Архив смертников

— Ничего, им воздастся, — успокоил Алексей. — Советская законность — превыше всего. Доложите обстановку.

Люди угрюмо смотрели, как красноармейцы закрывают борт. Конвойные последними забирались в кузов, зуботычинами тесня пленных к кабине. Машина, чадя зловонным дымом, уходила с площади. Ей в хвост пристроился грузовик с открытым кузовом — дополнительная охрана на случай непредвиденной ситуации.

— Сами видите, полная неразбериха, — вздохнул Несмелов. — На весь городок только наша рота — восемьдесят шесть штыков да три офицера. Наши ушли на запад, по лесам рассосались, заглохло, кажется, наступление. Весь день дорога через город пустая, ни людей, ни техники. Мы люди маленькие, нам не докладывают, где именно развивается наступление. Раньше канонаду на западе слышали, а сейчас совсем тихо стало. Несколько дозоров выставили на западной окраине — с ними телефонная связь. Зачищаем частный сектор — «набело», так сказать. Пару часов назад засекли немецкую группу, отсиживались в подвале на Подъемной улице. Пацан прибежал — сообщил, что немцы его маманьку повязали и никуда не отпускают. Мы их окружили, гранатами забросали, хату спалили… Четверо их было и унтер-офицер при них. Все раненые, оборванные. Сдаваться не хотели, отстреливались до последнего, потом с ножами бросались. Пришлось уничтожить всю группу. Двоих потеряли. И маманьку пацана не уберегли, ее фашисты кончили. Теперь не знаем, что с пацаном делать, ревет, с ума сходит, мы его в медсанбат на всякий случай определили… В лазарете три десятка раненых, много тяжелых. Обещают утром прислать машины, всех увезти в район — там бывший немецкий госпиталь, он уцелел, условия лучше, чем здесь. — Он снова вздохнул и развел руками: — Людей не хватает, не знаем, за что хвататься. Но ничего, наладим мирную жизнь, нам местные товарищи помогают, те, что не были замечены в сотрудничестве с оккупантами…

— Много предателей? — спросил Алексей, провожая взглядом уходящие машины.

— Много, — вздохнул Несмелов. — Военнопленных сюда сгоняли, согласившихся работать на фашистов. А еще в сорок первом ворота колонии для уголовников открыли под Раменкой, ее не успели эвакуировать, слишком быстро мы тогда отступали. Целая комиссия, говорят, работала, отбирали недовольных нашей властью, кому оружие давали, кого во вспомогательные подразделения отправляли. Ну, и прижились тут эти упыри, два года терроризировали местное население… Вопрос позволите? Вы по какому-то конкретному делу?

— Нет, капитан, в отпуск приехали, — улыбнулся Алексей. — Говорят, на Баратынке рыбалка знатная.

— Может, и знатная была, — мрачно отозвался Несмелов. — Только сейчас в ней трупов больше, чем рыбы…

— Что известно по объекту, сооруженному немцами за Шагринским лесом? Там размещалась школа абвера и… парочка сопутствующих учреждений.

— Есть такой объект. Но нам туда дорога заказана, да и слава богу. Там все заблокировано. Нам пришло распоряжение выделить им дополнительный взвод для охраны… как будто бойцов девать некуда.

— Моей группе предписано явиться на объект. Выделите людей для сопровождения? Не волнуйтесь, капитан, они назад вернутся.

— Да езжайте, мне-то что, — пожал плечами Несмелов. — У каждого своя задача. От центра города километра четыре — если на север. Немцы там дорогу хорошую проложили, трудно ошибиться. Выделю людей, если хотите. Только знаете… — Он вдруг помялся и добавил: — Решать, конечно, вам, я не знаю, какой у вас приказ… Уже темнеет, там нет электричества, ноги сломаете в этих подземельях. Лейтенант Ходасевич там был, сопровождал выделенный взвод. Говорит, серьезный объект, но наши его полностью контролируют. Человек тридцать там, все входы-выходы стерегут. Мощные стальные двери заблокированы, без электричества не открыть. Можно подорвать, но тогда есть угроза обрушения подземных конструкций. Утром должны прибыть специалисты, будут разбираться, что там с энергией… Хотите туда — езжайте, но вряд ли найдете, где переночевать. Советую провести ночь в городе, подберем вам жилье, отоспитесь, отдохнете по-человечески, а уж утром — в добрый путь. Решайте, мое дело предложить.

Алексей колебался. Приказа не терять ни минуты вроде не было. Охрана пустит на территорию школы абвера только «Смерш». Какой смысл ходить кругами всю ночь вокруг запертых бункеров?

Люди, собравшиеся на площади, подходили ближе, видимо, ждали, что новая власть в лице коменданта скажет что-то доброе. Немцы убивали, терроризировали, но при них хоть какой-то порядок был. Детишки жались к матерям и бабушкам. В толпе было несколько пожилых мужчин. Алексей перехватил взгляд невысокой молодой женщины. Одета неброско — в длинной юбке, затертом жакете, голова повязана платком, тонкое обостренное лицо, с выступающими скулами, глаза окружали серые круги. Она смотрела как-то странно, потом опустила голову, отвернулась. Ее загородили другие люди.

— Граждане, внимание! — поднял руку комендант. — Я отвечу на все накопившиеся вопросы через тридцать минут у здания исполкома! Пошумите там, сообщите соседям — пусть придет побольше людей! Я не намерен все повторять дважды! А сейчас расходитесь, нечего вам тут торчать! Все в порядке, товарищи, нет причин для переживаний, Советская власть вернулась навсегда!

Алексей недолго совещался со своими людьми. Идею провести ночь в городе оперативники восприняли с энтузиазмом. Хоть выспаться по-человечески!

— Капитан, на минутку! — Макаров снова поманил пальцем задавленного заботами коменданта. — В здании комендатуры есть место для ночлега?

— Да сколько угодно, — нервно усмехнулся Несмелов. — Если вам привычно спать на стеклах, в лужах засохшей крови… Сейчас устроим, товарищ капитан, — сказал он и подозвал еще не старую, но седую женщину в вязаной кофте: — Ильинична, а ну, поди сюда! Анна Ильинична Божкова, — буркнул он на ухо Алексею. — Активистка ярая, помогает нам тут, весь день суетится. До войны секретарем трудилась в местном отделении облпотребсоюза — потребительскую кооперацию курировала. Старые грамоты свои показывала, почетные значки — схоронила все при немцах, не выбросила… Вроде нормальная баба, из наших… Ну что, Ильинична, пометила свой старый кабинет? — подмигнул он женщине. — Не волнуйся, скоро определим тебя на старую работу, восстановим нашу славную потребительскую кооперацию. Короче, хватит метаться, женщина, без тебя разберемся. Ты где у нас обитаешь — на Рассветной улице?

— Там, Павел Витальевич, — охотно закивала Божкова. — Переулком можно выйти, тут три минуты ходьбы.

— Дом-то целый?

— Целый, Павел Витальевич, только заросло там все в огороде, при немцах-то шибко хозяйничать не приходилось — зачем оно нужно, если все равно все заберут? Мой муж-то, Петр Силантьевич, вчера обрадовался, когда Советская власть в город вернулась, аж казачка сплясал. Ну, все, говорит, Аннушка, берись за свой огород, будем советских солдатушек кормить…

— Повезло тебе, красавица, — слегка улыбнулся Несмелов. — Хата целая, мужик целый. Кем, говоришь, при немцах трудилась?

— Павел Викторович, не вели казнить! Полгода в заготовительной конторе работала, сметы на работы составляла, складские документы оформляла. Дважды немцев обманывали, занижали количество товара, а потом люди из леса приходили и «излишек» продуктов к партизанам в Заболотье увозили… Мне однажды их командир даже просил благодарность передать…

— Ладно, тетка, — отмахнулся комендант, — позднее разберемся, чем тут наше население при немцах занималось… Четыре офицера к тебе на постой, уж расстарайся, определи их по первому разряду. Это «Смерш», уяснила? Чтобы никаких претензий к тебе у товарищей не возникло. Накорми, напои и спать уложи. А с петухами разбуди и снова накорми.

— Ой, правда? — заулыбалась Анна Ильинична, и даже морщины на лице разгладились. — Конечно, Павел Викторович, окажем самый радушный прием товарищам офицерам. Правда, баньку не обещаю, — стушевалась она. — Две зимы при немцах такие холодные были, печку топить было нечем, мой Силантьевич баньку на дрова и разобрал…

— Переживем, Анна Ильинична, — произнес Алексей. — Показывайте дорогу к своему убежищу.

Хата семейства Божковых ничем не отличалась от окружающих — невзрачная, облупленная, с перекошенным фундаментом и маленькими окнами. В хате имелось несколько комнат, два выхода и крохотный чердак, по которому передвигаться можно было только на четвереньках. В палисаднике произрастал скромный садик из нескольких яблонь, а пространство позади дома полностью поросло бурьяном. На задворках возвышались груды мусора, кучка дров — все, что осталось от разобранных подсобок.

— Хоть сортир не разобрали — и то хорошо, — ворчал Одинцов, посетив не столь отдаленное «заведение». — Там, между прочим, командир, есть что почитать — немецкие газеты на русском, с призывом ко всем русским людям объединиться в борьбе с большевистской нечистью. Значит, газетки немецкие почитывали?

— Если в сортире почитывали, то это нормально, — отмахнулся Вадим Мазинич. — Почитал — сразу использовал, как надо. А вот если в хате на видном месте — тогда, конечно, надо разбираться.

В избе ничего компрометирующего не обнаружили. Хозяин — приземистый небритый мужик лет пятидесяти — носил заштопанную овчинную безрукавку, сильно хромал. Сначала помалкивал, посматривал с подозрением, потом разговорился, начал робко улыбаться. Пока он зажигал дополнительные свечи, ковырялся в подвале, вытаскивал на свет завернутую во фланель бутыль самогона, соленые огурцы, остатки квашеной капусты, его супруга стелила кровати офицерам в дальних комнатах. Потом прибежала, стала выставлять на плиту чугунные емкости с картофелем, с костлявым мясом.

— Увы, товарищи офицеры, разносолов не держим, время такое, — добродушно бурчал Петр Силантьевич, протирая полотенцем запыленные стаканы. — Тайничок у меня в подвале имеется, ни один фриц не найдет, даже с собакой, — вот там и схоронил чекушку. Сейчас попробуем — с сорок первого года, между прочим, хранится, вас ждет…

— Ну, ты даешь, Силантьевич, — улыбнулся Шевченко, наблюдая, как «целебная» жидкость наполняет посуду. Остальные тоже вытянули шеи, настороженно взирали на командира, не последуют ли запретительные меры.

— По стаканчику можно, — трезво рассудил Алексей. — Если не отравит, конечно.

— Да и я, пожалуй, с вами, — бормотал хозяин, делая знаки супруге, чтобы подала пятый стакан. — А то еще подумаете, что действительно яд вам какой предлагаю…

— Ну что ж, давайте выпьем, — откашлялся Алексей. — Кончилось ваше мучение под немцами, вернулась родная Советская власть. Теперь все по-другому будет. Забыли уже, поди, что такое Советская власть?

— Нет уж, сынок, нам немцев больше не надо, — передернул плечами хозяин. — В сорок первом расстреливали нас почти что каждый день. Специальные команды по домам ходили, документы проверяли. Соседи «стучали» друг на друга. Евреев хватали, несколько сотен их в Казачьей балке постреляли. Всех активистов Советской власти, всех коммунистов, комсомольцев… Табор на Баратынке стоял — вроде люди как люди, почти не шалили в городе, плотниками работали, столярами. Лошадок иногда тискали, но это у них национальное… Каратели окружили и из пулеметов весь табор — с детками, бабами, стариками, никто не вырвался… «Новый немецкий порядок» объявили, сказали, что теперь все должны работать и служить на благо рейха, пропади он пропадом… Молодых баб и парней в Германию на работы увозили. Каждый месяц приходили да кого-нибудь забирали. Вон через дорогу у Ордынских обоих деток в Фатерлянд увезли, на заводах работать…

— Вы ешьте, товарищи, ешьте, — хлопотала Анна Ильинична. — Не слушайте этого брехуна, не расскажет он вам ничего нового…

— А ну, цыц, баба! — резко оборвал ее хозяин, наливая по второму стакану. — Накипело у меня, неужели непонятно? Живешь вроде на своей земле, а такая, понимаешь, хрень…

— Силантьич, а ты кем при немцах работал? — спросил Шевченко. — Тоже, поди, ударно трудился на благо тысячелетнего рейха?

— Ага, щас, — фыркнул тот. — До сорок первого мастером был на комбикормовом заводе — две бригады держал в подчинении. Немцы завод, разумеется, прикрыли — на хрена он им? Ну, я без работы и остался. А тут еще так удачно ногу сломал… — Он с кряхтением продемонстрировал подвернутую конечность. — С обрыва на Баратынке сверзился, на камень попал… Вон Ильинична свидетель, чуть концы от боли не отдал… Хорошо, соседские пацаны до дома дотащили, фельдшер шину наложил. Все кости наружу торчали. Срослось как на собаке, но криво, вот и приходится ногу волочить… Поэтому и обошла меня стороной нелегкая доля: народ в «хиви» забирали — кого на кухню, кого полы в комендатуре и гестапо мыть, или баранку крутить в местном гаражном хозяйстве. А меня куда с такой ногой? Ладно, хоть не расстреляли. Летом поденщиной в полях занимался, грузчиком работал. Сам-то хромаю, но сила есть… Зимой в столярной мастерской подвизался, гробы сколачивал для немецких солдат. Тут целые похоронные колонны проходили с востока на запад — две зимы почти непрерывно. И мы работали почти без выходных…

— А что, хорошее дело, — рассудительно заметил Мазинич. — Колотить гробы для немецких солдат — это почетно и полезно. Я бы тоже без выходных трудился.

— Ты их лучше убивай, — хихикнул Одинцов, — а гробы найдется кому колотить.

— Работка тоже аховая, — посетовал Божков. — Это вам не наши гробы — сколотил как попало из нестроганых досок, да и ладно. У немцев все по стандартам, гробики должны быть аккуратными, специальной кожей обтянуты, крышка на защелках. Привозили тела, их в холодильниках для мяса хранили. Так пока других не подвезли, нужно было с каждого мерочку снять, чтобы не тесно было в деревянном-то костюме, чтобы все по размеру сидело. Не успеваешь — могут расстрелять. Ведь на родину в Германию отправляли, а там все должно быть чинно, торжественно, родственникам показывать… А потом, когда наши стали побеждать немцев и их поступало уже больше, смягчили, так сказать, требования. Бывало, и в мешках отгружали товар, гм… поторапливали нас господа германские офицеры. Люди говорили, что им не хватает транспорта, времени, и своих же немцы начали хоронить в лесах, да в больших оврагах — в братских, так сказать, могилах… Ну, ничего, вот окончится война, — осклабился Силантьевич, — заставим пленных разрывать все это дело — и пусть закапывают на такую глубину, чтобы никакой червяк из них наружу не выполз. Или пусть к себе в Германию увозят…

Оперативники украдкой посмеивались, видимо, представляли, как это будет выглядеть. Почему-то разговор о гниющих вражеских трупах не портил аппетит.

— Детишек-то не нажили, Анна Ильинична?

Супруги сразу же поскучнели, начали вздыхать.

— В сороковом году нашего Сережу убили, — неохотно призналась Анна Ильинична. — На речке было дело… С друзьями он был, рыбку наловили, уху варили в ведре… Рядом компания молодежи развлекалась — на машине приехали… Потом нам рассказали, что это детки партийного начальства из Великих Лук проводили выходной… Пьяные напились, со своими девками голые в реку ныряли — фу, срамота… Потом наших ребят задирали. Сережа попался под горячую руку — ударили, он упал, шею сломал… Эти паршивцы со своими девками быстро в машину — и прочь… Потом, уже после похорон, к нам милиция в дом пришла, сказали, чтобы мы обо всем забыли, дескать, несчастный случай, никто не хотел… А что нам делать, мы люди маленькие, послушные… Сереже тогда семнадцать исполнилось… — всхлипнула она.

«Через год забрали бы на войну и все равно бы убили», — мрачно подумал Алексей.

Все молчали. В воздухе витало какое-то напряжение. От детишек партийных и прочих функционеров в те годы можно было ожидать чего угодно. Чистки в ВКП(б) и НКВД притихли, война еще не началась — партийные боссы разных уровней чувствовали себя вольготно. Отпрыски прожигали жизнь, пили алкоголь, волоклись за девочками — и никто не мог им отказать без риска дальнейших жизненных неприятностей.

— Нам очень жаль, товарищи, примите наши соболезнования, — буркнул Алексей и вскинул голову: — Ну что, товарищи офицеры, наелись, напились, пора и честь знать. Спасибо, хозяева, за корм, все было очень вкусно…

Ночью он несколько раз просыпался с чувством какой-то неясной тревоги. Вышел во двор, потащился в туалет, не забыв захватить с собой пистолет. Потом постоял на крыльце, выкурил папиросу. Ночь для сентября выдалась теплая. Дул какой-то вкрадчивый ветерок, теребил заросли бурьяна. Плыли рваные облака. В прорехах «небесного конденсата» поблескивали звезды. На улице Рассветной было тихо, как в морге. Он напрягал слух, но не слышал никакой канонады. На фронтах Великой Отечественной творилось что-то странное — как будто всем разом надоело воевать. Городок мирно спал, словно не было под боком линии фронта.

Почему-то на цыпочках он поднялся на крыльцо, просочился в сени. Лязгнула щеколда. Прошел мимо кухоньки, вышел в просторную комнату, где еще чувствовался запах недавней трапезы. Слева спальня хозяев, справа еще два помещения, окна выходили в палисад. В большой комнате ночевали подчиненные, а он облюбовал тесную «одиночку», куда входила единственная кровать. Рядом с комнатой находился коридор к черному ходу. Дверь последнего выходила в огород, заросший сорняками. Он стянул сапоги, сунул пистолет под подушку и с наслаждением растянулся. Из-за стенки прозвучал глухой голос Мазинича:

— Это ты там шатаешься, командир?

— Я, спи.

— Да как тут уснешь, если ты шатаешься?

Военная профессия научила сверхчувствительности. Он что-то упустил и не мог понять, что. Супруги спали, он слышал, проходя через комнату, их дружный храп в две носоглотки. Алексей закрыл глаза и сразу провалился в сон…

Глава шестая

«Первые петухи» прогремели в начале седьмого. Еще не рассвело, только начинало. Мощный взрыв прогремел на дороге, забился в судорогах крупнокалиберный пулемет! Алексей резко сел на кровати, ошарашенный, ни черта не понимающий. Стены тряслись, ходили ходуном, попадали на пол какие-то старые фотографии в рамочках. Пулемет не унимался, доносился нарастающий гул — по улице Рассветной с западной стороны ползла тяжелая техника. Хлопали одиночные выстрелы, лаяли автоматы, но их трескотню глушил пулеметный грохот. Он запрыгнул в сапоги, натянул через голову гимнастерку, защелкнул ремень с подсумками и схватил автомат, висящий на спинке кровати. Взрыв прогремел совсем рядом, за палисадником! Из ограды вываливались штакетины, звенели стекла, от грохота заложило уши…

Происходило то, что советскому командованию не снилось в самых страшных снах. Пользуясь растянутостью фронта, сложной местностью, неразберихой в частях РККА, немецкие войска перешли в контрнаступление! Командованию вермахта удалось подтянуть к Калачану несколько мотопехотных батальонов 16-й армии, пару рот из моторизованного корпуса 3-й танковой армии генерал-полковника Георга Райнхардта. Эти части лесами и болотами просочились мимо вырвавшихся вперед разрозненных подразделений гвардейской дивизии и к рассвету вышли на позиции у западного леса. Удар был стремительным, не оставляющим шансов крохотному гарнизону. Прийти на помощь оказалось некому — боеспособные части в этом районе отсутствовали. Танки пронеслись до городских окраин, высадили пехоту и отправились дальше. Основная масса войск шла по Центральной улице, остальные рассыпались по параллельным Подъемной и Рассветной. Фашисты шли волной, без труда пробивая себе дорогу к комендатуре…

Это было что-то запредельное, не поддавалось осмыслению! Алексей кинулся к окну. Яблони в палисаднике препятствовали обзору, но частичная видимость сохранялась. За стеной шумели товарищи, ругался Шура Шевченко на протяжной ноте. Пальба не стихала, нарастал рев двигателей. Он, спотыкаясь, кинулся к двери, вылетел в коридор. Ногой распахнул дверь:

— Не стрелять, это я!

Коля Одинцов цедил забористые выражения, наматывал портянки. Мазинич поступил умнее, портянки в расправленном виде лежали на голенищах, он просто запрыгнул в сапоги. Шура Шевченко — рассупоненный, голый по пояс — распахнул окно, распластался с автоматом на подоконнике, стряхнув на улицу горшок с какой-то засохшей флорой.

— Товарищ капитан, что за хрень? — прошипел Одинцов. — Это немцы, что ли?

— Нет, китайцы! — гаркнул Алексей. — Не стрелять, Шевченко, подожди…

По улице в восточном направлении пробежали несколько красноармейцев. Они ругались, беспорядочно отстреливались. «Хлопцы, в переулок!» — истошно завопил кто-то. Но уйти все-таки не успели. С интервалом в пару секунд прогремели два взрыва — в самой гуще бегущих. Людей разбросало. Ударной волной перекосило ограду, треснула и упала, как подкошенная, молодая яблоня.

Какого хрена немцы вернулись в Калачан?! Нет, понятно, собрали в кулак на отдельном участке фронта разрозненные силы, нанесли удар… Но что это даст? Все равно придется отступать, это и ежу понятно, не говоря уж про немецкое командование! Это в 41-м могли прорваться, оторвавшись от основных сил, пошалить в тылу у русских, а потом отойти. В 43-м такой номер не проходит, нужны ресурсы, воля, значительный перевес, которого немцы навсегда лишились… Временное явление, продержаться день-другой, пока советские генералы будут обтекать от удивления, а потом опять — в западные болота?

Да это же ради объекта «Waldhutte» за Шагринским лесом! — пронзила дикая мысль. Не успели вывезти архивы, пришлось срочно бежать. Абвер в истерике, надавили на командование сухопутных сил, резонно решив, что русские со своим бардаком еще не добрались до бункера! Бесценные архивы, если русские их захватят, то войну можно сворачивать! Несомненно, цель немцев — этот объект, а там охраны — с гулькин нос! Быстро вскроют свои запоры, вывезут все самое ценное, объект взорвут или затопят, тогда и Калачан покинет эта отчаянная сводная группа…

Техника лязгала уже у соседнего дома.

— Командир, уходить надо огородами! — выкрикнул благоразумный Мазинич.

Принимать бой, естественно, глупо. У них свое задание, за срыв которого по головке не погладят. Но обстановка менялась молниеносно, шансы на успешный исход стремились к нулю. Алексей попятился, выскочил в коридор и устремился в комнату. Там окно было шире, и с обзором дела обстояли лучше. Он отогнул занавеску, отмахнулся от Шевченко, нечего тут страстно дышать в затылок! Дьявол, какого черта?! Вдоль дороги, прижимаясь к заборам, бежали немецкие солдаты, по проезжей части, огибая воронки, надвигался восьмиколесный бронеавтомобиль «Пума» — с него и работал пулемет, поливая огнем огороды и строения вдоль дороги. Разбилось стекло где-то слева — хозяйская спальня! Какая-то возня, ломались трухлявые доски под окном. А в следующий миг образовались сами Божковы в исподнем. Женщина путалась в длинной сорочке, седые волосы падали на плечи. Муж в обвисшем нательном белье подталкивал ее в спину, орал благим матом: «Нихт шиссен! Нихт шиссен! Я свой!!!» Он так махал руками, что его заметили. Солдат вермахта вскинул карабин, но другой что-то бросил ему, и он опустил руку. Божковы уже добежали до калитки, вывалились наружу. Алексей со злостью вскинул автомат, чтобы пропороть Петра Силантьевича, но его закрывала собой женщина. Он мог прибить обоих одной очередью, но что-то остановило. Ну, не приучили офицера «Смерша» стрелять в баб, какими бы гнидами они ни оказались! Вот тебе и лояльность Советской власти! Гнидами были, гнидами и остались. Вернулись Советы — затаились. Комендант Несмелов подноготную этой парочки, конечно, не знал. Наверняка фашистам прислуживали! Оба, спотыкаясь, уже бежали по улице, в объятия немцам. Мелькнула офицерская униформа. «Господин офицер, мы свои! — истошно вопил Божков. — В доме офицеры «Смерш», их четверо, хватайте их!»

Вот же подпевала фашистская! Алексей ударил длинной очередью, отпрянув от окна, чтобы не пораниться осколками. Окно разлетелось вдребезги, пули крошили штакетник, летели на улицу. Завизжал раненый солдат, стал кататься в пыли. Божковы куда-то сгинули. Возможно, офицер немного понимал по-русски, а возможно, выучил единственное слово «Смерш», которое немцам весьма не нравилось. Посыпались гортанные команды. Немцы разбегались вдоль ограды, залегали, как на полигоне. Алексей поймал себя на мысли, что они невозмутимы, как сфинксы, работают, как роботы, пулям практически не кланяются. Духом воспрянули? Выпили для храбрости?

Справа разбилось окно, забились автоматы. Одинцов с Мазиничем вступили в «дискуссию». Бранился Шевченко, крошил ограду короткими очередями. Снова застрочил пулемет, пули крупного калибра выламывали оконные переплеты. Опять послышалось натужное рычание, и Алексей похолодел: по улице к месту событий подтягивался разрисованный камуфляжными разводами тяжелый танк «Т-5», известный как «Пантера», оснащенный бронебойно-трассирующими снарядами. Танк остановился напротив соседнего дома, лязгнули гусеницы. Неподалеку от танка что-то трещало — солдаты крушили сапогами соседскую ограду, врывались в сад. В обход пошли!

— Прекратить стрельбу! — заорал он. — Все к черному ходу, живо!!!

Главное крыльцо простреливалось со всех сторон, там нечего делать. Шевченко увлекся, пришлось оттаскивать его за шиворот. Все четверо вывалились в коридор, кинулись влево. Алексей замешкался, выбрасывая отстрелянный магазин. Шевченко оттеснил его, первым выпрыгнул в огород. Захлопали «маузеры», залаял пистолет-пулемет «МР-40». Шевченко охнул, споткнулся, покатился в траву. Пули кромсали косяки, угрожающе выли в непосредственной близости.

— Саня, назад! — задыхаясь, хрипел Мазинич. — Саня, ты что?

Прохода не было! Вроде поленница рядом, ограда, разделяющая участки, трава по пояс, а выйти никак невозможно! Противник залег в огороде, вел прицельную стрельбу. Раньше надо было шевелиться! Скрипя зубами от злости, Алексей подполз к порогу, высунулся. Старший лейтенант Шевченко лежал в паре метров от двери, подмяв жухлую полынь. Он раскинул руки, смотрел в небо широко открытыми глазами. Никогда еще капитан Макаров не видел у своего подчиненного такого ясного взгляда! Боль, изумление, неверие, что все вот так глупо закончилось… Из груди убитого струилась кровь, несколько прямых попаданий, и никакого шанса, что случится чудо!

Алексей пополз назад, и как вовремя — залаял «косторез», и половицы, на которых он лежал, вздыбились волной.

— Командир, давай вытаскивать Шевченко… — прохрипел где-то сзади Одинцов. — Куда ты на попятную?

— Отставить, мужики, нет больше Шуры… Мазинич, оставайся в коридоре, сейчас фрицы пойдут… Да от гранаты поберегись… Одинцов, за мной!

Молодой лейтенант что-то мямлил, неумело матерился, но послушно бежал за капитаном. Они припали к окну в комнате… и замерли! Танк, остановившись неподалеку, медленно поворачивал башню! С трех сторон по дому строчили автоматы, ухали карабины. Мимолетное злорадство: что, получили, уважаемые Анна Ильинична и Петр Силантьевич? Трижды бы подумали, зная, что их дом разнесут в щепки…

— Коля, назад! — заорал Алексей дурным голосом. — Сейчас шмальнут, к едрене фене!!!

— Пусть выкусят, падлы! Это им за Шуру! — завопил Одинцов, выхватывая гранату из лежащего под ногами подсумка. Он успел ее метнуть в выбитое окно и залился каким-то зловещим смехом. Да что он вытворяет, дурачок? Все равно не долетит, слабо ему добросить до танка!

Время поджимало, волосы шевелились на затылке… Где-то в палисаднике взорвалась граната, не причинив никому вреда. Алексей схватил Одинцова в охапку, поволок из комнаты. Тот сопротивлялся, рвался в бой. Ни хрена не осталось от здравого смысла! Гавкнул танк, бронебойный снаряд воткнулся в дом — еще ладно, что в фундамент, а не пробил его насквозь! Фасадная часть подпрыгнула, как картонная сарайка, взрывом вывернуло цоколь, рушились бревна, трещали и сыпались перекрытия. От этой части дома ничего не уцелело. Оба упали, когда на них в атаку отправился вздыбленный пол, покатились обломки мебели. Одинцов остался сверху, Алексей под ним надрывался от кашля, давился известкой и пороховой гарью. Вокруг творился какой-то ад, трещали деревянные конструкции…

— Николай, слезай с меня, бежим отсюда… — прохрипел он, выбираясь из ловушки.

Одинцова сверху придавило столешницей. Голова его висела, как у куклы. Он принял на себя весь град осколков, поневоле прикрыв собой командира. Алексей теребил парня, что-то орал, призывал очнуться, бежать отсюда, к чертовой матери! Одинцов не реагировал, из пробитого живота, пузырясь, вываливался кишечник.

Макаров отполз на четвереньках, поднялся на дрожащих ногах, уперся гудящей головой в стену. Сейчас танк опять шмальнет, образовалась ленивая мысль.

На улице деловито перекликались фашисты, кто-то посмеивался, постукивал «МР-40». Пошатываясь, Алексей выбрался в коридор, рухнул на колени. «ППШ» Мазинича трещал над ухом, он продолжал удерживать коридор с выходом на черный ход, по которому стелился дым. И неплохо, похоже, удерживал, на пороге валялся труп в немецкой форме. Немцы наседали, стреляли из огорода, но пока не спешили врываться. Видно, мертвое тело на пороге слегка отрезвляло.

— Командир, ты весь в крови… — отшатнулся Мазинич.

— Это не моя кровь, Вадим…

— Где Одинцов? — заорал ему в лицо Вадим. Потом осекся, все понял, заблестело что-то в глазах.

— Вадим, нельзя тут оставаться… — хрипел, давясь кровью, Алексей. — Сейчас танк опять пальнет, зажмут окончательно… В огороде их немного, выскакиваем, они не ждут такого, сразу залегаем… Ориентир — соседский участок…

Он первым устремился на прорыв из раскуроченной хаты. О смерти не думал, они вырвутся, переживут и это! В несколько прыжков одолел коридор, выпрыгнул на улицу, прыжком добрался до мертвого Шевченко, повалился за ним. Немцы были совсем рядом! Двое прятались за дровяником, один корчился за бочкой.

— Вадим, давай! — крикнул Алексей и ударил с вытянутых рук врассыпную. Немцы не выдержали, стали отползать. Один из них набрался храбрости, приподнялся, чтобы выстрелить, его и «успокоил» вылетающий с черного хода Мазинич. Солдат повалился ничком, покатилась с головы пробитая каска. Алексей поднялся, кинулся к дровянику, опустошая магазин. Последний немец вознамерился дать деру, елозил, как таракан, всеми конечностями, в глазах метался ужас. Он заслонился руками, истошно орал, видя, как из ствола вырывается его смерть.

— Вадим, к соседям!

Вот именно, не пора ли навестить соседей? Оба устремились к ограде, которая отзывчиво пала от удара сапогом. Запоздало выстрелил танк. На этот раз танкист взял выше, снаряд пробил остатки здания, взорвался далеко в огороде. Опалило горячим воздухом, взрывная волна подтолкнула в спину. Алексей перекатился в соседний огород, сшибая хлипкие посадки, рядом плюхнулся Мазинич. Поздно отложилось в голове, что вдогонку им заполошно стреляют. Немцы выбегали из-за угла горящей хаты, лезли от дальних соседей. Не могли они упустить возможности захватить (или перебить) офицеров «Смерш»! Надрывался офицер, похоже, все происходящее переставало ему нравиться.

— Вадим, давай, еще один рывок… — пробормотал Алексей. Их прикрывали какие-то жалкие кусты, остатки русской печи «уличного типа».

— Спекся, командир, ногу прострелили… — скрипя зубами, пожаловался Мазинич.

Ногу прострелили выше колена, да так неудачно, черт возьми! Кровь выплескивалась фонтаном! Артерию пробило… Алексей схватил его за шиворот, стал тянуть на себя, перетаскивая через клумбу. Немцы на участке Божковых, вытянулись в цепь, пошли вперед. Он кряхтел, принимая приемлемую позу, умудрился выплюнуть с одной руки остатки магазина.

— Командир, ты что делаешь? — ужаснулся Мазинич и вцепился ногтями в землю. — Обоих же убьют, а у нас задание, забыл? Руки убери, говорю… — Он извивался, отрывал от себя намертво впившиеся пальцы капитана. — Вали отсюда, я прикрою… Да поспеши, командир, обойдут же сейчас…

— Нет уж, парень, вместе уйдем…