Архив смертников

— Леха, дурак, отпусти… — Мазинича уже трясло, глаза затягивала поволока. — Это не помощь, пойми, это преступление против народа… Соображай же скорее, эти твари скоро все вывезут с объекта, и получается, что мы подохнем абсолютно задаром… А это обидно, командир, все равно не вытащишь меня, я уже не ходок… Проваливай, говорю… — Он резко оттолкнул от себя Алексея, и тот покатился между грядками.

Ошеломленный, он шарил по земле, тщетно пытаясь найти автомат, в котором все равно не осталось патронов, а Мазинич уже забирался за каменную горку, в руке возник пистолет «ТТ». Вадим успел сделать три или четыре выстрела, но тут, в то место, где он залег, прилетела граната с длинной ручкой, и выстрелы оборвались.

Солдаты вермахта, стреляя на бегу, кинулись вперед, перепрыгивая через поваленную изгородь.

Дымовая завеса хорошо помогла. Алексей нырнул за подвернувшуюся бочку и пополз среди облетающей жимолости и малины. За спиной кричали, разбегались солдаты. Потеряли его в дыму! Он поднажал, энергично работая конечностями и закусив губу. Гора сухой травы, на которую он пытался взгромоздиться, оказалась верхушкой компостной ямы, и он провалился в нее, упав на спину. Сухая солома сомкнулась над головой, но не полностью, оставались щели, сквозь которое он видел небо, затянутое облаками. В яме было тесно, но Алексей сумел нащупать кобуру, вынул «ТТ», сподобился передернуть затвор… и потерял сознание.

Придя в себя, он сразу услышал звуки стрельбы в городке. Где-то на Центральной улице били карабины Симонова, прогремел «ППШ». Эти звуки быстро задавили хлопки «маузеров» и лай «косторезов». Рычали танки и другая техника. Немцы снова заняли Калачан. Как долго они смогут тут продержаться? День, два, пока советское командование будет выискивать резервы. Потом отступят, чтобы не оказаться в котле. Хотя зачем им тут торчать два дня? Максимум день, чтобы разобраться с делами на объекте. Прав полковник Вяземский — объект представляет немалую ценность…

Словно через вату в ушах, доносилась немецкая речь. Хрустели сухие ветки, покатился ржавый таз, посланный каким-то «футболистом». Немцы шли широким фронтом, прочесывая огороды. Значит, не видели в дыму, в какую сторону он подался. Прогремела очередь, посыпались гнилые доски.

— Заглянуть в сарай не хочешь, Карл?

— Сейчас заглянем… Пусто, Гюнтер, сбежала куда-то эта сволочь…

Автоматчик прошел практически рядом. Шаг влево — и провалился бы в яму. Насмешливые выкрики доносились из дома, солдаты обыскивали все жилые постройки. Испуганно вскрикнула женщина, что-то упало с крыльца. Трещало дерево, солдаты крушили мебель. Наконец голоса стали затихать. Кажется, пронесло… Зубы выстукивали морзянку. Чувство стыда не уменьшалось. Нечто абсурдное: сдали город, как летом 41-го — практически без сопротивления! Гарнизон крохотный, только со стрелковым оружием. Ни танков, ни орудий, ни минометов. Восемь десятков красноармейцев, разбросанных постами по городу, да на объекте душ тридцать… Кранты, похоже, гарнизону…

Голоса затихли, но вражеское присутствие ощущалось. Алексей знал, что немцы где-то рядом, еще не смирились с потерей офицера советской контрразведки. Он снова проваливался в небытие, приходил в себя, распахивал глаза. Несколько раз ему мерещилось, что к яме кто-то подходит, отбрасывает траву, нагибается. Он вскидывал ствол… и видел только небо, которое почти не менялось.

Потом к его убежищу действительно кто-то подошел, но он уже не реагировал. Человек опустился на колени, тихо пробормотал: «Не стреляйте, я не сделаю вам ничего плохого», стал отбрасывать траву. Алексей открыл глаза и обнаружил, что над ним склоняется женщина лет пятидесяти, обычная, с простым лицом. Голову обтягивал серый платок. У нее были живые выразительные глаза, которыми она сейчас смотрела на человека в советской офицерской форме.

— Не бойтесь, — повторила она, — немцы ушли, они далеко. Я здесь живу, вы на моем участке…

Алексей решил, что это галлюцинация, и тряхнул головой. Видение не пропадало, наоборот, стало четче.

— Успокойтесь, я не сдам вас немцам… — шептала женщина. — У меня муж и брат погибли от рук эсэсовцев, сына забрали в Германию, ему едва исполнилось шестнадцать… Вставайте, пока нет никого, пойдемте в дом… Вы же не ранены?

— Кажется, нет. — Он стал ощупывать себя. Головная боль притупилась, он вновь обретал способность мыслить и существовать, — Подождите, а как вы узнали, что я здесь?

— Я смотрела в окно, видела, как вы провалились в яму… Потом ко мне в дом пришли немцы, все обыскали, шкаф перевернули… Вам повезло, что вас не нашли, они совсем рядом проходили… Пойдемте скорее в дом, будем надеяться, что во второй раз они не придут. А если придут, есть хороший тайник на чердаке. Он за потайной дверцей, там мой муж хранил ценные вещи, когда мы уезжали к родственникам на несколько дней…

Болели мышцы, ныли суставы. Алексей на четвереньках выполз из ямы, поволокся к простенькой хате из сбитого гвоздями бруса. Женщина заперла дверь и вздохнула с облегчением:

— Проходите в комнату, садитесь, я зашторю окна.

Он опустился на колченогий табурет, тоже перевел дыхание. Об утрате товарищей старался не думать, чтобы не оказаться в черной яме меланхолии. Все тело скрипело, просило отдыха. А ведь, если вдуматься, день только начался…

— Как вас зовут, гражданка? — спросил он.

— Титова Ольга Матвеевна. Да вы не смотрите так волком, офицер, я действительно не собираюсь вас сдавать. Давно бы сдала, имей к тому расположение… Вы лечь не хотите?

— Хочу, Ольга Матвеевна, — улыбнулся Алексей. — Но лучше не стоит, иначе не встану. А мне еще воевать, сами понимаете…

— Господи, воевать он собрался, — всплеснула руками женщина. — Немцы кругом. Раньше надо было воевать.

— Так я и раньше воевал…

— Ненадолго же вас хватило. — Она кивнула в сторону окна: — Посмотрите, что делается. Люди обрадовались, Советская власть вернулась, погонит оккупантов на запад, теперь все наладится… Только день в нашем городке продержалась Советская власть… Вы есть хотите?

— Спасибо, Ольга Матвеевна, кусок в горло не полезет. Я трех друзей потерял…

— Простите, ради бога! — смутилась она и присела рядом. — Как вы себя чувствуете?

— Сносно, ни ранений, ни переломов…

Вдруг Алексей насторожился, за окном послышался шум. Женщина вскочила, отогнула шторку. По Рассветной улице проехал трехтонный «опель» с солдатами в кузове. Нестройно пиликали губные гармошки, хохотали мужчины.

— Веселятся, ироды… — в сердцах задернула она занавеску. — Словно в сорок первом, ничего не изменилось… Не волнуйтесь, они мимо проехали. Впрочем, именно так они и вели себя до вчерашнего дня, когда наши пришли. Видать, не ожидали, что так быстро их выбьют. Вечерами пьяными шатались, песни свои немецкие распевали. Офицеры в центральных ресторанах шнапс и коньяк глушили, с падшими женщинами тешились… И полицаи себя вольготно чувствовали, по дворам ходили, хозяйничали, тьфу…

— Вы местная, Ольга Матвеевна?

— Да, уже лет пятнадцать как местная, — сухо улыбнулась женщина. — В двадцать восьмом сюда приехали, я еще молодая была, сынку Алешеньке только годик исполнился… Муж сельскохозяйственный институт окончил, на льнозавод определили. Тут брат его Митька жил, на Подъемной улице, — он-то и позвал нас сюда, дескать, места красивые, зимой не такая стужа, как у вас в Тобольске, да и инженеры на завод требуются. Здесь он в партию вступил, отсюда на фронт ушел вместе с Митькой — двадцать пятого июня сорок первого. Потом «похоронку» принесли, погиб мой Павел, а Митька без вести пропал… А недели через две фашисты в город вошли, давай свои порядки наводить… Многие местные к ним в услужение пошли, тут целое полицейское управление стояло…

— Вам-то не досталось, что муж — коммунист?

— Могло достаться, — пожала она плечами. — Я русский язык и литературу в средней школе преподавала. Полицай Гришка Сенчин прямо в школу со своими вояками нагрянул, он Павла знал, тот ему однажды за тунеядство хорошенько всыпал. Давай кричать, чтобы собиралась, пришла, мол, пора отвечать за мужика-коммуниста… Директор наша заступилась, ее старшая дочь уже с немецким офицером спелась из комендатуры… в общем, так «по блату» и избежала расстрела… Два года больше не приставали, заставили работать по специальности, только Алешеньку моего в Германию забрали. Может, и жив еще. — Ольга Матвеевна шмыгнула носом. — Свидимся когда-нибудь…

— Обязательно свидитесь, даже не сомневайтесь. Наши не сегодня завтра вернутся, просто недоразумение вышло, на фронте такое бывает… Вам известно, что происходит в городе?

— Я не сорока сплетни разносить, — улыбнулась Ольга Матвеевна. — Вчера рано утром был страшный бой, когда немцев из Калачана гнали. Многие дома пострадали. У меня лишь чердачное окно с фасада посекли, уже забила досками. А сегодня спозаранку опять круговерть — немцы вернулись… Я в подпол спряталась, чего уж греха таить. Земля тряслась и сыпалась, когда тут танки проходили… Храбрости набралась, вылезла, ну, думаю, двум смертям не бывать… А тут пальба через два дома от моего, взрывалось что-то. В огородах стрелять начали. Потом смотрю, человек в советской форме в мою компостную яму проваливается… Везунчик вы, — заключила она, — мимо вас прошла беда. Ко мне ворвались, автоматы наставили и давай все обыскивать. Злые были… Нашли бы вас на огороде, нас обоих бы расстреляли…

«Меня бы не расстреляли, — подумал Алексей. — Я — ценный информированный кадр».

— А только немцы ушли, Нюша, что через дорогу живет, прокралась ко мне и давай всякие страсти излагать. Мол, немцы теперь опять пойдут на восток и через месяц точно Москву возьмут. По всем фронтам наступают… Говорит, что перебили всех красных, оставшихся в городе, окружили госпиталь на Центральной улице, который не успели в тыл эвакуировать, и всех, кто там находился, из огнеметов пожгли. Красноармейцы, те, что выжили, отступили, разбежались, и их теперь специальные команды отлавливают. А на площади опять население собирают, немцы речь толкать будут, дескать, со счастливым возвращением… Убежала к себе, испугалась очень, когда опять палить начали. Вы не волнуйтесь, она не вернется, и вас у меня никто не видел… Если хотите, я вас могу спрятать.

— Ольга Матвеевна, я вам очень признателен, — с чувством поблагодарил Алексей. — Не хочу злоупотреблять вашим гостеприимством, пойду своей дорогой. Несколько вопросов, если позволите. Вы ваших соседей Божковых, что через два дома, хорошо знаете?

— Стараюсь их не знать, — передернула плечами «добрая самаритянка». — Нехорошие они какие-то, и вы ошибку совершили, что к ним на постой определились. Злобу они таят на Советскую власть. Но пугливые, открыто с немцами побоялись сотрудничать. Сына их отпрыски важных людей порезали, избежали ответственности, вот и затаили они злобу на коммунистов. Божков — угрюмый бирюк, мобилизации не подлежал — ни немцам, ни нашим, потому что хромой, работал плотником, но с полицаями якшался, выпивал в их компании, Советы ругал… Супружница его в «Потребсоюзе» работала до войны, подворовывала «на хлебушек», потом у немцев в заготконторе числилась… Не судья я им. У вас о них куда объективнее мнение сложилось, верно?

— Бог им судья, — кивнул Алексей. — Советская власть не накажет — Бог точно накажет, даже если нет его… Вам что-то известно о сооружениях, которые немцы строили на севере за Шагринским лесом? Запретная зона, подземные городища, плотина с электростанцией…

— Нет уж, увольте, — натянуто улыбнулась женщина, — школьных преподавателей мало интересуют запретные зоны. Хотя знаете… — Она задумалась. — Дети в классе рассказывали, как ходили по грибы в Шагринский лес и, должно быть, лишнего прошли, уперлись в колючую проволоку, охрана на них собак спустила, еле удрали. А Сереже Синицыну овчарка пятки покусала. Солдаты смеялись им вдогонку. И я однажды видела колонну грузовиков, она свернула с основной дороги и пошла на север, в леса. Там было несколько бронированных машин, вроде инкассаторских или почтовых. Грузы под брезентом туда возили… Еще мы людей видели в странной форме: вроде как советские, но без знаков различия. Их привезли в закрытой машине и в клуб заводили под охраной автоматчиков. Офицеры там толклись, тоже форма непривычная. Люди явно русские, может, украинцы, пара таджиков или узбеков… Точно не пленные. Но и не полицаи, те ведут себя развязно, не боятся ничего, а эти какие-то скромные, сдержанные…

«Курсанты абверштелле, — предположил Алексей. — Выпускной вечер под присмотром старших товарищей».

— Хорошо, Ольга Матвеевна, забудьте об этой зоне. Найдете какую-нибудь старую мужскую одежду? В том плане, — улыбнулся он, — что чем хуже, тем лучше. А мою форму давайте упакуем и зароем где-нибудь под крыльцом. Буду жив, вернусь, и откопаем.

— Конечно, — вздохнула женщина. — Я не выбрасывала старую одежду мужа. Говорят, плохая примета, но я не верю. Мы что-нибудь вам подберем. Хотите пробираться к нашим?

— Хочу, — сдержанно согласился Алексей.

Глава седьмая

Он стоял за калиткой, наблюдал из-за листвы, как поддатые немцы катаются на мотоциклах «харлей-дэвидсон», отнятых у группы «Смерша». Всю ночь эти «влашки» простояли во дворе семейства Божковых, в ходе штурма не пострадали и теперь превратились в трофеи германской армии. Немцы развлекались — носились кругами перед разрушенным домом Божковых, веселились как дети. Один гонялся за другим, тот улепетывал зигзагами, едва не перевернулся, съехав в кювет. Преследователь улюлюкал: иду на таран! Треск, задорный смех — он врезался сзади в мотоцикл, ухитрился усидеть в седле. У пораженного «харлея» оторвалась люлька, запрыгала свободным ходом к ближайшему забору, из-за которого подглядывала старая бабка. Люлька вонзилась в забор, проломила пару досок. Посыпались горшки, насаженные на штакетник. Бабка в страхе попятилась, заковыляла прочь. Солдаты гоготали, тыкали в нее пальцами. Что-то раздраженно выкрикнул офицер. Солдаты оставили свою забаву, бросили мотоциклы и неторопливо потянулись строиться. Через несколько минут мимо ограды протопала маленькая колонна из шести военнослужащих вермахта. Офицер шел сзади, постукивал тонким прутиком по голенищу сапога. Алексей присел, его не заметили. Он дождался, пока патруль удалится, покосился на окно, где из-за шторки подглядывала Ольга Матвеевна, открыл калитку…

Преобразился он на славу. Сутулый мужчина неопределенных лет сильно хромал, опирался на старомодную трость с тяжелым набалдашником. Ватные штаны с заплатами, рваный пиджак с «бухгалтерскими» налокотниками, стоптанные ботинки «прощай молодость». На лоб он надвинул неприметную кепку, нацепил очки со слабыми диоптриями, дужки которых нестерпимо жали, — у сына Ольги Матвеевны, угнанного в Германию, было слабое зрение. Хотелось верить, что он не переусердствовал. Ржавый складной нож покоился в брюках, сзади за пояс он втиснул «ТТ».

Улица словно вымерла — пустая в оба конца. Свернуть через сто метров в переулок, выйти на Центральную улицу, изучить обстановку…

Советские войска не спешили отбирать у немцев Калачан. Тот самый случай, когда НЕЧЕМ. А немцы все правильно рассчитали. У них имелась фора — как минимум до завтрашнего утра. Можно представить, как кусают локти подполковник Крахалев, полковник Вяземский и прочие заинтересованные лица…

«Пума» с «Пантерой» покинули поле боя. Мертвых солдат вермахта увезли. Посреди дороги красовались воронки от снарядов, валялись тела в советской полевой форме образца текущего 43-го года. Их никто не убирал. Наглядное подтверждение, что немцы не собираются надолго задерживаться, в противном случае согнали бы местных жителей для проведения «санитарной обработки». Дом семейства Божковых представлял собой незабываемое зрелище. Фронтальная стена отсутствовала, внутри все было искорежено, просела крыша. Горы мусора валялись внутри и снаружи. Благодарности от вермахта семейство, конечно, не получило, но жизнь на свободе им снисходительно даровали. За разрушенной стенкой шевелилась приземистая спина Петра Силантьевича в фуфайке, он растаскивал мусор и хрипло ругался. Супруга находилась где-то в саду — костерила своего мужа за тупость. Он не срывался на ответный крик, лишь что-то матерно бурчал под нос. Алексей притормозил, посмотрел по сторонам. Вроде чисто. Он плавно сменил направление и двинулся к дому, натягивая козырек на глаза и опустив голову. Пришлось перебираться через горы мусора, балансировать на какой-то неустойчивой балке. Еще раз оглянулся, взобрался на фундамент. Божков вытаскивал из-под рухнувшей кровати обитый железом сундучок. «Запасы на черный день», — подумал Алексей. Мужчина услышал шум, резко повернулся:

— Чего надо? Ты кто такой?

Алексей поднял голову, оскалился, чтобы тот все понял. В глазах предателя мелькнул испуг, и тут же ржавое лезвие без натяга втиснулось в живот, продрало кишечник в вертикальном направлении. Божков захрипел, схватился за дужку кровати, с ужасом посмотрел на нож, хозяйничающий в организме, потом поднял заплывающие глаза и просипел:

— Это ты, падла…

Алексей молчал, не вступал в дискуссию. Все и так понятно. Предатель затрясся, выстрелил рвотой и повалился на кованый сундучок. Алексей вытер окровавленное лезвие, прислушался. Где-то в огороде раздраженно бубнила Анна Ильинична. Ладно, он дело сделал, а бабу пусть Бог наказывает или кто там еще. Задерживаться в доме не хотелось, он еще вернется сюда, похоронит своих товарищей…

В центре городка вспыхнула короткая, но ожесточенная перестрелка, и Алексей быстро заковылял мимо разрушенных и уцелевших строений. Люди выглядывали из калиток и смотрели на него с удивлением, здесь все друг друга знали, а этого «инвалида» впервые видели. Из дальнего переулка со стороны Центральной улицы выехал трехтонный «опель-блиц», из кузова посыпалась солдатня. Облава намечалась. Надо же чем-то занять страдающих от безделья солдат! Алексей машинально сместился к забору, где росла густая трава, заспешил в переулок. Электрический столб с оборванными проводами и полынь в полный рост прикрыли его, и он облегченно перевел дыхание. До улицы Центральной метров триста, здесь еще сохранились заборы, колыхались колосья сорной травы. Сплошных оград практически не было, повсюду прозрачный штакетник. Возвышались неприхотливые избы за деревьями с облетающей листвой. Он торопливо хромал по переулку, прикидывая, как будет «форсировать» Центральную улицу. Проход расширился, обозначилось здание барачного типа — какая-то контора. Нехорошо он тут оказался… И поздно обнаружил, что оказался в ловушке! Сзади немцы, впереди тоже какая-то хрень…

— Эй, любезный, а ну, притормози! Ты что за крендель? Покажи аусвайс!

Со стороны конторы с настороженными лицами приближались двое. Серая полицейская форма, воспаленные глаза, небритые рожи. Они держали на изготовку короткие карабины. Алексей чертыхнулся про себя, машинально подивился — местная полиция? Еще не всех извели и вывезли в район? Хотя, возможно, отдельные экземпляры из так называемых «сил правопорядка» удирали вместе с гитлеровцами, а потом с ними же и вернулись.

— Здравствуйте, хлопцы, — отозвался он тонким голосом. — Службу несете? Молодцы! А я — Герасим Шнобарь, в Корабельном переулке живу, что у мебельной фабрики, вот домой и возвращаюсь от матери…

— Да нам плевать, кто ты такой и где живешь, — швыркнул носом конопатый верзила с мелкими подозрительными глазками. — Ты аусвайс покажи да вали, куда хочешь.

Лихорадочно работало боковое зрение. Натаскали этих холуев, на мякине не проведешь. Один чуть подальше, другой поближе, оба готовы стрелять. Пистолетом не воспользуешься, работа ножом тоже проблематична. К тому же из конторы вышли два немецких солдата, закурили, стали лениво озираться. Они все видели, впрочем, происходящее их мало интересовало. Вот если бы на Алексее была форма советского офицера…

— Так такое дело, братушки… — замялся он и начал источать подхалимские гримасы. — Все было, и аусвайс был, все законно, мы же добропорядочные граждане… Советы вчера нагрянули, на площади собрание было, все аусвайсы отобрали, сказали, что больше они не понадобятся, будут действовать документы советской комендатуры, которые еще не выдали…

— Слушай, Костян, тебе он нравится? — процедил сквозь зубы рыхлый коренастый тип со шрамом в половину лба.

— Не, ни хрена не нравится, — отозвался детина.

— Вот и мне не нравится, — крякнул обладатель шрама, машинально подходя ближе. — А если нам кто-то не нравится, что мы делаем?

Оба переглянулись и заржали.

— Парни, я же свой, — заволновался Алексей. — Советы не люблю и никогда не любил, у меня младший брат в Великолукской полиции служит… Служил, — поправился он, вспомнив, что фашистов из Великих Лук выбили еще в январе.

Полицейские переглянулись. Детина выразительно повел стволом. «А ведь пристрелят на месте, — пронеслась тревожная мысль. — Человеческая жизнь ни хрена не стоит, дешевле газировки за десять копеек. Прибьют, да в полынь ногами затолкают».

Немцы на крыльце продолжали курить, сложив руки на висящие на груди автоматы. Метнуть нож — плевое дело. Одного он убьет, а вот остальные…

За зданием конторы захлопали одиночные выстрелы. Рванула граната, посыпались чахлые строительные конструкции. Заголосили немецкие «МР-40». Полицейские аж присели, но оружие не выпустили, сообразили, что не по ним стреляли. Немцы на крыльце побросали сигареты, побежали за угол — воевать. Видимо, облава нарвалась на прячущихся красноармейцев. Бегущий последним фельдфебель обернулся, замахал рукой, делая свирепое лицо:

— Эй, рус, форвертс, форвертс, давай, давай!

— Костян, смотри этого кренделя! Можешь пристрелить его, к чертовой матери! — встрепенулся полицейский со шрамом, перехватил карабин и не очень быстро побежал за немцами. Стрельба в глубине дворов разгоралась, в схватку вступил ручной пулемет.

— А ну, лапы в гору! — зарычал конопатый, вскидывая карабин. — Ишь, расслабился тут, смирно стоять! Давай к забору, — махнул он стволом.

В пяти шагах от места действия под забором образовалась глубокая канава, вполне достаточная, чтобы утрамбовать ногами мертвое тело. Алексей подчинился, не спуская глаз с полицейского. Нож находился в правом брючном кармане — не дотянуться, пока тот таращится на него. Перестрелка оборвалась, слышались только крики, кого-то гнали между домами за конторой. Костян напрягся, вытянул шею, дожидаясь, пока появятся люди, и проворонил главное событие в своей недостойной жизни! Алексей метнулся и, проведя подножку, ловко извернулся, оказавшись у Костяна за спиной. Тот задергался, но поздно, чья-то рука сдавила горло, дыхание перехватило, тело потеряло чувствительность от нехватки воздуха, его словно парализовало. Он лишь вращал глазищами, беззвучно открывал и закрывал рот. Алексей оттащил безвольное тело через подгнившую продольную балку на задворки огорода. Костян начал проявлять активность, почувствовав чуток свежего воздуха, но Алексей всадил ему нож под ребра и повалил на землю. Полицай еще стучал ногами, а он уже расшвыривал прелую траву. Закатил в перегнивающее месиво свежеиспеченного мертвеца, карабин отправил туда же, затем завалил травой, ногами подчистил следы. Присел на колено с обнаженным «ТТ», стал сканировать глазами окрестности. Пусть «лицо со шрамом» думает, что Костян увел задержанного в укромный уголок и там пристрелил. Вряд ли что-то заподозрит. Большого ума там точно нет.

Он снова крался вдоль забора, лежал в траве на другой стороне проезжей части. Странная какая-то прогулка у него вырисовывалась, обильно смоченная кровью предателей…

Солдаты выгнали из-за угла конторы двух избитых красноармейцев. Оба молодые, русоволосые. В плен попали, как же их так угораздило! Люто избитые, босые, в оборванных гимнастерках. Полицаи подталкивали их прикладами, награждали зуботычинами. На небольшом отдалении шли четверо немецких автоматчиков. Знакомый полицейский огрел пленника прикладом в затылок, вытолкал на дорогу и стал озираться, недоуменно моргая, ну, и где его подельник? Но отвлекаться не стал, правда, еще несколько раз оглянулся. Процессия поволоклась к Центральной улице. Автоматчики шли следом, держа оружие наготове, то и дело оборачивались. Несколько раз Алексей вскидывал пистолет, чтобы открыть огонь, отпускал и снова припадал к прицелу, терзаясь муками совести. Что он может сделать? Успокоить душу? Причем навечно успокоить! У него задание особой важности, контратака немецких войск задание не отменяет. Он должен, по крайней мере, попытаться его выполнить! Все равно он тут никого не спасет…

Вдруг из переулка раздалась пальба. Один из пленных резко ударил локтем идущего сзади полицая, и тот согнулся пополам. Парень выхватил карабин из ослабевшей руки, перемахнул через поваленную ограду и помчался вперед, выбрасывая ноги. Второй оттолкнул конвоира и устремился за товарищем. Загомонили солдаты, надрывали глотки обескураженные полицаи. Кто-то прыгнул за пленниками, но неудачно, треснулся черепом о продольный брус, взревел от боли. Остальные стали остервенело палить, вскидывали карабины, передергивали затворы. Беглецы упали в сорняки, эта спонтанная затея была заведомо обречена на провал…

Алексей справился с желанием опустошить обойму. Сколько их — безвестных бойцов Красной Армии, погибших от рук фашистских палачей… Он переполз на соседний огород, выждал какое-то время, затем поднялся и заковылял на Центральную улицу…

Здесь было людно, и он не выглядел «белой вороной». Появилась возможность затеряться, слиться с массой. Улица выглядела страшновато. Дважды за последние двое суток по ней прокатился безжалостный молох. Дома через один были разрушены, дорогу перепахали мины и снаряды. Механический голос в рупоре на ломаном русском вещал, что всем городским жителям надлежит собраться на главной площади, где перед ними выступят представители вернувшейся оккупационной администрации. Люди брели на запад, к городской площади. В основном это были женщины, старики. Молодежь давно угнали в Германию. На перекрестках стояли патрули — солдаты, сложив руки на автоматы, презрительно смотрели на толпу.

Участие в «торжественном мероприятии» по случаю «триумфального» возвращения немцев в планы капитана Макарова не входило. Он как бы ненароком смещался к правой стороне дороги, чтобы переулком выйти на Подъемную улицу. Переулки располагались через каждые двести метров. Первый был завален обломками рухнувшего дома. На руинах копошилась воющая женщина в платке, жалобно звала какую-то Нюсю, пыталась оттащить тяжелую балку. У нее явно намечались проблемы с психикой. Невдалеке стоял приземистый бугай в форме вермахта, равнодушно смотрел на ее потуги. Местные жители тоже привыкли к чужому горю, опускали головы, отворачивались. В следующем переулке стоял мотоцикл. Солдаты позевывали, томились бездельем. Пройти мимо них было нереально, обязательно привяжутся. Из следующего переулка высовывался танк — самая ходовая в немецких войсках «Пантера», считавшаяся тяжелой, хотя недавно поступивший в войска «Тигр» был куда тяжелее.

Алексей брел, опустив голову и опираясь на палку. Свернуть было некуда. Он приближался к площади. Если немцы вздумают обыскать подозрительного типа (видно, что не старый, хоть и корчит из себя последнего инвалида), то придется погибать с «музыкой». Вооруженных врагов в окрестностях дороги становилось все больше…

Людская масса делалась все гуще, люди стояли отдельными кучками, приглушенно переговаривались. Они выглядели растерянными, выбитыми из колеи. Впрочем, кто-то радовался. «Что, коммуняки хреновы, недолго продержались? Вышибла вас непобедимая германская армия!» — хихикал пьяненький заморыш в овчинной безрукавке. Алексей смещался на северную оконечность площади — ближе к переулку, в котором переминались два автоматчика, всех впускали на площадь, никого не выпускали. Собралось несколько сотен гражданского населения. Скорбно возвышались когда-то прилизанные административные здания: горсовет, переоборудованный в комендатуру, райком партии, райотдел НКВД и милиции. В комендатуре зияли свежие пробоины, лежали трупы, которые никто не убирал. На другом конце площади стояла восьмиколесная «Пума», еще один танк, возле него курили члены экипажа в черных комбинезонах. Прохаживались солдаты и офицеры. Площадь была оцеплена. Выделялись несколько крепышей в полицейском обмундировании, они задирали женщин в платочках, знакомый коренастый тип отвешивал затрещины (не больные, но обидные) робкому юнцу, который после каждого удара втягивал голову в плечи.

Ожидание не затянулось. Из легкого штабного автомобиля вышел надменный чин в звании майора, исподлобья обозрел собравшихся. Такое ощущение, что он видел всех, никто не ускользнул от его внимания. Холеное лицо офицера перекосила гримаса. Он что-то сказал сопровождающему его гауптману, тот засмеялся. Подбежал какой-то юркий «тушканчик» в мятом пиджаке, стал подобострастно слушать, что говорит ему офицер, а потом надрывно взвизгнул:

— Граждане городские жители! Командование германских вооруженных сил от всей души поздравляет вас с новым витком освобождения страны от ига большевизма! Германские войска перегруппировались и нанесли сокрушительный удар, освободив ваш город! Вы свободны, горожане! Германское командование предупреждает вас: любой, кто будет замечен в действиях, направленных против Великой Германии, подлежит немедленному уничтожению на месте без суда и следствия! Все, кто прячет большевиков, жидов и солдат Красной Армии, подлежат расстрелу! Все обязаны собрать и через два часа доставить на эту площадь имеющиеся продукты питания — для нужд наступающей немецкой армии! Все, способные работать, включая лиц пенсионного возраста, обязаны прибыть на эту площадь с шанцевым инструментом через три часа! Не заставляйте немецких солдат ходить по домам и настойчиво вас упрашивать! Любое неподчинение — расстрел!

Похоже, немцы собирались восстанавливать укрепрайон на востоке города, смятый советскими танками. Многое бы отдал капитан Макаров, чтобы быть в курсе оперативной обстановки на фронте. Если немцы продвинулись вперед и на других участках, то дело худо. Но оперативную обстановку он знать не мог, приходилось плутать в потемках.

«Тушканчик» продолжал вещать, срывал натруженный голос, но Алексей уже не слушал. Его обступали люди — мрачные, раздавленные. «Слышь, Поликарпыч, а Советы-то надолго ушли? — спрашивал седой пенсионер другого. — Мы ни хрена не поняли, вроде появились, заняли город… а теперь опять немчура вокруг… По мне так лучше Советы, нежели эти басурмане…» — «Отвяжись, Петрович, я тебе что, Совинформбюро? — гундел плешивый сосед. — Самому это ни хрена не нравится… Злой нынче немец пошел, вот как начнет всех крошить без разбора… Наши хотя бы немного разбираются, прежде чем стрелять…»

Дальше стало происходить что-то непотребное. Из подвала комендатуры немцы начали выгонять избитых людей в нательном белье. С ними не церемонились, били прикладами, пинали ногами. Если кто-то сопротивлялся, то налетала целая стая, била смертным боем. Несчастные стояли, держась кучкой, их было десятка полтора. Алексей похолодел. Не всех красноармейцев уничтожили во время штурма. Малую часть взяли в плен, а сейчас собрались показательно ликвидировать, чтобы преподать запуганному населению наглядный урок! Автоматчики обступили людей в исподнем, подталкивая к стене здания, орали и приказывали повернуться спиной. Но пленные не хотели смотреть в стенку, вставали лицом к людям. Их били, но они продолжали поворачиваться. «Черт с ними! — крикнул офицер. — Хотят видеть — пусть видят!» Надрывался неугомонный «тушкан»: «Эти люди воевали против германской армии и за это будут наказаны! Так случится с каждым, кто поднимает руку на немецких солдат! Смерть жидам и большевистской заразе!» Пленные стояли ломаной шеренгой, исподлобья смотрели на отделение автоматчиков, занимающее «расстрельную» позицию. У кого-то подкашивались ноги, их держали товарищи. Алексей узнавал лица, он видел их вчера на этой же площади. Бойцы комендантской роты, попавшие в ловушку. В центре шеренги стоял капитан Несмелов. Из него старательно выбивали дух, но так и не выбили. Лицо превратилось в заплывшую сливу, глаза — в еле различимые щелочки. Ему было больно, но он держался прямо. Глаза капитана скользили по толпе, словно он искал в ней кого-то знакомого, торопился найти, пока жив. «Тушканчик» продолжал орать: «Если кто-то не хочет умирать за жидо-комиссаров, загнавших Россию в нищету и деспотизм, если кто-то хочет послужить Великой Германии, которая щедро оценит их заслуги, — пусть выйдет из строя на два шага! Его немедленно напоят, накормят, предоставят безвозмездную медицинскую помощь!»

Легкое волнение пробежало по шеренге приговоренных к расстрелу. Кое-кто заколебался, но вперед не вышел никто. Выйти — значит обрести позор в глазах товарищей (которых через минуту все равно не будет). Их не так воспитали, это неприемлемо…

В этот момент взгляд Несмелова зафиксировался на Алексее. Макаров не ошибся — несостоявшийся комендант советского гарнизона смотрел именно на него. Тень пробежала по лицу Несмелова. Он шевельнулся, сглотнул, как-то нервно передернул плечами. Стали шире глаза-щелки. Он узнал капитана контрразведки! Почти невероятно, но так оно и было! Алексей почувствовал, как краска отливает от лица. Он кивнул, незаметно для окружающих, но понятно для коменданта. Несмелов, помедлив, тоже кивнул. Ясно, что «смершевец» не трус, не предатель, скрывается, как может…

— Фойер! — гавкнул унтер-офицер. Шквал огня обрушился на горстку красноармейцев, и они падали, отброшенные к стене. Раненых добивали, избавляя от мучений. Несколько секунд — и пятнадцать душ, сбросив телесные оболочки, устремились к небесам…

Люди пятились, кто-то судорожно крестился. Надрывно плакал ребенок. Автоматчики невозмутимо брали «МР-40» на ремень. Капитан вермахта стоял лицом к толпе, глаза лихорадочно бегали по лицам. У этого демона были хорошо развиты наблюдательность с интуицией! Алексей невольно попятился, глазки офицера пробежали мимо него. Потом вернулись, остановившись… Брови офицера взлетели, как рука в нацистском приветствии. Он еще колебался, испытывал неуверенность… Алексей продолжал пятиться за чью-то спину. Он тоже узнал этого гауптмана. Офицер командовал группой, штурмовавшей дом, где засели оперативники «Смерша». Возможно, с огорода и разглядел лицо убежавшего контрразведчика, зафиксировал в памяти…

Алексей оступился, невольно толкнул кого-то. И еще один взгляд, совсем рядом! Женщина смотрела весьма странно, предвзято, именно на него, а не на кого-то другого, словно знала, кто он такой. Он уже встречался вчера с этим взглядом на этой же площади. Дама та же самая — невысокая, в платочке, с тонким скуластым лицом. Только обстоятельства при этом были другие! Вчера он не должен был куда-то бежать, спасаться… На женские взгляды он плевать хотел! Люди смыкались, заслоняли его от глазастого офицера. Женщина в платочке осталась где-то сбоку, она не собиралась его задерживать. Сердце колотилось. Толпа пришла в движение, волнение немцев передавалось людям. «Никому не уходить с площади! — надрывался тем временем «тушканчик». — Всякий, кто попытается уйти, будет расстрелян!» Кто-то для острастки пальнул в воздух. Люди закричали, начинали метаться.

Алексей уже не хромал, стащил с носа очки, растоптал их, выбрался из толпы и припустил к бывшему зданию милиции, за которым находился нужный переулок. Дерево, поваленное взрывом, разбитое крыльцо… Из переулка выбежали двое с погонами ефрейторов, они вертели головами, передергивали затворы.

— Хальт! — заорал пухлогубый вояка, вскидывая ствол. Он бы выстрелил с перепуга, но капитан контрразведки был уже в родной стихии: лезвие ножа дважды перевернулось в воздухе, вошло в грудь, прошив нашивку на правой стороне: орла Третьего рейха, вцепившегося когтями в свастику. Солдат согнулся пополам, выпустил автомат, повалился на забор и, схватившись за рукоятку, выдернул из себя нож. Это оказалось ошибкой: кровь брызнула, как из брандспойта. Стегнула очередь, но Алексей ушел от нее, упав на бок. Взмах тростью, она нарисовала петлю в воздухе, и тяжелый набалдашник огрел по скуле второго ефрейтора. Тот рухнул, взмахнув руками, схватился за разбитую кость. А ведь капитан чувствовал, что рано или поздно эта «тросточка» пригодится! В запасе оставались жалкие секунды. В переулке никого, а вот сзади… Он схватил валяющийся на щебенке автомат, побежал, пригнувшись, затем распластался в траве и пополз под прикрытие бревенчатого сруба колодца. Целая ватага солдат выбежала в переулок. Не видя противника, они помчались вперед. Слепыми надо быть, чтобы пробежать и не заметить! Он начал стрелять, уперев магазин в землю. До чего же неудобная «стрелялка»! Автомат вибрировал. Для эффектного огня надо упор раскладывать, но когда с таким дефицитом времени? В один присест Алексей выпустил весь магазин. Трое попадали, изрешеченные пулями, — молодые, вихрастые, белобрысые, так и не успевшие раскаяться, что пришли с войной в чужую страну… Четвертый был ранен, катался по земле, путаясь у выживших под ногами. Несколько человек залегли под забором, стали огрызаться короткими очередями. Алексей выхватил «ТТ», стиснул его обеими руками, стал ждать. Согласно уставу, стрелять из пистолета в Красной Армии полагалось с вытянутой правой руки, повернувшись боком. Но однажды он обнаружил, что с двух рук удобнее — выше кучность, точность попадания, отдача менее чувствительна. Еще бы свой корпус не подставлять врагу во всей красе…

Он дождался: поднялись два солдата, припустили по переулку. Один залег через несколько шагов, другой решил переплюнуть товарища и получил пулю в бок. Вопли раненого огласили переулок. Показалась рука, сделала замах, отправляя в полет «колотушку». Алексей покатился за колодец. Взрывом тряхнуло маленький бревенчатый сруб, но даже уши не заложило. Он уже предчувствовал, как валят фашисты в дыму! Ему же этот дым — неплохое подспорье. Он поднялся на колени, пробрался через пролом в ограде, обнаружив себя в дебрях полыни и крапивы. За растительностью ветхий сарай, пристройка с летней кухней. Испуганно ахнула женщина, заскрипели половицы. Он промчался мимо кухни, не без юмора отметив, что из трубы вьется сизый дымок (война войной, а кушать людям надо), кинулся за поленницу с дровами. Еще один рывок — за угол дома, в какой-то боковой проулок, не имеющий выхода на Подъемную улицу. Но, по ощущениям, эта улица была где-то близко. Он бежал, катился, перепрыгивал через препятствия, углубляясь в дебри частного сектора. Несколько раз нелогично менял направление, крушил ограду. На него с тоской смотрели какие-то люди, не все в этот час ушли на площадь.

Наконец Алексей в изнеможении опустился на завалинку рядом со слепым стариком, тот сидел, подавшись вперед, опираясь на тросточку, и курил самокрутку. Он слышал шум, на слух не жаловался, но давно разучился проявлять какие-либо эмоции. Старик повернулся к нему, глубоко затянулся. Погоня отстала, в далеком переулке хлопали выстрелы.

— Отец, дай затянуться, — попросил Алексей.

Старик поколебался, потом протянул ему цигарку: