, нежели распутство мужа, поелику она более зависит от молвы, нежели он, наконец, поелику молчаливость есть до­бродетель более мужская, нежели женская, - то, вероятно, редко бывает полезно, если жена что-либо делает без ведо­ма своего мужа и от него то скрывает. Муж, напротив того, связанный со всем обществом, часто, имея тайны, не ему принадлежащие, открытие коих его самого и других людей может привести в замешательство, долженствуя обозревать все хозяйство, нередко скрывать план, по коему действует, от суждений рассудка слабейшего, - должен твердо и непо­колебимо следовать своему рассудку и сердцу и презирать мнение народной толпы; муж, говорю я, никоим образом не может действовать и говорить совершенно открыто. Впро­чем, разность положений может переменять сии пределы. Есть мужья, которые бы все портили, если бы хотя бы один шаг делали без ведома и совета своих жен; есть весьма болт­ливые мужчины и весьма молчаливые женщины; жена мо­жет иметь женские тайны, вверенные ей от приятельницы. - Во всех сих и подобных случаях должны благоразумие и честность руководствовать и ту, и другую сторону. Но всег­да останется неоспоримою истиной: где вкрадется недовер­чивость, где должно вынуждать откровенность, там супружеское счастье погибает. Наконец, ничто не может быть бесчестнее, презрительнее, как если муж до того уни­жается, что тайно перехватывает и распечатывает письма своей жены, разбирает ее бумаги или обыскивает ее комо­ды. Сими недостойными средствами он никогда не достиг­нет цели. Нет ничего легче, как обмануть бдительность человека, если дело идет только о проступках, кои доказать можно; если разорваны уже тончайшие узы, исчезли раз­борчивость и доверие. Муж, назвав однажды жену свою прелюбодейкою, сам наставляет себе рога. Что может быть легче, как обмануть человека, коротко нам известного, у которого потеряли всю доверенность и которого часто мо­жем уличать в ложном подозрении, поелику страсти его ос­лепляют, и он за недоверчивость свою заслуживает быть об­манутым. - Обман почти всегда бывает последствием таких поступков, которые и благороднейшую женщину могут ли­шить всякой нравственности и, так сказать, принудить к преступлению.

02).

По причинам основательным, которые всякий благора­зумный человек сам усмотрит, не советую супругам испол­нять вре занятия свои совокупно, а напротив, чтобы каждый имел определенный, особый круг действия. Редко хозяйство бывает хорошо там, где жена вместо мужа сочиняет бумаги, а он, когда званы гости, должен помогать повару стряпать и дочерям своим наряжаться. Из этого происходит суматоха; муж и жена делаются посмешищем слуг, полагаются друг на друга, норовят во все вмешаться, все знать - Одним сло­вом, это не годится!

(13) .

Что ж касается до заведования деньгами, то я не могу одобрить в сем отношении большую часть мужей хорошего состояния, дающих женам своим определенную сумму, ко­торою сии последние должны изворачиваться для содержа­ния хозяйства. Из сего выходит раздельный интерес; жена входит в класс служителей, побуждается к корыстолюбию, к излишней бережливости, находит, что муж слишком ла­ком, морщится, если он пригласит хорошего приятеля на обед; муж с своей стороны, если он не довольно разборчив в чувствах, всегда воображает, что за дорогие деньги свои слишком худо обедает, или же, по чрезмерной разборчиво­сти, не отваживается потребовать иногда лишнего блюда, чтобы не привести жену свою в замешательство. И потому, если только не дворецкий или ключница исправляют у тебя дела, по существу своему к обязанностям жены принадле­жащие, дай жене своей на расходы соответственную достат­ку твоему сумму денег! Когда оная будет издержана, то пусть она потребует от тебя более; если ты найдешь, что из­держано слишком много, потребуй отчета! Рассмотри с нею вместе, где и что можно сберечь! не скрывай от нее своего состояния; но также определи ей небольшую сумму на не­винные увеселения, наряды, на тайную благотворитель­ность и не требуй в оной от нее отчета!

(14).

Доброе хозяйство есть одна из необходимейших потреб­ностей для супружеского счастия. И потому более всего дол­жны мы стараться, хотя бы до вступления в брак и имели наклонность к расточительности, от оной освободиться и приучаться к хозяйственной бережливости. Человеку оди­нокому все легко переносить - нужду, недостаток, униже­ние, пренебрежение; весь свет ему открыт, лишь бы имел он здоровые руки; ему нечего покидать, а в каком-нибудь не­известном уголке земли легко может пропитать себя труда­ми рук своих. Но когда худое хозяйство повергает в нищету мужа и отца, когда взоры его обращаются на семейство, требующее от него пищи, воспитания, удовольствий, когда он часто не знает, где на завтра достать кусок хлеба, приоб­рести столько, чтобы одеть полуобнаженных, взрослых до­черей своих, или когда его честь, выгода, обеспечение состояния детей его зависит от того, чтобы он с семейством своим принял пристойную, даже блестящую наружность, и он ни к чему тому не имеет способов, когда столовое сереб­ро, заложенное у ростовщика, должен он занимать на один обед для угощения приглашенных людей, между тем, как в прихожей дожидается человек, чтобы тотчас после стола взять оное обратно, когда заимодавцы и стряпчие теснят его со всех сторон, и безбожные ростовщики опустошают и без того уже тощий его кошелек, - тогда уныние, болезни телес­ные и душевные терзают его; несчастный повергается в от­чаяние, хочет заглушить его и впадает в распутство. Внутри терзается угрызениями совести; извне преследуют его жес­токие укоризны жены; вопль детей пробуждает его от ужас­ного сна; презрение, с коим взирает на него знатная и богатая чернь, погашает последний луч надежды; мужество и отрада исчезают; друзья удаляются; адская улыбка врагов и завистников потрясает каждый нерв его, - в сем-то ужас­ном положении исчезает и самая тень семейственного сча­стия. Злополучный никого столько не избегает, как тех, кого он вместе с собою поверг в бездну; и потому, если кото­рый-либо из супругов склонен к расточительности, то долж­но употребить все меры, дабы миновать столь бедственной участи, пока еще есть время. Тот из супругов, который уме­ет обращаться с деньгами, пусть возьмет их в свое заведова­ние. Пусть они согласятся в мерах, как помочь хозяйству, и последуют оным со строжайшею точностью; пусть они огра­ничат свои расходы, но с тем, однако же, чтобы, если воз­можно, хотя немного оставалось и для позволительных удовольствий, дабы расточителю ограничение и недостаток не сделались слишком тягостными!

(15).

Кому лучше быть богатым; мужу или жене? Ежели что- либо одно должно быть, то я первому отдаю преимущество. Хорошо, если и муж, и жена имеют некоторый достаток, чтобы потребности жизни удовлетворять общими силами, а не жить одному совершенно на счет другого. Но ежели зави­симости, которая естественно из того проистекает для сто­роны менее достаточной, избежать нельзя, то с законами природы согласнее, чтобы глава семейства более имел до­статка. Если кто женится на жене богатой, тот по крайней мере пусть приведет себя в такое состояние, чтобы никогда не сделаться чрез то ее рабом. Пренебрежение сей предосто­рожности тому причиной, что браки такого рода редко бы­вают счастливы. Если бы жена моя принесла мне в приданое большое имение, то я усугубил бы свое старание доказать ей, сколь ограничены мои нужды; я мало бы упот­реблял на себя и доказал бы ей, что даже малость сию могу приобрести собственными трудами; я давал бы ей столовые деньги, был бы только управителем ее имения; жил бы от­крыто потому, что это прилично богатым людям; но при том показал бы ей, что такая жизнь не льстит моему тщесла­вию, что и при двух блюдах я столь же весел и доволен, как при двадцати, что мне не нужна большая услуга, что у меня здоровые ноги, которые несут меня так же далеко, хотя не так скоро, как и пышная ее карета; наконец, потребовал бы.

как прилично главе в доме, неограниченной власти распо­ряжаться ее имением.

(16).