Об обращении с людьми

С властолюбивыми людьми весьма трудно обходиться, а вообще не годятся они к дружескому и общественному об­ращению. - Они везде хотят играть первую роль и чтобы всякий раболепствовал их прихотям. Что не ими устроено и чем они не управляют, - на то взирают они с презрением и стремятся, если только возможно, разрушить оное. Напро­тив того, если они занимают где-либо высшее место или по крайней мере заставляют так о себе думать, то действуют с неутомимою ревностью и ниспровергают все, что только противостоит их цели. Два властолюбца вместе вовсе ни к чему не способны, и по частной ревности разрушают все их окружающее. - Из сего легко понять можно, каким образом должно вести себя перед сими людьми, если с ними жить до­станется, и, кажется, не нужно излагать для сего особенные правила.

(3) .

Почти также должно обращаться и с честолюбцами. - Всякий властолюбивый бывает вместе и честолюбив; но не обратно: не всякий честолюбец бывает вместе властолюбив. Часто довольствуется он постороннею ролью, если только надеется в ней сколько-нибудь блеснуть собою. Иногда он может искать чести в самоуничижении; но зато никогда не прощает, когда его задевают с сей слабой стороны.

(4) .

Тщеславный любит ласкательство. Похвала чрезвычай­но для него бывает лестна. И если когда обращают на него внимание или оказывают ему некоторую приверженность, если ему удивляются, то не нужно соединять с оным слиш­ком много знаков почтения. - Всякий человек более или ме­нее подвержен страсти нравиться и производить в других выгодные впечатления; посему можно, нимало не погрешая какому-нибудь, впрочем, добросердечному человеку, в ко­тором приметна сия слабость, в таких случаях несколько снисходить; говорить ему о том, что он охотно слушает, по­зволить ему несколько ободриться лестною для него похва­лою или при случае позволить хвалить самого себя. Но весьма постыдно ремесло тех низких льстецов, которые бес­престанным ласкательством доводят людей то того, что они, наконец, вовсе не хотят ничего слушать, кроме похвалы, и самый выразительный глас истины не может проникать их слуха, и что они избегают и презирают всякого прямодуш­ного человека, который таковое унижение считает даже не­которою нескромностью и грубостью. Таковыми наипаче бывает большая часть ученых женщин. - Я сам знал из них некоторых, с коими прямодушный человек обращаться поч­ти вовсе не в состоянии. Высочайшая степень сего тщесла­вия ведет к эгоизму, который делает людей неспособными ко всяким общественным и дружеским связям, и который столь же обременителен для самого даже тщеславного, сколь отвратителен для того, кто с ним жить должен.

Но хотя таким тщеславным людям льстить не должно, однако же не всякий имеет надобность исправлять их, да­вать им наставления, особенно таким, с которыми не име­ешь никакой связи; не всякий, говорю я, должен делать им какой-либо выговор, укорять их невежливым образом или менее оказывать им учтивости и угождений, нежели всяко­му другому. - Весьма несправедливо поступают те, которые, имея обязанность жить с ними вместе, требуют, чтобы мы приняли на себя исправление таковых избалованных друзей их. Тщеславные охотно сами льстят другим людям с тем только, чтобы и те в свою очередь льстили им самим. Это для них единственная достойная жертва, единственная до­стойная награда их заслуг.

(5).

Властолюбие отличается от честолюбия и тщеславия точно так же, как гордость отличается от высокомерия. - Желательно бы было, чтобы гордость считалась благород­ным свойством души, сознанием истинного внутреннего до­стоинства - чувством неспособности поступать подло. Сия самая гордость руководствует людей к великим и благород­ным деяниям; она есть твердый оплот для честного челове­ка, всеми оставленного; она-то возвышает его над судьбой и недоброжелательными людьми и коварного даже злодея против собственной его воли вынуждает воздать должное удивление проявлению таковой гордости со стороны угне­тенного мудреца. Но высокомерие выставляет такие отли­чия, которых вовсе не имеет и хвалится предметами самыми ничтожными. Сие-то высокомерие заставляет на­пыщенного глупца, гордящегося родовым своим дворянст­вом, считать заслуги своих предков, от коих часто он даже не происходит и которые нередко вовсе не имели действи­тельных заслуг. А если имели, то он присваивает себе сии заслуги, как будто и добродетель принадлежит к собствен­ности родового имения. Сие-то высокомерие делает богатого мещанина столь грубым, строптивым и чуждым общелюбия. И в самом деле, сие низкое высокомерие, большей частью будучи сопровождаемое недостатком воспитания и небла­гопристойными оборотами, бывает гораздо несноснее высо­комерия природного дворянина. Оно-то заставляет художника иметь столько предубеждений к своим дарова­ниям, что хотя бы они никем не были признаны, но по его мнению возвышают его над всеми смертными. Он скорее станет упрекать публику в отсутствии вкуса, если она им не восхищается, нежели сознается в недостатках своего искус­ства.

Высокомерию в таком человеке всегда почти сопутству­ет глупость, и, следовательно, невозможно бывает испра­вить его никакими благоразумными убеждениями, никаким скромным, снисходительным обхождением, которого, впро­чем, он и не достоин.

В сем случае ничто столь не действенно, как взаимный ответ тщеславием на тщеславие, или показывать, что высо­комерие его совсем неприметно, или вообще не обращать никакого внимания на сих надменных людей, даже в то вре­мя, когда имеем нужду в их пособии. - Я на себе испытал, что чем более им поблажают, тем более они требуют, тем более увеличивается их высокомерие. Но отплати им тою же монетой, и они, верно, по глупости своей, придут в сму­щение и принуждены будут принять совсем другой оборот.

(6).

Обращение с людьми весьма щекотливыми, которые легко оскорбляются маловажными вещами, бывает крайне неприятно. - Но сия щекотливость может происходить от различных причин. И потому, если нам известно, что чело­век, с которым мы имеем дело, легко оскорбляется мало­важным, невинным словцом или какою-либо двусмысленною ужимкой или невнимательностью к нему других людей, и сие огорчение происходит, как обыкновен­но бывает, от тщеславия, либо от самолюбия, или от задор­ных насмешек недоброжелательных людей, или, наконец, от чрезмерной чувствительности сердца, или от того, когда не отдают ему по-справедливости сообразно собственным его пожертвованиям, - то все сии обстоятельства необходи­мо учитывать и соответственно располагать по оным и свои поступки. Впрочем, если он честен и благоразумен, то огор­чение его не будет продолжительно; оно скоро может быть устранено прямым дружеским объяснением. Он мало-по­малу научится доверять друзьям своим, и, наконец, увидев, может быть, со стороны их всегдашнее в обращении благо­родство и откровенность, оставит свою слабость.

Из всех таковых людей самые несчастные в обществе и наименее удовлетворимые те, которые всякую минуту ду­мают об отвращении и презрении к себе других людей. Итак, всеми силами надобно стараться избегать сих слабо­стей, мучительных для нас самих и несносных для других людей.

(7) .

Обращение с упрямыми людьми еще гораздо большим подвержено затруднениям, нежели с самыми щекотливыми. Впрочем, еще несколько можно с ними ладить, когда они благоразумны. - Тоща они, если только с самого начала оказывают им видимое снисхождение, сами внимают вну­шению своего разума, чувствуют свою несправедливость и утонченность нашего с ними обхождения и хотя бы на ко­роткое время становятся преклоннее. Но сколь мучительно для обращения, коща соединяется строптивость с глупо­стью! Здесь ни мало не помогают ни убеждения, ни снис­хождение. В этом случае по большей части не остается никаких более средств, кроме того, чтобы такому глупцу предоставить следовать слепо своей страсти; но между тем в собственных его понятиях, намерениях и предприятиях так запутать, чтобы он, будучи приведен в замешательство соб­ственною своею безрассудностью, сам пожелал нашей помо­щи. Приведя его в такое состояние, надобно оставить несколько времени в сем замешательстве; чрез то он неред­ко становится тише, покорнее и начинает чувствовать нуж­ду в помощи других. - Но если слабый строптивец каким-либо случаем хотя бы однажды оправдается перед нами или изобличит нас в каком-нибудь проступке, - в та­ком случае он всегда будет превозноситься перед нами и уже никогда не станет доверять нашей честности и нашему мнению, а сие самое есть весьма несносное для нас положе­ние. Но в обоих случаях первоначально ни мало не помога­ют нам никакие подробные убеждения, ибо сии люди чрез то самое только более ожесточаются. Если мы от них зави­сим, и они делают нам такие поручения, которые, как нам наперед уже известно, по прошествии некоторого времени, верно, и сами будут осуждать, - в таком случае не может быть благоразумнее, как без всякого противоречия повино­ваться по-видимому; но между тем или самое исполнение дела продлить до тех пор, пока они не образумятся, или ти­хонько исполнить оное по собственному усмотрению, что они, обыкновенно, в минуты, свободные от волнения стра­стей, одобряют, если только в таком случае притворимся, будто бы так и нс поняли их поручение, и не выставим меж­ду тем своей прозорливости.

Только в некоторых настоятельных или иных весьма важных случаях полезно и даже необходимо упрямству противополагать упрямство и вовсе не оказывать оному снисхождения. Но все действия, производимые сим средст­вом, будут безуспешны, если их употреблять слишком час­то и в маловажных случаях или там, где мы сами бываем несправедливы. Кто беспрестанно заводит ссоры, тот за­ставляет подозревать других, что справедливость редко бы­вает на его стороне, и потому благоразумие требует, чтобы таковое подозрение обратить на другого.

(8) .

Особенный характер, по большей части от упрямства происходящий, впрочем, нередко только одну странность, или нелюдимый нрав, или одну только дурную привычку имеющий своим источником, - есть сварливость. Бывают такие люди, которые все, по их мнению, знают лучше; все­му и нередко сами себе противоречат с тем только, чтобы иметь удовольствие спорить. - Другие ставят для себя чес­тью говорить парадоксы и утверждать предметы, о которых никакой благоразумный человек таким образом мыслить не может, в том только намерении, чтобы спорить. Наконец, есть еще люди - так называемые задоры (querelleurs), - ко­торые ищут случаев к личной ссоре в том намерении, чтобы только торжествовать над людьми робкими или такими, кои по крайней мере несколько их трусливее, или с тем, чтобы выказать ложную храбрость на глупом поединке, если они сколько-нибудь умеют владеть шпагою.

В обращении со всеми таковыми людьми советовал бы я соблюдать совершенную хладнокровность и ни в каком слу­чае не горячиться. - С людьми сварливыми надобно избе­гать всякого спора и тотчас прервать разговор свой, когда они по прихоти начинают противоречить. Вот единственное средство по крайней мере избавить себя от их споров и избе­жать бесполезного пустословия.

В обращении с людьми, любящими утверждать странные мнения (парадоксы), можно иногда из угождения сделать несколько противоречий их парадоксам или, еще лучше, несколько над ними пошутить. Но с людьми задорными должно поступать осторожнее. Если их общества миновать нельзя и, если невозможно холодным обращением от них отвязаться и избежать их грубости, то не остается лучшего средства, как отразить их с такою силой, чтобы они вторич­но нападать на нас вовсе не отважились. Объяви в ту же ми­нуту в прямых и твердых выражениях свое мнение и вовсе не смущайся хвастовскими их угрозами! О поединке думаю я также, как должен думать всякий благоразумный чело­век, т. е. что он есть действие неблагонравное и безрассуд­ное. - Хотя бы кто-нибудь, сообразно своему гражданскому состоянию, например, человек военный, принужденный подвергнуться общему предрассудку, должен был какую- либо обиду решить личным мщением; но и он в таком слу­чае не должен избирать сего средства, если только без малейшего со стороны своей к тому повода коварным обра­зом не был оскорблен. И тот был бы сугубо виноват, кто бы против сего задора употребил другое оружие, кроме презре­ния, или, если уже нападение будет нестерпимо, то иное оружие, кроме доброй трости, и после такового поединка весьма несправедливо было бы давать так называемое удов­летворение.

Но вообще в некоторых людях находится особенный дух противоречия. - Они всегда гоняются за тем, чего достиг­нуть не в состоянии; никогда не бывают довольны поступка­ми других людей; ропщут против всего того, что хотя и весьма хорошо, но не по их сделано вкусу. Известно, что та­ких людей очень часто можно вразумить или противопола­гая им именно то, в чем мы хотели одержать верх, или же стараясь заставить их обращаться к нашим понятиям.

(9).

Запальчивые люди оскорбляют иногда других без всяко­го намерения. Они не могут обуздать стремительного своего темперамента и потому в такие бурные минуты вовсе забы­вают себя даже в кругу любезнейших друзей своих, а по­том, слишком поздно уже, раскаиваются в своей безрассуд­ности. - Не нужно напоминать (если, впрочем, люди сии по другим каким-либо хорошим качествам заслуживают неко­торую пощаду, иначе их вовсе избегать должно), что благо­разумная уступчивость и мягкость суть единственные средства, которыми можно образумить запальчивого чело­века. Скажу только, что раздраженному противопоставлять флегматическую холодность бывает несноснее самого силь­нейшего противоречия. Он в таком случае считает себя пре­зираемым и чрез то самое еще более раздражается.

(Ю).

Если запальчивый оказывает какую-нибудь несправед­ливость из одной только опрометчивости и раздражается при малейшем только виде огорчения, но столь же скоро и раскаивается в своем проступке и прощает нанесенную ему обиду; то мстительный, напротив того, хранит во глубине своего сердца злобу до тех пор, пока не найдется случая дать ей свободное стремление. Он не забывает и не прощает обиды даже и тогда, когда просят его примирения; когда употребляют все средства, кроме уничижительных, для воз­вращения его благосклонности. Он мстит за зло ему причи­ненное вовсе не соразмерно великости и важности оного. За маловажную насмешку он платит действительным гонени­ем; за необдуманное, в торопливости сказанное словцо - ужасным мщением; за обиду, нанесенную без свидетелей - публичным удовлетворением; за оскорбление честолюбия - разрушением всего благосостояния. Мстительность его не ограничивается одною особой; она простирается на все се­мейство, на гражданское состояние и на самых друзей обид­чика. Нет ничего мучительнее, как жизнь с таким человеком; в таком случае я советую только беречься всяче­ски огорчать его и вместе с тем возбудить у него некоторую уважительную к себе робость, которая есть единственное средство к обузданию дурных людей.

(И).

Ленивые и флегматики требуют беспрестанного понуж­дения; и поелику почти всякий имеет какую-нибудь господ­ствующую страсть, то иногда удается пробуждать сии дремлющие творения, приведя в движение страсть сию.

Между ними есть и такие, которые по одной только не­решительности на целые годы откладывают самые мало­важные дела. Отвечать на письмо, написать расписку, рассчитаться с должником - это для них дело важное, требу- юшее чрезвычайных приготовлений. С ними надобно иног­да употребить действительную силу, и если удалось им преодолеть сие трудное дело, то они бывают обыкновенно за то благодарны, сколько сначала ни было им несносно наше принуждение.

(12).

Недоверчивые, подозревающие, ропотные и скрытные люди составляют такое общество, в котором благоразум­ный, прямодушный человек весьма мало находит приятно­сти обращения. Если должно взвешивать всякое словцо, выверять каждый шаг, чтобы им не подавать никакого пово­да к гнусному подозрению; если ни одна искра животворной радости, выходящая из глубины нашего сердца, не проница­ет грудь их; если они не разделяют с нами никакого удо­вольствия; если они приятные минуты, столь редко в нашей жизни встречающиеся, не только отравляют своим неуча­стием, но даже и в счастливом расположении нашего духа мрачностью своею исторгают нас из сладчайших мечтаний; если они не только не соответствуют нашему чистосерде­чию, но по недоверчивости своей представляют себе злодея в искреннейшем друге своем, обманщика и изменника в са­мом вернейшем слуге, - в таком случае не сделаться самому злобным и человеконенавистником есть поистине высокая степень честности. Если непринужденное и всегда честное поведение вовсе бесполезно к отвращению всякого в них со­мнения, тогда остается только не обращать никакого внима­ния на их подозрение и строптивость, но постоянно продолжать свой путь, показываемый благоразумием и со­вестью. Впрочем, такие люди достойны сожаления; они жи­вут в тягость себе и другим людям. По естеству своему они не всегда бывают злонамеренны. Нет! несчастное располо­жение духа, густая кровь, а иногда и самое действие судьбы по большей части бывает источником их болезни. В моло­дых летах сию болезнь сколько-нибудь уврачевать можно, если окружающие человека, зараженного ею, всегда обхо­дятся с ним благородно и чистосердечно, не заботясь о его мечтаниях и причудах, и тем, наконец, он уверится, что в свете есть еще честность и дружба. Напротив того, сие зло глубоко укореняется в летах преклонных, и для перенесе­ния его требуется терпение.

Наибольшего сожаления достойны те, в ком сия недовер­чивость возросла до нелюдимства. - Сочинитель драмы "Не­нависть к людям и раскаяние" (г-н Коцебу) говорит в ней: "Книгге забыл дать наставление для обращения с такими людьми". - Правда, я мало здесь сказал о сем предмете; но и нет возможности предложить всеобщие к тому правила, ибо в сих случаях необходимо нужно знать сколь можно подроб­нее источник сего зла.

(13) .

Завистливый, зложелательный, недоброхотный и ре­внивый характер должен бы, кажется, быть уделом одних только душ коварных и низких. Но, к сожалению, нередко к хорошим качествам многих людей примешиваются сии не­навистные свойства. - Такова слабость человеческой приро­ды! Честолюбие и тщеславие могут возбудить в нас чувство не желать другим того самого счастья, к которому мы иск­лючительно стремимся сами, например, богатства, блеска, славы, красоты, учености, власти, друга и пр. И коль это чувство рождает в нас некоторое негодование против той особы, которая, несмотря на наше к ней недоброжелатель­ство и зависть, достигает желанной цели, то мы не в состоя­нии сокрыть тайной радости, когда ненавидимой нами особе последует неудача, и само провидение как бы оправдывает враждебные наши чувства, особенно когда мы по слабости своей их обнаружили.

В тех местах, где будет говорено о зависти художников, ученых, ремесленников, о недоброжелательстве между вла­детельными особами, вельможами, богачами и вообще людьми большого света, о ревности супругов, друзей и лю­бовников, я скажу также много относящегося до сего пред­мета. Но повторять сие, мне кажется, было бы излишне. - Здесь скажу только, что для избежания всякой зависти над­лежало бы отречься от всякого хорошего качества и от всего того, что обыкновенно называют счастьем и плодами наших усилий. Впрочем, если бы должно было жить в кругу людей нсдоброхотных, то, желая избегать зависти и недоброжела­тельства, надлежало бы более скрывать, нежели обнаружи­вать свои отличия, познания, дарования; отказаться вовсе от всякого над ними превосходства; быть ограниченным в желаниях своих и домогательствах и сколько можно уме­рить круг своего действия.

Сия самая зависть в подобных случаях часто рождает ужаснейшую клевету, которой не избегнет и самый благо­роднейший человек. - Нельзя в точности определить, как всегда должно вести себя против клеветников. Часто благо­разумие и честность требуют скорейшего и подробнейшего объяснения самого дела. Нередко, напротив того, самое до­стоинство честного человека воспрещает входить в какие- либо объяснения. Чернь не перестанет издеваться над нами, если увидит, что мы принимаем клевету ее к сердцу, а вре­мя рано или поздно обнаруживает истину.

(14) .

Скупость есть самая гнусная и постыднейшая страсть. Едва ли можно вообразить себе такую подлость, к которой бы не был способен скряга. В то время, когда пробуждается в нем алчность к богатству, никакое чувство дружбы, со­страдания и приязни не проникает в грудь его, если оно не обещает ему обожаемого им идола: денег. - Скупой отказы­вает себе в самых даже невиннейших удовольствиях, если он не может насладиться ими даром. Во всяком человеке представляется ему хищник, а в нем самом объедала, живу­щий на счет его идола. Но в нынешние времена, когда рос­кошь достигла высочайшей степени; когда потребности и самого посредственного человека, живущего в большое све­те и обремененного семейством, столь велики; когда цена необходимых жизненных припасов ежедневно возрастает; когда сила денег сделалась столь решительной; когда бога­тый имеет столь значительный перевес перед бедным; нако­нец, когда с одной стороны обман и злоба, а с другой - недоверчивость и недоброжелательство распространяются на все состояния, и, следовательно, надежда на помощь ближнего своего сделалась столь сомнительна, - в сии вре­мена. кажется, несправедливо поступают, когда какого-ни­будь бережливого, осторожного человека называют тотчас скрягою, не рассмотрев окружающих его обстоятельств и побудительных причин его поведения.

Есть между скрягами люди и такие, которыми сверх ме­ры их сребролюбия овладевает еще какая-нибудь страсть. Они тогда копят, берегут, обманывают и отказываются от всего, кроме удовлетворения сих страстей, каковы есть об­жорство, честолюбие, тщеславие, любопытство, страсть к игре и сему подобное. - Я знал людей, кои за один луидор изменяли родному брату и другу и готовы были подверг­нуться всеобщему поруганию, но пожертвовать сто талеров для чувственного наслаждения почитали они благоразуми­ем. Другие же бывают столь нерасчетливы, что, как гово­рится, "дышат на полушку, а расточают рубли". Они любят деньги, но не умеют с ними обходиться. Чтобы возвратить суммы, исторгнутые у них плутами, обманщиками и льсте­цами жалеют они до сыта накормить слуг своих или бес­стыднейшим образом везде выменивают монеты, дабы тем получить хотя малейшую прибыль.

Наконец, есть еще и такие люди, которые во всем щед­ры, расточительны на деньги, но в мелочах достойны посме­яния своею чрезвычайною бережливостью.

Друзья мои в шутку нередко упрекали меня в скупости относительно к писчим материалам, и я признаюсь в сей слабости. Хотя я и не богат, однако же, менее бы мне стоило расстаться с полу-гульденом, нежели с листком голланд­ской бумаги, хотя за двенадцать грошей можно купить це­лых десять листов самой лучшей бумаги.

Я знал богатых и щедрых даже людей, кои не в состоя­нии были противиться искушению похищать где бы то ни было какие-нибудь мелочи, кажущиеся им важными.

Общее правило для обращения с людьми скупыми и для приобретения их благосклонности подходящее, кажется то, что вообще должно избегать самых малейших от них требо­ваний. Но как не всегда сего избегнуть можно, то, кажется, всего лучше благоразумно испытывать, к какому роду ску­пых принадлежит тот человек, с которым мы имеем дело, дабы по сему самому располагать и свои поступки.

Об обращении с расточителями скажу только, что бла­горазумный человек никогда не станет подражать их при­меру в безрассудных издержках; равно как и то, что честный человек никогда не захочет искать каких-нибудь выгод для себя или других в безрассудной их щедрости.

(15) .

Теперь скажем несколько слов о поступках в отношении к неблагодарным. Я во многих местах уже упоминал, что в этом мире, даже в самых невинных и благоразумных по­ступках, не должно полагаться ни на успех, ни на благодар­ность людей. Мне кажется, этого правила никогда не долж­но терять из виду, если не хотим быть скупы на свои услуги, возненавидеть своих ближних и роптать на провидение и судьбу свою. - Вовсе надлежало бы отрешиться от всякого человеческого чувствования, если бы для нас не было при­скорбно видеть, что те самые люди, которым мы служили ревностно и бескорыстно, помогали в нужде, которым мы себя совершенно посвятили и может быть собою им пожерт­вовали; что эти люди нас оставляют, коль скоро они не име­ют в нас нужды, или изменяют нам, оскорбляют и даже преследуют нас, если только чрез то самое надеются приоб­рести временные выгоды или благосклонность сильных вра­гов наших. Однако же это не должно устрашать благоразумного человековеда и истинного друга добродете­ли поступать всегда великодушно. Основываясь на том, что сказано о сем предмете в главе X второй части и в 5-м отде­лении главы II третьей части сей книги, я только здесь на­поминаю, что: "всякое доброе дело само себе служит наградою". И действительно! благородный человек может найти новый источник удовольствия даже в неблагодарно­сти человеческой: удовольствие в сознании, что он дейст­вовал бескорыстно, единственно из любви к добродетели; если только он в оказании своих благодеяний не имеет в ви­ду благодарности. Он пожалеет о развратности тех, кои за­бывают своих благотворителей; но не перестанет благодетельствовать тем людям, для коих помощь его тем нужнее, чем они слабее, чем менее находят счастья в самих себе, в собственном сердце.

Итак, не жалуйся на неблагодарность людей за оказан­ные им услуги; не упрекай их в том, не переставай быть ве­ликодушным! - Не отказывай им в своем пособии, если они опять к тебе обратятся! Может быть они, наконец, образу­мятся, почувствуют всю цену, все превосходство твоего по­ступка и чрез то самое исправятся. Если же нет, то представляй себе, что всякий порок служит сам себе наказа­нием, что собственное сердце злодея и неминуемое следст­вие его подлости будут твоими мстителями. - Ах! сколько бы я мог написать о неблагодарности людей, если бы из снисхождения к тем, которые неоднократно огорчали меня с сен стороны, не захотел я лучше умолчать о многообраз­ных. печальных опытах моих в этом роде!

Для иных людей вовсе невозможно идти прямым путем в каком-нибудь деле. Ухищрения, увертки и пронырства вмешиваются во все их предприятия, хотя они от природы совсем незлонамеренны. Несчастное расположение духа и влияние образа жизни и судьбы могут образовать сей харак­тер. Так, например, человек весьма недоверчивый будет скрывать самые справедливые свои поступки, притворство­вать, утаивая истинную цель свою. Человек неоснователь­ной деятельности или слишком стремительный, хитрый, предприимчивый, находящийся в таком положении, в кото­ром ему кажется все слишком обыкновенным и где не имеет он слу чаев раскрыть свои способности, - такой человек го­тов пуститься на все ухищрения, чтобы только расширить круг своей деятельности или сделаться в глазах своих более значительным. В таком случае он не всегда может быть раз­борчивым в выборе средств. Весьма тщеславный человек бу­дет поступать в некоторых случаях скрытно, дабы не обнаружить своей слабости. Для человека, жившего долгое время при дворе и всегда вокруг себя видевшего одно только притворство, происки, пронырства и противоборства; не привыкшего и самой малости получать прямою дорогой, - прямой и вовсе никаких изгибов не имеющий путь жизни покажется ему слишком однообразным. Он самые маловаж­ные в жизни своей поступки станет располагать таким обра­зом, чтобы не примечали его цели, и будет даьать сомнительный вид своим даже невинным действиям. - Адво­кат, всегда занимавшийся ухищрениями крючкотворства, душевную для себя пищу находит в лукавстве и каверзах. Кто напичкан романами и другими фантастическими греза­ми, или кто в сладострастной и праздной жизни, либо в дур­ных обществах потерял чувство простоты, естественности и истины, - тот никак не может прожить без интриг. И по се­му-то многие не столь охотно домогаются того, чего бы мог­ли достичь прямым путем, сколько того, что надеются получить, продолжая путь свой скрытными изгибами. На­конец, и самого благороднейшего, откровеннейшего челове­ка, особенно в молодых его летах, можно побудить к ухищрениям, если непрестанно выказывать к нему недовер­чивость, или если обходиться с ним строго и столь от себя

отдалять его, что он никакого не может иметь к нам дове­рия.

Какие бы ни были причины, побудившие человека при­выкнуть к пронырствам и уверткам, но всегда, однако же, наилучшим средством обращаться с таковыми людьми мож­но считать следующее:

Надобно всегда самому себя вести столь откровенно и непритворно и показывать себя перед ними в словах и делах столь решительным врагом всяких интриг, притворства и столь пламенным ревнителем добродетели и справедливо­сти. чтобы они по крайней мере почувствовали, сколько бы потеряли в глазах наших, если бы они обнаружили перед нами свои уловки. Надобно, пока они еще не успели нас провести, оказывать им неограниченное доверие и пред­ставлять себе, как будто бы мы не считали возможным быть ими обманутыми. - Если тогда они дорожат нашим уваже­нием. то начнут избегать первого для нас неприятного по­ступка. Должно показывать себя столь снисходительным к маловажным слабостям и столь готовым извинять неумыш­ленные поступки, чтобы люди не почли нужным скрываться от нас, как строгих судей их деяний.

Никогда не должно слишком строго за ними присматри­вать, разведывать о них и не дозволять себе никакой скрыт­ности. Но если мы имеем право и притом нужду узнать подробнее то, что нам кажется темным, то должно об осно­вании самой вещи расспрашивать прямым и твердым тоном, сопровождаемым проницательным взглядом. Если они на­чнут запинаться и как-нибудь увертываться, то надлежит или вовсе прервать речь, чтобы тем самым дать им почувст­вовать. что мы из снисхождения к ним не хотим их изобли­чить в обмане, но после сего оказывать им гораздо большую холодность, - или советовать им дружеским, но важным то­ном поступать сообразнее нашему достоинству. Но если они нас однажды обманули, то сего не должно оставлять без внимания. Надобно на этом первом ложном шагу показать свое огорчение и не так скоро прощать его. Если же и в та­ком случае все останется тщетным, и они будут продолжать свои против нас пронырства и козни, - то наказывать их презрением и недоверием ко всему тому, что они говорят и делают, до толе, пока они исправятся. Но редко тот, кто уже привык к пронырствам, возвращался на путь истины.

Все здесь сказанное можно также применить и к обраще­нию со лгунами.

(17) .

Но те, которых в общежитии называют вертопрахами и хвастунами, составляют совсем другой род людей. - Они, собственно, нс имеют намерения обманывать кого-нибудь; но чтобы себя выказать с лучшей стороны, чтобы обратить на себя внимание других, чтобы заставить их думать о себе столь же высоко, как они сами думают; чтобы возбудить их внимание рассказами каких-нибудь чудесных происшест­вий, или чтобы почесться приятным и занимательным собе­седником, - для сего выдумывают они небылицы или действительно случившееся представляют в приукрашен­ном виде. И если они однажды приобрели способность в ущерб истине украшать какое-либо происшествие, картину или мнение, то нередко и сами начинают верить собствен­ному своему легкомыслию, смотреть на все предметы в уве­личительное стекло и в таком исполинском виде представлять их на бумаге.

Слушать рассказы и описания таких хвастунов бывает иногда забавно и, если мы уже ознакомились с их фигураль­ным языком, то легко можем знать, что должно в разгово­рах их принимать за истину. Впрочем, если таковая уборка простирается слишком далеко, то в этом случае без всякого вреда можно разными вопросами о подробностях дела столь запутать рассказчика, что он, не будучи в состоянии выпу­таться из расставленных ему сетей, принужден будет крас­неть. Или всякую таковую ложь представлять в смешном виде и тем самым дать ему заметить, что мы не так еще глу­пы, чтобы ему поверить; или в то самое время, когда он на­чинает говорить, вдруг прервать разговор и вовсе не обращать внимания на его слова. В таком случае, особенно когда он подвергается сему почаще и притом от людей бла­горазумных, он обыкновенно становится осторожнее.

(18) .

Бесстыдных тунеядцев, объедал, льстецов и людей на­вязчивых, я советую, сколь можно, удаляться, не иметь с ними сообщества и вежливым, но всегда холодным и важ­ным обхождением дать им почувствовать, что их общество и дружеское обращение нам противны. - Один из моих зна-

комцев рассказывал мне однажды, что находясь в Голлан­дии, он нашел над дверьми кабинета одного благоразумней­шего человека следующую надпись: "Весьма несносно для человека, имеющего известные занятия, быть задушенным толпою людей досужих". - Выдумка не худая! Тех людей, которые любят у нас пировать, весьма легко можно удалить от себя ничем их не угощая; но со льстецами, особенно утонченными, должно для собственной своей нравственно­сти обращаться осторожнее. Они развращают нас совершен­но, когда мы преклоняем ухо свое к Сиренским их песням. Тогда уже мы требуем, чтобы непрестанно нам льстили, и благодетельный глас истины для нас не слишком приятен. Мы избегаем даже верных и лучших друзей, которые хотят пробудить в нас внимание к проступкам нашим.

Чтобы не впасть в сие ужасное положение, для сего дол­жно вооружить себя равнодушием против опасных оболь­щений ласкательства. - Льстеца надобно столько же избегать, как злого духа. Но это не так легко, как обыкно­венно думают. Есть некоторые виды ласкательства, дейст­вия которого с первого взгляда представляют совершенно противное. Хитрый льстец, уже узнавший однажды слабую твою сторону, сей, говорю, льстец, если считает тебя слиш­ком благоразумным, чтобы попасть в расставленные им се­ти сего рода, не всегда отдаст тебе справедливость. Он даже станет порицать тебя, он скажет тебе: "что для него непо­нятно, каким образом столь благородный, умный человек, каков ты, мог на несколько минут забыться; он думал, что это возможно только для обыкновенных и подобных ему лю­дей". Он станет в сочинении твоем порицать погрешности, которые для тебя первоначально должны показаться весьма малозначащими, и все это потому только, чтобы тем бес­стыднее хвалить те места, о которых он знает, что они тебе нравятся. - "Жаль, - скажет он, - что ваша Симфония, - я нс льщу вам, мое мнение чистосердечно, - жаль, что ваша пре­восходная Симфония, которая во всяком отношении может почесться творением классическим, так трудно разыгрыва­ется. - Где найти таких виртуозов, которые были бы достой­ны разыграть что-нибудь подобное? И это есть существенная погрешность, которую вы, - извините мою от­кровенность, - должны избегать". Он будет находить в тебе недостатки и с притворным рвением начнет витийствовать ппотив оных; недостатки и слабости, которые льстят твоему тщеславию. Он назовет тебя мизантропом, если уединен­ною жизнью своею ты желаешь обращать внимание. Он ста­нет тебя упрекать твоею пронырливостью, если для тебя приятно считаться хитрым царедворцем. Таким образом он покажется в глазах твоих и других недальновидных людей беспристрастным и правдолюбивым. Вот до какой степени ослепляют льстецы слабых людей, скрывая свою гнусность под видом преданности и дружеской откровенности! Весьма часто, особенно при дворах, встречал я таких людей, кото­рые под личиною чистосердечия славились правдолюбием перед Царями, но, напротив того, были самые гнусные по- блажники.

(19) .

Теперь я буду говорить о том, каким образом вообще ве­сти себя против действительных бездельников, хотя я пола­гаю, что (исключая грех наследственный) никто не родится совершенно дурным, но делается таковым по недостаточно­му воспитанию, чрез потворство страстям своим. Сама судь­ба и различные отношения в его жизни столько могут развратить его, что едва ли останутся какие-нибудь следы от всех его естественных добрых задатков. Но здесь не место изыскивать, отчего кто-нибудь сделался бездельником; но только рассуждается о том, как должно с ним поступать. При сем случае я отсылаю читателя к статье, где говорится об обращении с врагами и о поступках в отношении павших и проступившихся; а здесь приведу только следующие заме­чания:

Само собою разумеется, что всеми мерами должно избе­гать обращения с дурными людьми, если мы только сами до­рожим собственным спокойствием и нравственным совершенством. Если человек твердых правил, собственно, и не развратится от их сообщества, то по крайней мере он привыкает мало-по-малу к такому зрелищу и теряет отвра­щение к тому, что неблагородно; отвращение, которого не­редко самого по себе одного бывает достаточно для предостережения нас от важных проступков в минуты иску­шения. Но, к сожалению, часто обстоятельства заставляют нас жить среди бездельников и иметь с ними дело! И тогда- то надобно стараться не терять из виду известных правил предосторожности.

Не думай, чтобы отличные достоинства твои со стороны ума и сердца сами по себе охраняли тебя от беспокойства дурных людей, и чтобы они доставили тебе совместную с ними жизнь мирную и спокойную! Между бездельниками и глупцами существует вечный союз против всех благоразум­ных и добродетельных людей; союз столь странный, что между всеми прочими людьми они легко узнают друг друга и охотно во всем помогают, как бы они по другим обстоя­тельствам разлучены нс были, коль скоро дело идет о пре­следовании и подавлении истинного достоинства. В таком случае вовсе бесполезна всякая предосторожность. Тогда не помогут тебе не невинность твоя, ни прямодушие, ни самое снисхождение и умеренность; тогда вовсе бесполезно скры­вать свои хорошие качества, а лучше казаться посредствен­ным. Никто столь легко не замечает в тебе добра, как тот, кто его не имеет. Никто внутренне не отдает столько спра­ведливости заслугам, как бездельник; но он трепещет при виде их и действует против них всеми силами. Сие тесное братство беспрестанно станет над тобою трунить, нападать на твою репутацию; то обоюдно, то худо о тебе говорить, и самые невинные слова твои и действия толковать в худую сторону. Но ты все этим не огорчайся! и хотя бы на время действительно угнетен был сими бездельниками, однако че­стность и основательность твоих поступков, наконец, увен­чана будет победой, и злодей при другом каком-либо случае сам попадет в яму, для тебя им уготовленную.

Сверх того бездельники до тех только пор находятся в согласии между собою, пока дело не доходит еще до твердо­го постоянства, пока они могут действовать во мраке скрыт­ности. Но стоит пролить свет, и они рассыпаются. - И если дойдет до раздела добычи, то они, начав друг с другом спо­рить, между тем оставят тебя при всей твоей собственности в покое. Итак, продолжай прямой путь твой, ни мало не ук­лоняясь от оного! Не вступай на скрытную дорогу с тем, чтобы открыть подобную оной; не прибегай к проискам для разрушения пронырств других людей! Никогда не вступай в заговоры с бездельником против бездельника. Поступай ве­ликодушно! Неблагородные поступки и излишняя недовер­чивость могут сделать бездельником такого человека, который в предприятии своем достиг уже половины пути; напротив того, великодушие нередко может по крайней ме­ре на время исправить негодяя, не совсем еще ожесточенно­го, и пробудить глас его совести. Но он должен почувство­вать, что ты таким образом ведешь себя из одного только ве­ликодушия, а не из робости. Он должен почувствовать, что если дело дойдет до крайности, что если воспламенится справедливый гнев неустрашимого честного человека, то отважный, добродетельный мудрец в низком состоянии го­раздо сильнее, нежели какой-нибудь бездельник в пурпуре; что великодушие, добродетель, благоразумие и мужество в совокупности гораздо сильнее, нежели наемное войско, предводительствуемое каким-нибудь негодяем. - Чего мо­жет бояться тот, кому терять ничего не остается, кроме то­го, чего никакой смертный лишить его не в состоянии, и что значит в минуту отчаянного возмущения робкий Султан, неправедный Деспот, имеющий непримиримого врага в са­мом себе, непрестанно с ним сражающегося, - в сравнении с последним из его подданных, коему непорочное сердце, здравый рассудок, неустрашимость и сильные мышцы есть важнейшие союзники?

Вовсе невозможно сделаться любимым в глазах некото­рых людей и в таком случае не бесполезно вести себя так, чтобы они по крайней мере нас боялись.

Есть люди, старающиеся побудить нас к откровенности, к некоторой доверительности с тем, чтобы впоследствии иметь в руках своих против нас оружие, дабы они могли стращать нас, когда мы не хотим поблажать их воле. Благо­разумие требует в сем случае быть осторожным.

Подари чем-нибудь того, от кого ты опасаешься быть об- краденным, если, по мнению твоему, великодушие еще мо­жет произвести в нем какое-нибудь впечатление! Ободряй и показывай явные знаки уважения к тем людям, в которых приметна малейшая склонность к добру! Не лишай их дове­рия без нужды! Многие на словах весьма много оказывают хорошего, но на деле хитрецы или люди неосновательные, легкомысленные и пристрастные. Без побудительных при­чин не должно обнаруживать их недостатков. Они много производят хорошего своими словами, чего бы совсем не бы­ло, если бы приводили их в подозрение. Им надобно бы по­зволить ездить повсюду для споспешествования хорошим намерениям. Но они должны бы как можно скорее остав­лять всякое место, чтобы не изменить себе самим и воспре­пятствовать действию своих правил собственным примером.

Слишком скромных и застенчивых, впрочем, добрых людей, надобно стараться ободрять и внушать им большее доверие к самим себе. Сколь презрительны нескромность и самохвальство, столь же мало приличествует мужчине из­лишняя застенчивость. Благородный человек должен чувст­вовать свое достоинство и столь же мало быть несправедливым к самому себе, как и к другим людям. Но чрезмерная похвала и слишком выказываемое отличие ос­корбляют человека скромного. Он должен узнавать твое к нему уважение не столько из слов, сколько из беспритвор- ных и искренних твоих поступков.

(21).

Естественно, что неосторожным и болтливым людям никакой тайны вверять не должно. Желательно бы было, чтобы вообще никакой тайны не находилось в свете, чтобы всякий мог действовать открыто и искренне и все сердечные движения выставлял на вид всякому человеку; желательно бы было, чтобы всякий думал и говорил о том только, о чем может думать и говорить явно. Но так как сие - особенно для людей занятых общественными должностями или обя­занных иногда хранить чужие тайны, - вовсе невозможно, то по крайней мере должно соблюдать возможнейшую осто­рожность в сообщении оных.

Есть люди, которые никак не могут молчать о каком-ли­бо деле. Часто по лицу их уже угадать можно, что у них есть какая-нибудь новость; они томятся до тех пор, пока не сообщат ее другому себе подобному болтуну. Другие хотя бы и желали хранить молчание, но не имеют искусства не разглашать вверенной им тайны намеками, взглядами, либо каким-нибудь другим образом, или не имеют твердости вы­держать допытливости со стороны других людей, или же слишком много доверяют честности и молчаливости тех, ко­торым себя вверяют. Перед всеми таковыми надобно быть скрытным.

Иногда и небесполезно бывает людей болтливых при первом же случае, когда они что-нибудь о нас разгласили, ввести в такой страх, чтобы они и заочно не смели отзы­ваться о нас в какую бы то ни было сторону. Известные, соб­ственно так называемые вестники, которых довольно

находится почти в каждом городе, могут быть полезны тог­да, когда кому захочется разгласить какую-либо небылицу в публике. Но в таком случае непременно надобно просить их о молчаливости, иначе они может быть и не сочтут сего достойным разглашения.

С допытливыми и любопытными людьми можно, смот­ря по обстоятельствам, обращаться важно или забавно. В первом случае, когда мы заметим, что они сколько-нибудь вмешиваются в наши дела, за нами присматривают, подслу­шивают, допытываются наших поступков или стараются выведать даже наши намерения и предприятия, должно изъясниться с ними на словах или письменно или на самом деле дать им такой отпор, чтобы они впредь не захотели коснуться нас и стороною. Если же хотим над ними пошу­тить, то непрестанно надобно занимать их любопытство, чтобы они, развлекаясь мелочами, не обращали внимания на те предметы, которые мы стараемся от них скрывать.

Рассеянные и забывчивые люди вовсе не способны к де­лам, требующим известной точности. Молодых людей еще можно исправить от сей погрешности и довести до того, что­бы они нс развлекались мыслями. Люди, которые бывают забывчивы по чрезвычайной только живости темперамента, со временем, становясь старее, хладнокровнее и скромнее, от сей слабости избавляются. Другие же показывают один только вид рассеянности, думая тем почесться важным или ученым. О подобных глупостях надобно только сожалеть и остерегаться таковую рассеянность почесть пристойной. Сюда можно отнести и тех, которые притворяются больны­ми с тем, чтобы возбудить к себе сочувствие. Но у кого па­мять действительно слаба и долговременными упражнениями укрепить ее не может, тому советую запи­сывать все то, что он хочет помнить, и еженедельно пере­сматривать свою записку; ибо, действительно, нет ничего досаднее, как если кто обещает нам что-нибудь для нас ну жное, и мы с надежностью полагаемся на его слова, но он совершенно забывает, о чем было говорсно.

Впрочем, людям слишком рассеянным не должно слиш­ком вменять, когда они иногда без всякого намерения быва­ют к нам невнимательны, не оказывают нам вежливости или не слишком соблюдают приличие в общественном или дружеском обращении.

Есть еще люди, так называемые своеобычные (difficiles). - Они не злонамеренны, не всегда задорны и брюзгливы; од­нако же не всегда легко бывает на них угодить. Они, напри­мер, привыкли к педантическому порядку, коего правила установили сами и не всякому так известны, как им. Неред­ко хмурятся они даже на то, если в комнатах их стул стоит не так, как бы им хотелось. Впрочем, если это происходит от истинной любви к порядку, то сего не осуждаю. Или они привсрженны к таким предрассудкам, которым подверг­нуться должен и тот, кто в глазах их желает иметь хоть ка­кую-нибудь цену; например, в одежде, в манере говорить громко или тихо, писать мелко или крупно, и пр. Правду сказать, подобные мелочи не должны занимать человека благоразумного; между тем бывают люди, которые при всей основательности и правильности их в суждении о других предметах в сем случае погрешают, и благосклонность коих может быть для нас важна.

В этом последнем случае я советовал бы, если дело идет о вешах маловажных и не слишком большого внимания тре­бующих, стараться им всегда угождать. Но других, с кото­рыми мы мало имеем связи, и которые, впрочем, добрые люди, должно оставить в покое и не забывать, что всякий из нас подвержен слабостям, к которым надобно снисходить дружески.

Люди, ищущие чего-нибудь в том, чтобы поведением своим в предметах несущественных отличиться от других, - такие люди обыкновенно называются чудаками. Они восхи­щаются тем, если примечательно их поведение. В обраще­нии с таковыми благоразумный человек должен обращать внимание на то, не предосудительно ли их упрямство, и за­служивают ли они в каком-либо отношении снисхождение, чтобы по сему самому действовать сообразно с разумом и снисхождением.

Наконец, что касается до людей причудливых, т. е. та­ких, для которых вожделеннейший гость сегодня становится завтра несносным, - то я советовал бы, предполагая, что сии причуды не имеют основания в тайных страданиях (иначе они достойны нашего сожаления), притвориться, как будто мы совсем не обращаем внимания на эти причуды, и всегда обходиться с ними равно осторожно.

Глупых людей, чувствующих свои слабости, но руковод­ствующихся советами людей благоразумных, и которые по врожденному своему тихому, кроткому характеру более склонны к добру, нежели ко злу, пренебрегать не должно. Не все люди могут иметь равно высокие дарования, иначе свет был бы позорищем весьма дурных опытов. Для избежа­ния между всеми вражды необходима подчиненность. Прав­да, известная высшая степень добродетели, для которой нужна сила, бодрость, постоянство или тонкий рассудок, не совместима со слабостью духа; но это сюда не относится. Ес­ли только вообще доброе исполняется, и глупые люди слу­жат орудием добра, то они гораздо полезнее самых плодовитых гениев и пламенных умов при всем их беспре­станном противоречивом действии и стремлении.

Но несносным, напротив того, бывает положение, когда случится иметь дело с глупцом, почитающим себя Гением; с тщеславным, упрямым, недоверчивым невеждой; с избало­ванным, изнеженным, но знаменитой породы истуканом, который готовится управлять землями и народами и отвер­гает всякий благоразумный совет. Однако же я не премину в сей книге при разных случаях упомянуть, каким образом надлежит обращаться с людьми сего рода.

Есть особенного рода люди - добродушные, но слабые и грубые, - которых даже и в самом нежном возрасте нельзя сделать утонченнее. Они не понимают языка иронии. Если он уже слишком утончен, то приемлют его в буквальном смысле. Тон важный или их огорчает, или равным образом бывает недейственен. Дружеские, искренние убеждения не производят над ними вовсе никакого действия.

Но часто поступают весьма несправедливо, почитая сла­быми, глупыми, нечувствительными или невеждами таких людей, кои на самом деле не таковы. Не всякий имеет дар объяснять свои мысли и чувствования, а еще менее таким образом, как бы нам хотелось. Надобно судить о нем по его деяниям, обращая однако же внимание на его положение и на то, имел ли он или не имел случаев отличиться. Весьма редко рассуждают о том, что уже тот человек достоин большего уважения, который не сделал никакого зла в мире сем, и что совокупность сего отрицательного добра к благо­состоянию целого иногда способствует гораздо более, неже-

ли вся жизнь деятельного человека, у которого сильные страсти находятся в беспрестанном противоборстве с вели­кими, благородными намерениями. К тому же ученость, об­разование и здравый рассудок суть вещи весьма различные. Между людьми известного воспитания и образования нахо­дится столь много обыкновений, и мы весьма легко смеши­ваем те правила, кои основаны на сих соглашениях с неизменными внушениями чистого благоразумия. Мы уже привыкли располагать мысли наши по оному определенно­му размеру или, лучше сказать, мы уже привыкли повто­рять слова, обоюдную значимость коих мы с трудом могли бы объяснить самому грубому дикарю, и потому-то считаем глупцом того, которой сего затверженного ученого вздора вовсе не понимает и говорит так, как привык. Сколько раз суждения о художественных произведениях простого, вовсе необразованного народа; суждения, которые для так назы­ваемого знатока показались бы отвратительными, - сколько раз, говорю, сии суждения исторгали меня из ложной, вы­нужденной мечты и пробуждали во мне чувство к подлин­ной, истинной природе! Сколько раз, находясь в театре, выжидал я наперед здравого суждения от райка; выжидал, какое впечатление произведет такая-то сцена в простом на­роде, который мы называем чернью. Сколько раз выжидал я, всеобщее ли молчание или громкий смех произведет тро­гательное явление, чтобы решить, верно ли автор или актер изображает природу или слишком далеко от нее уклоняет­ся! На меня действует обольщение (illusion), ибо я возрос в мечтательном мире; но они живут и дышат сообразно вну­шениям истины. Велик тот художник, который игрою своей фантазии или произведением своим, списанным с природы, может привести в забвение и самых необразованных людей. Но велик и тот человек, который чувство простой истины не погружает в бездну посторонних понятий, предрассудков и обыкновений. Впрочем, сколь редко встречаются вместе ис­кусство с чувством истины, образованность с простотою! - Итак, не станем презирать того, кто пользуется лучшею стороной за счет худшей; не станем его просвещать, но луч­ше будем у него учиться.

С добродушными, но слабыми людьми надобно обра­щаться сколько можно лучше и стараться окружить их бла­городными друзьями, кои бы им не только не были вредны, но и руководствовали к делам достойным доброжелателъно- го их сердца. Есть такие люди, которые не могут ни в чем, по крайней мере словесно, отказывать другим. Чтобы не со­чли их недоброхотными, они обещают гораздо более, неже­ли сколько выполнить в состоянии; более дают, больший для других труд на себя принимают, нежели бы сколько по­требовала от них сама справедливость. Другие столь легко­верны, что всякому доверяют, всякому поручают себя и собою жертвуют; всякого считают своим другом, кто только по наружности кажется честным и доброжелательным. Иные бывают не в состоянии о чем-нибудь просить других, хотя бы они в свете никогда не получали того, на что имеют самые справедливые требования. Я не стану здесь говорить о том, сколько терпят сии слабые люди. Не стану говорить, до какой крайности доводят добросердечие и услужливость первых, и чего бесстыдство [других, пользующихся люд­ской слабостью 1 лишает последних, потому что они не име­ют смелости им сопротивляться. Не должно пользоваться слабостью человеческой! Не надобно получать обманом ка­кой-либо выгоды, подарка или какого-нибудь пособия, ко­торого по правилам строжайшей справедливости нельзя от них требовать, не причинив им какого-нибудь беспокойст­ва. Надобно стараться удерживать от того и других. Обод­ряй робкого', старайся о нем, защищай его, когда робость препятствует ему быть собственным своим защитником.

Есть люди, душевно привязанные к каким-нибудь люби­мым своим слабостям. Если сии слабости суть какие-либо барские прихоти, каковы звериная охота, лошади, собаки, птицы, музыка, танцы, живопись, или страсть, например, собирать естественные редкости, бабочек, печатки, пробки, и пр., либо охота к строениям, садоводству, склонность к воспитанию детей, страсть к покровителъствованию, физи­ческим опытам, либо какая-нибудь другая невинная склон­ность, то и все мысли их сосредоточиваются в сем пункте. Они ни о чем не говорят так охотно, как о любимых ими предметах, всякий разговор всегда обращают к оному. Они тогда забывают то, что человеку, коего они имеют пред гла­зами, вовсе неизвестен сей предмет их; однако же, напротив того, и не требуют, чтобы он говорил о том с большим по­знанием, если только он имеет терпение их слушать, если только рассматривает со вниманием и удивляется тому, что они ему показывают как величайшую редкость, и видом своим во всем том принимает участие. Кто же был бы столь жестокосерден, чтобы не захотел оказать сего малого удо­вольствия человеку, который, впрочем, добросердечен и благоразумен? Преимущественно советую я обращать вни­мание на пристрастия, - разумеется невинные, - тех вель­мож, коих благосклонность нам необходима.

(24) .

С забавными и развязными людьми, воодушевленными чистою веселостью, обращаться весьма легко и приятно. - Я говорю, они должны быть воодушевлены чистою весело­стью. Забавность должна вырываться из глубины сердца, не должна быть вынужденная и не должна переродиться в не­лепое шутовство или страсть к острословию. Кто еще в со­стоянии смеяться от чистого сердца и предаваться волнениям живейшей радости, - тот не совсем злобный че­ловек. Лукавство и злоба делают людей рассеянными, за­думчивыми, скрытными; но человек смеющийся никогда нс может быть опасен. Впрочем, из сего не следует, чтобы вся­кий, кто только имеет не веселый нрав, скрывал в себе по сему самому нечто злонамеренное. Расположение духа за­висит от темперамента, здравия, внутренних и внешних от­ношений. Но истинно веселый нрав обыкновенно бывает заразителен; а сия зараза несет в себе нечто благотворное. Мне кажется, забавы при многих заботах и мучениях сего света составляют истинное душевное счастье, и потому со­ветую всякому стараться о веселости и в неделю по крайней мере посвящать несколько часов позволенным удовольстви­ям.

Но излишне веселое расположение и слишком вольная острота весьма легко может переродиться в сатиру. Что мо­жет доставить нам обильнейшую материю для смеха, как не бесчисленное множество глупостей человеческих? И сии глупости тем живее представляются глазам нашим тогда, когда мы представляем себе мысленно оригиналов оных. Но, осмеивая глупость, мы необходимо должны смеяться и над глупцами, и в таком случае смех сей может иметь жес­токие, гибельные следствия. Далее, если насмешки наши одобряются, то мы всегда стараемся изощрять свое остро­умие и собственным примером заставляем других, может быть не имеющих материй к веселым разговорам, гораздо большее обращать внимание на недостатки своих ближних. Что из сего могут произойти неприятные последствия, то это само собою разумеется, некоторые же [последствия] упомянуты мною в главе первой сей книги. И потому я счи­таю долгом соблюдать осторожность в обращении с людьми насмешливыми. Не потому, что надобно самому бояться ос­трого их языка или пера (ибо сие бы действительно показы­вало высочайшую степень внутреннего сознания собственных недостатков), но потому, чтобы не сделаться ругателем самому, чтобы тем не повредить себе и другим людям и не лишаться снисходительности. Итак, не надобно насмешникам оказывать слишком явного одобрения, не на­добно приучать их шутить насчет других и смеяться с ними, когда они кого-нибудь ругают или поносят.

Я говорю, вовсе нет причины бояться насмешников. Ибо если они люди благоразумные, то осмеивая самые глупости, пощадят характер честного человека; но если они злонаме­ренные насмешники, то гораздо более будут вредить себе, нежели другим. Такой насмешник на человека истинных достоинств по крайней мере вторично нападать не отважит­ся.

(25) .

Пьяниц, грубых сластолюбцев и всех других порочных людей должно избегать по справедливости и обращения с ними также избегать всеми мерами. Если же сие невозмож­но, то не нужно и напоминать, что всячески остерегаться надобно того, чтобы в сообществе их не сделаться самому порочным. - Но сего не достаточно. На все порочные дея­ния, даже прелестными красками прикрытые, не должно смотреть равнодушно, и где благоразумие дозволяет, пока­зывать явное к оным омерзение и не принимать одобритель­ного участия в отвратительных их разговорах. В большом свете так называемые agreables debauches* играют по боль­шей части блистательную роль. Во многих обществах, осо­бенно между мужчинами, разговор часто перерождается в срамные шутки, двусмысленности, коими распаляется вооб­ражение молодых людей, наполняется сладострастными картинами, и таким образом распространяется разврат. К сей всеобщей порче нравов, к подавлению и, может быть, совершенному презрению целомудрия, трезвости, воздер­жания и стыдливости, благонравный человек ни коим обра­зом содействовать не должен. Он обязан, напротив того, дать заметить свое негодование, не взирая ни на какое ли-

•распутники с приятными манерами (фр.) цо, и, если не в состоянии исправить порочных людей дру­жеским увещанием и обращением их деятельности на пред­меты достойнейшие, - то он обязан по крайней мере показать, что не потерял еще чувства к непорочности и до­бродетели, и что в присутствии его должна быть уважаема невинность.

(26) .

Энтузиасты, слишком напряженные и напыщенные люди, романтики и высокопарные умы заслуживают осо­бенную главу. Они живут и дышат в царстве фантазий, как рыба в воде, и суть явные враги холодного рассудка. Модное чтение, романы, театры, тайные общества, поверхностное образование в науках и праздность располагают к сему большую часть нынешней молодежи, однако же встречают­ся и седовласые сумасброды. Они беспрестанно стремятся к чему-нибудь чрезвычайному и сверхестественному; прези­рают добро, пред глазами их находящееся, ради призраков, мелькающих в их воображении; жертвуют необходимым и полезным ради воображаемого наслаждения; остаются праздными, когда надлежало бы им действовать, и вмеши­ваются в дела вовсе до них не касающиеся; преобразовыва­ют мир, а не радеют о домашних делах своих; самое важнейшее им кажется ничтожным, а самое отвратительное возвышенным; они не понимают очевидного, а проповедо- вают непонятное. Тщетно будет представлять им основа­ния, почерпнутые из здравого рассудка! Они станут презирать тебя как человека обыкновенного, без всякого вкуса и не имеющего чувства к высокому и величественно­му; жалеть о твоем благоразумии и охотнее будут обра­щаться с подобными им дураками, приверженными к таким же грезам. Итак, если тебе желательно разуверить в чем- нибудь такого сумасброда или хотя малейшее заслужить его уважение, то разговоры твои должны быть пламенны и с та­ким же энтузиазмом обращены к здравому рассудку, с ка­ковым он защищает дело своей глупости. Но вообще редко удается вывести таких людей из сего жалкого состояния, и лучшего в таком случае не остается средства, как предоста­вить излечение их времени. К несчастью же, сумасбродство прилипчиво как насморк; а кто имеет весьма пылкое вооб­ражение и не надеется всегда с постоянною строгостью сле­довать внушениям рассудка, - тому бы я советовал в обращении со всяким энтузиастом быть осторожнее. В ны­нешнем веке, когда страсть к тайным связям, которые все почти основаны на подобных грезах, сделалась столь всеоб­щею, что нашли даже средство выстраивать в систему вся­кого рода богословские, философские, набожные, теософические, химические, политические и другие бесчис­ленные бредни. Я не берусь решить, какие из сих бредней самые опаснейшие; однако же мне кажется, что те из них, кои относятся к политическим, фантастическим и иезуит­ским планам к преобразованию света, принадлежат по крайней мере к не совсем безвредному вздору. Я так думаю, и мнение мое подтверждается тем, что сии самые сума­сбродные системы могут произвести весьма много смуты в государстве и обыкновенно имеют приятную наружность, между тем как прочие наводят скуку и для одних только пу­стых и посредственных умов могут служить продолжитель­ным занятием. И по сему в обращении с такими реформаторами надобно привыкать драгоценные для каж­дого благомыслящего человека понятия: счастье народов, свобода, равенство, права человечества, образование, все­общее просвещение, космополитизм и т. п. принимать за ни что иное, как за приманку или, лучше сказать, за благовид­ные, пустые слова, коими они играют точно так, как ученик Риторики фигурами и тропами в школьной своей задаче. Высокопарных и напыщенных людей должно оставлять в покое, пока они еще не приобрели места в доме безумных. Земля наша обилует сумасбродными головами.

(27) .

Скажем еще несколько слов о так называемых свято­шах или пустосвятах, ханжах и суеверах\

В чьем сердце посеяны семена Веры и благочестия; кто исполнен любви, страха и почтения ко Всевышнему; кто с чистосердечием признает все догматы своей церкви и строго соблюдает обряды своего исповедания, - тот имеет неоспо­римое право на наше уважение; хотя бы он, впрочем, всю сущность Религии полагал в одном токмо чувствовании, не присоединяя к тому ни мало глубокомыслия; хотя бы, по нашему мнению, с его понятием смешивалось пламенное воображение; хотя бы он даже был слишком привязан ко всем внешним знакам Богослужения; но когда он при всем том человек честных правил и истинный Христианин, то в полной мерс заслуживает от нас не только терпения и снис­хождения, но даже самую искреннейшую братскую любовь. Гораздо презреннее должен быть в глазах наших тот нече­стивый лицемер, который под видом святости, кротости и набожности скрывает сладострастного обольстителя, ковар­ного клеветника, возмутителя тишины и мстительного из­верга или сумасбродного гонителя. Различить одного от другого не трудно. Истинный Богопочитатель откровенен, миролюбив и весел, не слишком вежлив, предупредителен или покорен; но любезен, кроток и доверчив во всех своих поступках. Он чувствителен, приветлив, обходителен; гово­рит мало и то токмо с истинными друзьями о предметах Ре­лигии. Напротив того, в обращении и речах лицемера видна одна лесть. Он низок душою и раб сильнейших. Он предан всегда господствующей партии и есть всегдашний друг од­них счастливцев, но никогда не может почесться защитни­ком слабых и угнетенных. Говорит беспрестанно о правде и вере, щедрою рукой сыплет милостыню и наружными зна­ками своего благочестия старается токмо обратить на себя внимание, дышит яростью и местью к безбожникам и несча­стным жертвам преступления. Если же извиняет чужие сла­бости, то тем самым стократно оные увеличивает. Страшись каким-либо случаем попасть в сети сего мнимого Христиа­нина, касаться его и раздражать; убегай его, если сколько- нибудь дорожишь своим спокойствием.

Суеверных людей, приверженных к детским рассказам о разных страшилищах, приведениях и пр. нельзя выводить из заблуждения философскими и умственными доводами, а еще менее убеждениями, насмешками и гневом. В сем слу­чае не остается другого средства, как только противоречить им не прежде, как пока вместе не исследуешь строго и хлад­нокровно самого дела, и они собственными глазами не убе­дятся в своем обмане или неосновательности; хотя, впрочем, весьма несправедливо не требовать доказательств от того, кто утверждает какое-нибудь явление сверхестест- вснное, а возлагать оное на того, кто защищает права рас­судка.