Архив смертников

— Я не понял, — нахмурился Алексей, — приказа зубоскалить никто вроде не отдавал. Так что помалкиваем в тряпочку, товарищи офицеры, и держим свою больную иронию при себе. Сами не лучше.

— Хуже, — кромсая ножом разведчика колбасу, сказал Одинцов. — Помнишь медсестру Клавдию Ульяновну из второго медсанбата? Не хочу показывать пальцем, но вот эти двое второго дня навестили ее с полевыми цветами. Как бы по делу заехали — больного замполита навестить… Мне лейтенант Ряшенцев по секрету рассказал…

— Так мы и навестили больного товарища майора, — возмутился Шевченко. — И цветы ему…

— Ну да, заодно и навестили, — хрюкнул Одинцов. — А что, Клавдия Ульяновна — женщина отзывчивая, добрая, никому не отказывает. К ней часто люди с полевыми цветами приезжают… Я так понимаю, товарищ капитан, если существует сын полка, то где-то должна существовать и жена полка, нет?

— Ты просто злишься, что с нами не поехал, — оборвал его Мазинич. — А если бы поехал, сейчас сидел бы довольный, дышал бы полной грудью.

Разгулу этих циников Алексей не препятствовал — лишь бы за дело болели. Баба Нюра оперативно накрыла на стол и покинула помещение.

— Эксплуататор ты, командир, — завистливо вздохнул Шевченко. — У тебя и прислуга, и повариха, и наложница. За что боролись в семнадцатом году?

— Это не прислуга, а обслуга, — поправил грамотный Мазинич. — Разные вещи. Обслуга в Советском государстве желательна и необходима, прислуга — буржуазный рудимент. А то, что они похожи, — так это, у кого что болит… Слушай, командир, нам уже рассказали про твои подвиги. Как ты догадался, что эта кучка раненых — фашистские диверсанты?

— А что тут непонятного? — удивился Одинцов. — Это же фашисты. У них рожи мерзкие. Как увидишь — все понятно. А командир с ними вечером повстречался — лиц, понятно, не видно, по-нашему бухтят. А спозаранку разглядел, все понял — и давай их истреблять пачками…

— Весельчаки вы сегодня, — укоризненно заметил Алексей. — Серьезнее надо быть, товарищи офицеры. Почему не наливаем, Шевченко? Ждешь, пока командир за вас все сделает?

Старший лейтенант спохватился, разлил в доставленные бабой Нюрой стаканы. Первый тост оригинальностью не отличался: за Победу! Недолго осталось. Скоро вышибем фашиста из Советского Союза, а дальше сам до Берлина покатится!

— Не тот фашист пошел, что в сорок первом, — глубокомысленно изрек Мазинич. — Вот раньше — да, наглый был фашист, самоуверенный, шел в атаку под губную гармошку и даже не пригибался. А сейчас обмельчал, невзрачный какой-то стал, не страшный. Вроде и «Тигра» нового изобрел, и фаустпатроны всякие, а все не то. Дух у фашиста сломался, не верит он в победу. А мы верим…

— Ты наливай, наливай, — ухмыльнулся Одинцов, — закрепим, так сказать, нашу веру. Кстати, товарищ капитан, прибыли разведчики, которые проверяли вашу информацию. Все точно. «Виллис» цел и невредим стоял, где вы указали. Кто-то слил бензин из бака. Ну, это нормально. Взяли на буксир, доставили в Ложок, сейчас специалисты «чешут репы», как заставить работать это вредоносное американское изделие. За развилкой на Бараниху обнаружили сломанную полуторку, машина приписана к подразделению войск тыла, подвергшемуся нападению в Пятницком. Там действительно имитация крупных армейских складов, на которые пришли фашистские диверсанты. Напали внезапно, уложили два отделения необстрелянных красноармейцев. Выжил один — получил тяжелое ранение, заполз под фундамент. Сейчас он в больнице, состояние стабильное, дает показания. Группа диверсантов вышла из леса, забросала охрану гранатами, а там в радиусе десяти километров ни одного нашего солдата. Обнаружив пустые складские помещения, пришли в ярость, все подожгли. Он видел, как они переодевались в нашу форму, мотали себе повязки… Того, которого ты знаешь под именем лейтенанта Аннушкина, он видел. Сравнительно молодой, белобрысый, какой-то прилизанный. Был еще в этой гвардии капитан, но парню показалось, что лейтенант главнее…

— Ты уверен, что не подстрелил его? — спросил Шевченко.

— Ушел, гад, — поморщился Алексей. — Он за спинами своих подчиненных прятался, на рожон не лез. Немецкий офицер, сотрудник абвера. С ним были рядовые выпускники разведшколы, плюс бывший советский офицер с документами Маргелова. Раньше были специальные абверкоманды — отводили диверсантов за линию фронта. А теперь, видать, не доверяют бывшим советским гражданам — с ними ходят, на месте контролируют. Склады в Пятницком были промежуточной целью, шли дальше, в Ложок, а возможно, еще дальше. Диверсант, кстати, тоже уже не тот, — брезгливо усмехнулся он. — Хромает подготовка абвера, берут, кого попало, обучают по ускоренной программе. Ликвидировать безусую охрану, ни разу не бывавшую в бою, это легко. А как столкнутся с более опытным противником — пиши пропало, терпят поражение…

— Тела нашли, — сказал Мазинич. — Порезвился ты на славу — десять душ к чертям собачьим. Рацию и старшего лейтенанта Орехова тоже нашли, по твоим следам прошли разведчики. Там уже живность потрудилась — нос выели и оба глаза, м-да…

— Это ты уместно к столу сказал, — «похвалил» Одинцов. — Я как раз хотел за рыбкой потянуться… Эх, ладно! — Он схватил раскрытую банку с сардинами и стал с аппетитом уплетать ложкой.

— Командир, похоже, что-то намечается, — понизил голос Мазинич. — Ты не в курсе? Наши к наступлению готовятся… Составы приходят, разгружают их по ночам, осуществляется скрытное перемещение войск, орудий. Дезинформацию о готовящемся наступлении в районе Ревзино немцы проглотили, а вот поверили ли в нее — неизвестно. Но они ведь не идиоты. У них повсюду агенты — в лесах, селах, так что шила в мешке не утаишь. Что-то секретничают наши военачальники, не создается такое мнение?

— Стоп! — сделал предостерегающий жест Алексей. — Обсуждать то, что происходит, мы не будем. У каждого есть свое мнение, и оно недалеко от истины. Что-то будет. Когда — неизвестно. Надеюсь, не завтра… — Он покосился на закрытую дверь женской половины, потом на оприходованную бутылку водки, на вторую — еще не оприходованную.

— Заметь, ты первый на нее посмотрел, — обрадовался Саня Шевченко и начал сворачивать «объекту» горло…

Глава четвертая

Шестнадцатого сентября 1943 года, после короткой, но интенсивной артподготовки части Калининского фронта перешли в наступление на Невельском направлении. Атаки ждали под Ревзино, но реальный удар пришелся севернее — на городок Калачан, который обороняли два потрепанных мотопехотных полка 16-й армии вермахта. Городок не имел принципиального значения, не являлся транспортным узлом, в отличие от Ревзино, однако именно здесь советские части устремились в прорыв, вклинившись между группами войск «Север» и «Центр». Местность озерно-болотистая, много лесов, населенных пунктов — раз-два и обчелся. Саперы разминировали две пригодные для тяжелой техники дороги, по ним и двинулись к городу четыре танковые роты 78-й танковой бригады. Пехотинцы ударно-штурмовой группы ехали на броне. Севернее и южнее Калачана тоже что-то происходило, доносились звуки ожесточенной канонады. У сводного соединения 3-й ударной армии была своя задача — освободить город и ближайшие окрестности, перекрыть все дороги на запад и закрепиться на западном рубеже — вдоль дороги Шалыпино-Невель. Особое внимание уделялось нейтрализации некоего секретного объекта, расположенного севернее городка — за Шагринским лесом. Его отрезали в первую очередь, работали специальные команды 12-го мотострелкового полка. Для немцев это все стало как гром среди ясного неба. Связь не работала (заранее позаботились советские диверсанты), никто не знал, что происходит на флангах. Зенитные орудия на восточном рубеже, установленные на прямую наводку, были мгновенно выведены из строя советской артиллерией. Танки «Т-34» выезжали из леса, вытягивались в цепь и по полю устремлялись к городским окраинам. Автоматчики спрыгивали с брони, шли за танками. Проходы в минных полях уже имелись. Потери по ходу атаки были незначительные, немцы еще не пришли в себя после артподготовки. Танки давили оборонительные позиции, автоматчики врывались в окопы, бросались врукопашную. Бились, чем придется, — кулаками, касками, саперными лопатками. Сопротивление смяли, выжившие солдаты вермахта подняли руки. Пленных собирали в поле под охраной жиденькой цепочки автоматчиков. Основные же силы, прорвав укрепление, устремлялись к городу.

Калачан представлял собой компактное поселение. До войны в нем проживало восемь тысяч человек, к 43-му году уцелело не больше трех. Несколько промышленных предприятий — практически все при оккупации не работали, щебеночный карьер — на юге, песчаный — на северо-востоке. Ближе к центру городка — кучка двухэтажных бараков, пара кварталов приличных каменных зданий, а остальное — скученный частный сектор с узкими улочками и тесными переулками. Три основные улицы, протянувшиеся с запада на восток, — Подъемная, Центральная и Рассветная, и масса неудобных перпендикулярных проездов. В центре располагалась комендатура, оккупационная администрация, отделения жандармерии и гестапо. Тут же райотдел полиции, в котором служили полторы сотни местных коллаборационистов.

Маневренные танки «Т-34» растеклись по трем упомянутым улицам и продвигались к центру. Пехота зачищала каждый дом. Мирные жители прятались в подвалах, в огородах. Танки били по очагам сопротивления. Внедорожники «ГАЗ-64», используемые в качестве тягачей, подтаскивали орудия, которые мгновенно устанавливали на позиции и пускали в дело. Ближе к центру сопротивление немцев становилось ожесточеннее, скорость продвижения падала. Несколько десятков человек скопились в здании обувной фабрики, отстреливались из пулеметов и ручных гранатометов. Атака в лоб ничего не дала, штурмовое подразделение понесло потери. Горела «тридцатьчетверка», едва успевшая протаранить ворота фабрики, чадила едким дымом. Подошли еще два танка, встали в переулках, пришлось смять пару заборов. Потные артиллеристы тащили орудия, разворачивали на прямую наводку. По зданию фабрики били жестко, не жалея боеприпасов, сначала снесли второй этаж, потом взялись за первый. Несколько человек пытались выбраться из горящего ада, их положили автоматчики, залегшие по периметру. Когда от здания осталась кучка чадящих развалин, пехота пошла на штурм — сопротивление было минимальным…

Передовая группа, продвигавшаяся по Центральной улице, отбила здание комендатуры и приближалась к бывшему горсовету, который облюбовала фельд-жандармерия. Немцы оборонялись за баррикадой из горящих машин. В дыму перебегали автоматчики, стреляло орудие на выезде из дальнего переулка. Еще один танк поник стволом, завертелся, разбрасывая гусеницы. Но подошло подкрепление. Место выбывшей «тридцатьчетверки» занял тяжелый танк «КВ-2», открыл беглый огонь по баррикаде. Из полуторок в дыму высаживались пехотинцы, бежали вдоль заборов.

Толковых резервов у немцев не было, они несли тяжелые потери. Несколько штабных машин под прикрытием бронеавтомобиля пытались вырваться из города. Руководство гарнизона бросило в бой «последнюю надежду»: морально сломленную роту местных полицаев. Боевая единица была так себе: «разброд и шатание», мотивации — ноль, только страх за собственную шкуру. Пили без меры, прежде чем отправиться в бой. Лакали самогонку, выбрасывали пустые бутылки. Во дворе горсовета это «потешное войско» сделало попытку перейти в контратаку. Полицаи бежали, выпучив глаза, с «маузерами» наперевес, орали что-то безумное, матерное. Стучал пулемет, они валились гроздьями, но остальные не останавливались. Схлестнулись две лавины. Красноармейцы выхватывали клинки, саперные лопатки, отстегивали штык-ножи от карабинов. Бросались стенка на стенку, бились смертным боем, не скупясь на матерщину. Трещали черепа, хлестала кровь. Попались, голубчики! Пленных не брали, добивали всех без разбора. Самогонка не помогла. Полицаев смяли, небольшой группе удалось просочиться в ближайшие переулки, остальные побежали обратно в здание. Там их и отлавливали по одному — в кладовках, подвалах, на темных лестницах, расстреливали выпрыгивающих из окон…

Лавина катилась дальше, отвоевывая квартал за кварталом. Немцы пятились, яростно огрызались. Раненых уже не подбирали. Несколько трехтонных грузовиков «опель-блиц» пытались выехать в западные предместья. Горел командирский внедорожник «кюбельваген», кучка офицеров сбивала брезентом пламя с горящего майора. Немцы все же продолжали удерживать западные кварталы, сохранялась какая-то видимость организованного сопротивления. Но ненадолго, пока две стрелковые роты под командованием капитана Саблина не ударили с юга — с улицы Рассветной. Там сопротивление было незначительным, бойцы за полчаса отвоевали почти всю улицу. Красноармейцы, воодушевленные успехом, просачивались переулками к Центральной улице, тащили станковые пулеметы. Немцам ударили во фланг губительным кинжальным огнем. Вспыхивали трехтонные «опели», перевозящие офицеров и штабные архивы. Воцарилась паника. Уцелевшие спешили покинуть город, пока не захлопнулась «дверца». Мимо горящих частных домов неслись покореженные грузовики, несколько штабных и санитарных машин, бежали оборванные, деморализованные солдаты 16-й армии. Небольшой арьергард еще оказывал сопротивление наседающим подразделениям Красной Армии, но это были смертники — выйти живыми из боя шансов не имели. Била дальнобойная артиллерия — в рядах отступающих гремели взрывы. Нескольким сотням счастливчиков удалось добраться до западного леса, там их пытались перегруппировать. Но танки, прорвавшиеся через весь город, продолжали давить, загоняли фашистов в лес. Наступление развивалось. Подходили свежие части, шли ускоренным маршем через освобожденный город. Рычали танки, тягачи тащили тяжелые орудия. Командование вермахта отдало приказ отступать. Лесистая местность играла на руку гитлеровскому командованию. В ней вязли танки с пехотой, дорог было мало. На флангах происходило примерно то же. На отдельных участках войска продвинулись на 10–15 километров, на других топтались на месте, встречая яростное сопротивление. Взяли Ревзино, продвинулись дальше на пару верст и встали в ожидании подкреплений. К западу от Калачана происходило что-то подобное. Войска ушли в прорыв, рассосались по лесам и болотам. «Финишной ленточкой» стала автомобильная трасса Шалыпино — Невель. Войска оседлали ее, спешно возводили укрепления, зарывались в землю. Резервы задерживались — через Калачан к двум часам дня части Красной Армии уже не шли. В городе осталась комендантская рота капитана Несмелова. Бойцы зачищали дома, где еще могли оставаться фашисты. Периодически гремели выстрелы. Еще один взвод блокировал засекреченный объект к северу от города, солдаты взяли под контроль небольшую плотину на озере, дизельную электростанцию, все дороги, ведущие к объекту.

В город вернулась Советская власть, которой здесь не видели уже больше двух лет. Под немцами жилось несладко. Под Советами тоже не шиковали, но не до такой же степени! Большинство населения приветствовало красноармейцев. Люди выбирались из подвалов, из нор, в которых переживали штурм, выходили на дорогу, обнимались с бойцами. Мужчины совместно с патрулями приступали к прочесыванию зданий, где могли прятаться полицаи и немецкие солдаты. Прибывшие похоронные команды занимались уборкой улиц…

Капитана Макарова к вечеру текущего дня срочно вызвали в штаб. В отделе, помимо подполковника Крахалева, присутствовал невысокий сухопарый субъект в полковничьем кителе. У него была бледная кожа, скуластое лицо и цепкие въедливые глаза под густыми бровями.

— По вашему приказанию… — щелкнул каблуками Алексей.

— Добрый вечер, капитан, — вкрадчиво поздоровался сухопарый товарищ и протянул руку: — Полковник Вяземский, уполномоченный представитель контрразведки 3-й ударной армии. Присаживайтесь, капитан, вас вызвали по важному делу.

Алексей присел на краешек стула. В комнате было как-то неуютно, сам Крахалев был напряжен, хотя не подавал вида. По кабинету стелился пахучий табачный дым.

— Курите, если хотите, — предложил Вяземский.

— Спасибо, товарищ полковник, уже покурил.

— Нам нравится ваш послужной список, капитан, — продолжил Вяземский, пристально разглядывая Алексея. — А еще мне поведали о ваших похождениях двухдневной давности, когда вы нейтрализовали вражеского радиста, а потом в одиночку сразились с диверсионной группой, которая могла доставить нам серьезные неприятности… Позвольте небольшую вводную лекцию. Сегодня, как вам известно, наши войска отбили у неприятеля Калачан. Продвинуться удалось на немного, оседлали дорогу и свесили ножки, так сказать… — Полковник криво усмехнулся. — По планам командования, уже послезавтра войска получат подкрепление и двинутся на Невель. Калачан, в отличие от последнего, не имеет важного стратегического значения. С взятием же Невеля мы вобьем хороший клин в стык вражеских групп войск. Операция по взятию Калачана была практически образцовой, — покосился он на Крахалева.

— Согласен, товарищ полковник, — кивнул тот. — Разбили два полка, полицейскую роту. Ушло порядка полутора сотен, и те, поди, завязли в болотах. Сейчас люди капитана Несмелова отлавливают по городу так называемых «хиви»…

«Хиви», Ost-Hilfswilligen — так называемые восточные добровольные помощники вермахта — набирались из местного населения на оккупированных землях (иногда из военнопленных). Добровольцы — громко сказано, многих привлекали принудительно. И тем не менее эта публика трудилась на благо Германии. Поначалу они служили во вспомогательных частях — шоферами, поварами, санитарами. Когда положение Германии стало ухудшаться, «хиви» начали привлекать к боевым действиям, бросали их против партизан, доверяли им под присмотром «старших товарищей» карательные акции против мирного населения.

— Командование пошло нам навстречу, — развивал тему Вяземский. — Особой нужды занимать сейчас Калачан у нас не было, и все же мы это сделали. Назад, понятно, не отдадим, да и нет у немцев сил перейти в контрнаступление. Городок депрессивный, железной дороги там нет, стратегических магистралей — подавно. Карьер давно заброшен. Вся тамошняя промышленность — швейная и обувная фабрики, льнозавод, мебельная фабрика, пара металлообрабатывающих предприятий, где фашисты пытались ремонтировать побитую технику, да комбикормовый завод Великолукского мясокомбината. К западу от города, в селах Знаменское и Кругловка, функционируют два колхоза…

— Это как, товарищ полковник? — не понял Алексей.

— Странно звучит? — сухо засмеялся Вяземский. — И тем не менее факт остается фактом. Немцы далеко не идиоты. Кое-где они сохраняли существующие колхозы и машинно-тракторные станции. Социалистические лозунги, конечно, поснимали, но где-то в качестве юмора даже оставили. Сменилось только руководство. Колхозы работали, производили продукцию. Немцам ведь надо что-то есть? И за подобными организациями легко следить. Немцы обещали колхозникам, что будут покупать у них продукцию, и в редких случаях даже покупали, рассчитываясь рейхсмарками. В основном провиант конфисковывали, оставляя колхозникам лишь минимум, чтобы не умерли с голода… Основная цель наступления на Калачан — вот этот объект. Прошу сюда, капитан. — Он расстелил на столе мятую крупномасштабную карту.

Офицеры склонились над ней. Тонко заточенный карандаш скользил по складкам плотной бумаги.

— Северные предместья Калачана за улицей Подъемной — от нее через Шагринский лес ведет грунтовая дорога, которой немцы еще в сорок первом придали приличный вид, хоть за это им спасибо. Здесь несколько озер, самое глубоководное из которых — озеро Щучье. К нему и примыкает интересующий нас объект. С трех сторон его окружает лес, на востоке — озеро, от которого к объекту немцы прорыли канал и поставили плотину. Фашисты пришли сюда в июле сорок первого и сразу же начали возводить объект. В случае опасности открываются шлюзы, и озерная вода через канал затопит наземные строения и все, что под землей. Наше наступление было внезапным, немцы не успели эвакуировать свой объект, который эксплуатировали до последнего дня. Взорвать плотину тоже не успели. Наше спецподразделение первым делом взяло ее под контроль…

— Работы на объекте велись с августа сорок первого, — вступил в разговор Крахалев. — Для начала провели карательный рейд, стерли с лица земли пару окрестных деревень вместе с населением. Потом ввели там запретную зону. Объект расположен на площади в несколько гектаров, замаскирован деревьями, маскировочными сетками. Участок огорожен, по периметру металлическая сетка высотой два с половиной метра, над которой протянуто два ряда колючей проволоки. На территории комплекса — несколько так называемых финских домиков из бруса, несколько бараков и два глубоких бункера, соединенных меж собой коридорами и тоннелями. В строительстве участвовали военнопленные, которых впоследствии расстреляли. На объекте все по уму — дизельная электростанция, водонапорная вышка, цистерны с топливом в подземном хранилище. За пределами — несколько замаскированных дотов. К северу от объекта — небольшой аэродром для самолетов связи. Объект серьезный, там нужна углубленная инженерная и саперная разведка… Комплекс фактически автономный. Сверху над подземельем сооружены бронеколпаки — для защиты от бомбардировок. Благоустроенное подземелье, принудительная вентиляция, канализация, туалетные кабины…

— Еще одна ставка Гитлера? — спросил Алексей, и офицеры снисходительно улыбнулись.

— Нет, — покачал головой Вяземский, — для ставки фюрера объект мелковат. Ставка находится под Винницей, другой, насколько знаю, на территории Союза нет.

Вопрос был действительно непродуманный, вырвался машинально. Сверхсекретный объект «Вервольф» под Винницей был хорошо знаком «Смершу». Ставку Гитлера возводила небезызвестная строительная организация Фрица Тодта. Работы стартовали с осени 41-го. Объект был неприступен, оборудован по последнему слову инженерной техники. Настоящий укрепрайон с многотысячной охраной, доты, дзоты, артиллерийские и пулеметные гнезда. Воздушное прикрытие «Вервольфа» обеспечивали зенитные орудия и истребители, базирующиеся на соседнем аэродроме. Гитлер навещал свое хозяйство трижды. Впервые прибыл в ставку в июле 42-го и пробыл в ней до конца октября. В то время и была им подписана директива о взятии Сталинграда, Черноморского побережья Кавказа и дальнейшего наступления на Баку. Вторично он прибыл в ставку в январе 43-го, пробыл там до марта, приказав уничтожить части Красной Армии на Курской дуге. В последний раз он навестил свое «волчье логово» совсем недавно. Возможно, и до сих пор там сидел, ломал голову, как удержать стратегически важный Донбасс, и раздраженно отмахивался от своих фельдмаршалов, требующих новых дивизий.

— На засекреченном объекте «Waldhutte», что в переводе означает «Лесной домик», находились подразделения военной разведки, — проинформировал Вяземский. — Прежде всего это разведывательная школа абвера. Не диверсионная, прошу учесть, а именно разведывательная. Впрочем, в последние месяцы профиль школы мог измениться, — допустил полковник, — чему косвенное подтверждение ваша встреча с диверсантами. Она занимала наземные строения — классы, тренировочная база. В бункерах — подразделение секретной службы радиосвязи вермахта. Шифрование и дешифрование с помощью электромеханических роторных машин «Энигма», слышали о таких? Аналитический центр абвера, куда стекалась вся информация, добытая военной разведкой. В отдельном бункере трудилась группа Z — архивы абвера. Систематизация секретных донесений, картотека, архивы документов с грифом строгой секретности…

— Да это целая фабрика… — позволил себе замечание Алексей.

— Забудьте про абверштелле, секретную радиослужбу и аналитический центр. В данный момент нас интересуют только архивы. Бункер «В» — тот, что севернее. А точнее, списки агентов абвера на территории Союза Советских Социалистических Республик. И это списки не только агентов, выпущенных данной школой, но и многих других. Агентура глубокого залегания, если можно так выразиться…

— Я так понимаю, это дело не контролирует «СС»…

— Ни в коем случае, — кивнул Вяземский, — с сорок первого года на территории объекта «Waldhutte» не побывал ни один офицер «СС». Не мне вам объяснять, почему. Хотя, уверен, многие из них мечтали бы там побывать…

Дополнительных пояснений не требовалось. «СС» не любит абвер, абвер не любит «СС» — это в гитлеровской Германии сложилось исторически. Тому было множество предпосылок. Плюс личность руководителя армейской разведки адмирала Вильгельма Канариса — весьма интересная и нетрадиционная. В начале 41-го Канарис провел успешную операцию по дезинформации советского командования, убедил советскую разведку, что Германия не собирается нападать на СССР, а намерена это сделать в отношении Великобритании. Что и обеспечило «феномен лета 41-го», когда фашисты продвигались в глубь СССР с такой скоростью, о которой даже не мечтали. Больше адмиралу похвастаться было нечем. Небольшие тактические успехи — не более. Ни одной значимой победы. Провал операции «Боярышник» в Южной Африке, операции «Тигр» в ходе афгано-индийского конфликта, полная неудача на Кавказе, где опозорился полк бравого спецназа «Бранденбург-800»… Список можно было продолжать. Полным бездарем Канарис не был. По слухам, он весьма не любил Гитлера и уже в 42-м установил связи с разведслужбами союзников и даже встречался в Испании с руководителями британской и американской спецслужб. Он понимал, что Германия обречена, и делал ставку на союз с Западом. Доказательств тому не было, иначе голова Канариса давно скатилась бы с плеч. В начале текущего года нескольких сотрудников абвера арестовало гестапо по подозрению в организации убийства фюрера. Было начато расследование деятельности ведомства Канариса. Все это для адмирала могло закончиться очень плачевно.

— Мы не утверждаем, что в этом бункере хранятся ВСЕ личные дела агентов абвера, — вкрадчиво проговорил Вяземский, — но то, что большинство, — определенно.

— Странный выбор места для хранения… — Алексей как-то не по-уставному почесал затылок. Офицеры с усмешкой переглянулись — слишком уж озадаченным выглядел Макаров.

— Вас никто не водит за нос, капитан, — сказал Вяземский, — не вижу необходимости. Впрочем, одобряю ваш здоровый скепсис. Я дышу, значит, сомневаюсь, верно? Информация по объекту «Waldhutte» у нас не полная, но, в принципе, достоверная, поскольку получена из разных источников. В эти тонкости вам незачем вникать. Объект был выбран не случайно. Держать подобные архивы где-нибудь в Берлине, и вообще в Европе, Канарису крайне не выгодно. Положение его весьма шаткое. Связи с союзниками могут всплыть. Обвинение в измене, арест, и все бесценные архивы мгновенно станут достоянием «СС». Их следовало запрятать как можно глубже. Территория СССР — самое подходящее место. Эмиссары из Берлина сюда не доберутся, а если возникнут — у абвера хватит сил их нейтрализовать. И линия фронта рядом — удобнее вести дела.

— Вы уверены, что архивы уже не вывезли или не уничтожили?

— На девяносто процентов, — кивнул Вяземский. — Уничтожать их нельзя, даже если имеются копии. Это не выгодно ни немцам, ни нам. Абвер до последнего верил, что удастся сдержать наше наступление, и нужда в эвакуации объекта не возникнет. Тем более что с января фронт фактически топчется на месте. Подобные ошибки абверу не в диковинку. Разведка докладывала, что из бункера ничего не вывозили. Это проблемно — в Европу везти не хочется, а на территории СССР — уже чревато. Нужно подходящее место, не удивлюсь, если его так и не построили. Поэтому мы спешили с ударом по Калачану, дезинформировали немецкое командование, создавали у абвера представление, что время для размышлений пока есть. Первым же ударом мы перерезали дороги с базы, заняли плотину, отключили электричество. Теперь все это — наше…

— Моя задача, товарищ полковник?

— У вас и вашей группы — особые полномочия. Вы получите письменный приказ. Не позднее завтрашнего утра вам предстоит войти в бункер. Советуем соблюдать осторожность. Немцы уходили в спешке, но могли и заминировать объект. Или оставить кого-то внутри. «Лесной домик» блокирован нашими солдатами. У них приказ не заходить внутрь, ничего не трогать и ждать прибытия уполномоченных «Смерша». Электричества нет, стальные двери в бункер блокированы. Изучите ситуацию с проникновением внутрь. Вы должны локализовать архив — не мне вас учить, как это делается, и на что он похож. Знакомиться с материалами не стоит, да у вас и времени не будет. Архивы следует собрать в ящики, последние — опечатать. Установить надежную и нелюбопытную охрану. Когда закончите, связаться с нами, и к вам выйдет бронированный транспорт с конвоем. Груз поедет в Москву. Вопросы, капитан?

Как-то неприятно попахивало это дельце. Вроде ничего сложного, архивы (если они существуют) уже под надежной охраной, и все же неприятный запашок начинал струиться. Ожидания полковника Вяземского явно простирались дальше озвученного.

— А если нужных архивов там нет?

— Ищите, капитан, должны быть, — снова сухо улыбнулся полковник.

— Нам известно, что ваша группа осталась без транспорта, — подал голос Крахалев. — Вам будет выделено два ленд-лизовских «харлей-дэвидсон» с колясками.

Алексей лихорадочно размышлял. Возможно, во всем, что он услышал, не было ничего абсурдного. Серьезный комплексный объект. Руководство абвера до последнего тянуло с вывозом документов (говоря по-русски, куда ни кинь — везде клин). А тут внезапный бросок Красной Армии — объект отрезали. Если кто-то остался внутри, им ничто не мешает сжечь архивы. Без вентиляции, электричества — ничего, справятся. Но только в том случае, если в бункере кто-то остался… Разведшколы абвера еще с тридцатых годов ковали кадры, отправляли агентов глубокого залегания в СССР, Соединенные Штаты, в Британию, куда угодно по всему глобусу! Советское направление — особое. Лиц для обучения вербовали в основном из военнопленных (как знакомых с советскими реалиями), из убежденных антисоветчиков, оставшихся на оккупированной территории. Срок подготовки разведчиков глубокого тыла — не менее шести месяцев. Агенты по окончании заполняли подробную анкету, давали подписку о добровольном сотрудничестве с немецкой разведкой. Каждому агенту присваивался псевдоним, принималась присяга на верность рейху. Случалось, что агентов дактилоскопировали. Они изучали структуру советских войск, знаки различия, основы картографии, топографии. Многие были неплохими психологами. Обучали всем тонкостям радиодела — умение работать ключом на слух, нюансы выхода на связь, виды шифрования и дешифровки полученных сообщений. Подготовленный радист умел отправлять и принимать до 80 знаков азбуки Морзе в минуту. Агенты в глубоком тылу Союза собирали сведения о формировании воинских частей, местах дислокации, местах назначения. Собирали оборонно-экономическую информацию, сведения об оборонных заводах, особенно тех, что производят артиллерию, танки, авиацию. География распространения этой плесени была необъятна. Агенты проникали и обживались в промышленных центрах — в Свердловске, Челябинске, даже в Ташкенте, в Новосибирске, — в который эвакуировали тьму заводов со всей страны и больше ста тысяч жителей Ленинграда…

Гитлер войну проиграет. Планы Канариса спасти Германию, вступив в союз с Западом, не оправдаются. Но агенты, закрепившиеся в Союзе, останутся. Сейчас они работают на немцев, позднее станут работать на американцев, британцев. Эти люди врастут в советское общество, станут его частью, будут постоянно гадить…

— Я все понял, товарищ полковник. — Алексей поднялся и вытянулся в струнку. — Задание выполним.

— Вот и отлично! — Вяземский, поколебавшись, протянул руку: — Удачи, капитан! По исполнении доложите своему начальству. А уж ваше начальство… доложит в армейский отдел. Честь имею!

Не оглядываясь, он вышел из кабинета. Секунд через двадцать заработал мотор ожидающей у крыльца «эмки», и посланец из армейского отдела убыл.

Крахалев облегченно вздохнул, выхватил, как гранату, портсигар, стал пристально разглядывать содержимое, как будто одна из папирос была особенной.

— Разрешите идти, товарищ подполковник? — спросил Алексей.

— Иди, — кивнул Крахалев. Потом спохватился: — Нет, подожди.

Алексей терпеливо ждал. Начальник дивизионного отдела задумчиво разминал папиросу, смотрел на нее, как на симпатичную девушку, которую вынужден пристрелить, затем шумно вздохнул, поднял и глаза.

— Там что-то не так, товарищ подполковник? — подтолкнул его Алексей.

— Да нет, все так… — Крахалев колебался. — Ты должен проникнуть в бункер, используя свои исключительные полномочия, собрать архивы и никого к ним не подпускать, включая свою группу. Самому при этом лучше тоже не открывать глаза… Ладно, шучу, — резко повел он плечом. — Жить будем, прорвемся, — и натянуто улыбнулся. — Командование настаивает на том, чтобы к архивам никого не подпускать. Командир взвода, блокировавшего подземное хозяйство, имеет категоричный приказ впустить только «Смерш»…

— Проблемы с агентами абвера? — пошутил Алексей.

— В том-то и дело, что неизвестно, кто там может оказаться. — Крахалев резко вскочил и заходил по кабинету. Потом остановился, вперился взглядом в Макарова: — Ты, конечно, в курсе, что происходило в тридцать седьмом, тридцать восьмом годах? Арест и расстрел заместителя наркома обороны Тухачевского — по «делу военных», вся его честная компания — Примаков, Путна, Уборевич, Якир, Фельдман… Через год Блюхер…

— Ну, конечно, товарищ подполковник… Была большая чистка в вооруженных силах в связи с вскрытием заговора в РККА, целью которого было насильственное свержение власти и установление в СССР военной диктатуры. Эти люди планировали подготовить поражение Красной Армии в войне с Германией… Тухачевский все признал, да и остальные не молчали. Доказательства заговора были исчерпывающие. Они передавали германской разведке сведения, составляющие государственную тайну, — о том же сосредоточении РККА в пограничных областях…

— Да, все правильно, — поморщился Крахалев. — Небезызвестная «красная папка», которую президент Чехословакии Бенеш передал товарищу Сталину, — доказательства конспиративных контактов Тухачевского с германским Генштабом. Имелась альтернативная версия, что документы сфабрикованы ведомством Вальтера Шелленберга — начальника внешней разведки Службы безопасности — тот хотел скомпрометировать собственный Генштаб. Но Тухачевский признался, что руководил заговором, ну, а раз признался, значит, так оно и было. Признание вины, знаешь ли, — краеугольный камень доказательства, гм… Оттого и били смертным боем нашу армию в тридцать восьмом и тридцать девятом, обезглавили ее практически полностью, оставили без комкоров, комдивов, били и по младшему командному составу, чтобы извести антисоветскую гадость… Тухачевский сам виноват, самолюбия было немерено, считал себя непревзойденным специалистом в области армейского строительства, постоянно собачился с Ворошиловым, не понимал, что делает… Давай начистоту, Макаров, что ты сам думаешь по этому поводу? Не бойся, не побегу тебя закладывать, потому что сам от этого пострадаю.

Алексей растерялся. Собственное мнение всегда имелось при себе, но чтобы с кем-то им делиться…

— Я считаю, товарищ подполковник, что то, что делали с нашей армией, не всегда было оправдано… Во многом перестарались, страха нагнали перед реальной войной с Гитлером. Опять же органы НКВД спешили выслужиться… Нет, у меня отсутствуют сомнения в правильности генеральной линии нашей партии и политического руководства… Опять же: лес рубят — щепки летят…

— Понятно все с тобой, — отмахнулся Крахалев. — Ни хрена ты не веришь, что был какой-то заговор. Считаешь, что наших маршалов репрессировали незаслуженно и несправедливо. А теперь послушай умного человека, Макаров. Контакты наших военных с германской разведкой в конце тридцатых годов БЫЛИ. И контакты такие, что сейчас, вскройся эти факты, их без промедления поставят к стенке, какими бы героями они себя ни показали в текущей войне. Не знаю, был ли это Тухачевский или кто-то другой, но тайная связь поддерживалась, информация текла, причем в обе стороны. Немецкие генералы хотели сместить Гитлера, ну, не нравился им этот бесноватый. Наши военные хотели сместить товарища Сталина… В общем, данные контакты — бесспорный медицинский факт. Они осуществлялись через посредников в Европе, но бывали и случаи визитов немецких вербовщиков в Москву, скажем, под прикрытием дипмиссий. Абвер, разумеется, заводил дела на этих людей — все упорядочивал, документировал. Многие военачальники втайне считали, что войну с Гитлером мы не выиграем, и спешили таким образом себя обезопасить. Сейчас они, конечно, кусают локти, жалеют о содеянном. Большинство из них прервали контакты — зачем им это надо, если Красная Армия наступает, сломали немцам хребет под Москвой, в Сталинграде? А кто-то не смог прервать связь — держат на компромате… В общем, ты умный человек, Макаров, должен уловить посыл моей тихой, но пламенной речи…

Как-то «безвоздушно» сделалось в желудке, и под ложечкой неприятно засосало.

— Оттого и интерес к этим архивам более чем пристальный, — добавил Крахалев. — Так что, давай, Макаров, работай. Жду доклада об исполнении. Орден не получишь, но на медаль можешь заработать.

Мысли вертелись, как веретено. Интерес командования к этим архивам, безусловно, оправдан. Если все так, как повествуют старшие офицеры, то это полная победа на «невидимом фронте». Тот, кто доставит архивы командованию, без награды не останется. Наградой может стать и стенка — тут уж как повезет, все под Богом ходим. Но можно посмотреть с другой стороны, помыслить отвлеченно. Кому-то из командования крайне невыгодно, что вскроются некоторые факты из его прошлого. Он достойный советский человек, храбро воюет, ну, дал слабину несколько лет назад… Может такое быть? Как узнал, что его дело здесь? Это не важно, как-то узнал. Что он предпримет? И как это коснется лично товарища Макарова и его группы?

Он отдал честь, поколебался, взявшись за дверную ручку, и спросил:

— А что, нам правда «харлеи» дадут, товарищ подполковник?

— Ага, догонят и еще дадут, — проворчал Крахалев. — Получишь свои «харлеи», не волнуйся. Нас теперь только ими и снабжают — свои «М-72» практически не видим… Ты, кстати, знаешь, как американцы их называют?

— Как?

— Liberator, чтоб их… «Освободитель», по-нашему. Всю Европу этим железом завалили…

Глава пятая

В Советском Союзе американские мотоциклы «харлей-дэвидсон» модели WLA-42 называли просто — «влашками». Машина надежная, неприхотливая, оснащенная двухцилиндровым двигателем мощностью 25 «лошадей» и мощными грязезащитными крыльями. Собственных колясок не имели, приделывали советские — от «М-72». Группа «Смерш» въехала в Калачан вечером того же дня на двух мотоциклах. Документы проверяли дважды — на дальних подступах к городу и на восточной окраине, у руин все еще горящей швейной фабрики. Над обширным частным сектором стелился серый дым. Остальные пожары потушили, а у фабрики не нашлось хозяина, да и тушить там уже было нечего. На чадящих руинах ковырялись какие-то люди с баграми и ведрами.

— Все в порядке, проезжайте, товарищ капитан, — козырнул старший сержант на пропускном посту. — Комендатура в центре города, улица Центральная, 99. Там у фрицев тоже комендатура была, перешла, так сказать, по эстафете. Не удивляйтесь, там такой бардак…

Мотоциклы медленно ехали по Центральной улице, огибая воронки от снарядов, горы мусора. Над отдельными зданиями уже развевались красные полотнища. У посеченного осколками магазина стояла полуторка с хлебной будкой, красноармейцы раздавали населению хлеб. К машине выстроилась длинная очередь. Красовались распотрошенные пулеметные гнезда, скорбно возвышались обугленные останки танка «Т-34». Тела убитых с улиц убрали, но кровь еще не отмыли, она была везде — на заборах, в воронках. На подъезде к комендатуре ветхая полуторка застряла в колдобине. Ее выталкивали несколько красноармейцев, вибрировал и сотрясался двигатель под крышкой капота. Мат в помощь, как говорится… Объезжать это «несчастье» пришлось по обочине.

На центральной городской площади тоже было людно. У здания комендатуры — краснокирпичного «купеческого» особняка — толпились люди в форме и штатском. Здание выглядело целым, но в окнах не осталось ни одного стекла. Бурые пятна забросали землей. Красные флаги со свастикой уже стряхнули, они валялись под крыльцом, и люди с удовольствием по ним топтались. Развевались красные флаги с серпом и молотом. Площадь оцепили автоматчики комендантской роты. Из подвалов выгоняли оборванных, окровавленных людей. Они слепо щурились, затравленно смотрели по сторонам. Солдаты не скупились на удары прикладами, гнали пленных к грузовику с откинутым задним бортом. «Полицаи, — догадался Алексей, — добровольные помощники вермахта». Пленные безропотно подчинялись, закрывались руками. «На хрена их везти в район, товарищ капитан? — выкрикивал какой-то злобный красноармеец. — Выстроить у стенки, да всех в расход! Мы что теперь — их кормить обязаны, бензин на них переводить?» «Отставить разговорчики! — ругался худощавый капитан. — Всех в машину и в район — судить предателей будем, каждому воздастся за грехи его тяжкие!»

На площади собралась изрядная толпа. Двое или трое что-то злобно выкрикивали, остальные угрюмо наблюдали за происходящим.

Алексей с досадой посмотрел на часы. Начинало темнеть. Слишком долго копались. Поздно выехали из Ложка, да и дорога оказалась тернистой, ждали, пока саперы настелют накат на разрушенный мост, потом дважды сворачивали не туда, карты безбожно врали, а проселочных дорог оказалось больше, чем предполагалось. Регулировщиков не выставили — слишком стремительно прокатилась по местности красноармейская лавина. Потеряли драгоценное время, помогали вытаскивать из кювета застрявших связистов. «Замечательно, — беззлобно ворчал под нос Коля Одинцов. — Недолго продержался немецкий порядок. Снова, куда ни глянь, — милый сердцу советский бардак…»

— Что за народные гуляния, капитан? — спросил Макаров, доставая служебное удостоверение.

Жилистый офицер резко повернулся, нервы у всех ни к черту, — сглотнул, мельком глянув на красную книжицу, как-то подтянулся, козырнул:

— Здравия желаю… товарищ капитан. Комендант Калачана капитан Несмелов. Выполняем приказ — всех пленных под конвоем доставить в район. Немцев уже увезли, остались эти сволочи… Видите, что творится? У парней руки чешутся, моя бы воля, самолично бы всю толпу на удобрения… Но нельзя, советская законность, итить ее… А мы, между прочим, восемнадцать бойцов потеряли, когда с этими подонками схлестнулись…