Царевна из города Тьмы

Шахдар не раз говорил: «Плохо, если жалостлив хан, но еще хуже, если жалостливы слуги хана». И слуги хана, не потеряв человеческого облика, утратили человеческое сердце: звериные сердца бились в их груди. Они смотрели на мертвого Равшана, как пахарь на пашшо, ибо убийство было их повседневным занятием. Один только Сакибульбуль был объят ужасом, но и он молчал, подавив слезы, подавив желание склониться к телу Равшана.

И все же добро не только сильнее зла — оно бывает и быстрее зла, и нашлось в ханской конюшне существо, которое, не боясь ярости властелина, гнева убийцы, бросилось к его жертве с лаской и состраданием. Этим существом был Гырат. Он лизнул шершавым языком мертвый лоб хозяина, он почувствовал, что перестал быть жеребенком, что с этого мгновения он стал конем. Да, он стал боевым, конем, он взвился и пробил глиняную крышу ханской конюшни. Воины выбежали на улицу и увидели Гырата, парящего рядом с облаком. И облако, и грива копя пылали на солнце.

Пораженные воины вернулись к хану и сказали свои слова. А хан ответил:

— Не велика потеря, в наших табунах найдется скакун получше. А эту падаль, — он указал плетью на мертвого Равшана, — уберите и бросьте в яму. Пойдите и умертвите его жену и ее ублюдка, если он уже родился. Не должно быть так, чтобы исполнилось желание пери, существа нечистого, а должно быть так, чтобы исполнялось каждое мое желание, ибо я — тень бога на земле!

Потом хан посмотрел на Сакибульбуля и сказал:

— Оказывается, ты проницателен, оказывается, ты истинный знаток лошадей. Назначаю тебя своим главным конюшим. Будь достойным моей милости, служи мне верно, а пока ступай с воинами, проследи, чтобы они хорошо исполнили ханский приказ.

— Сто палочных ударов я заслужил, двести ударов плетыо — малое для меня наказание, — залопотал тогда Безбородый, — ибо я, пыль под твоими ногами, осмелился с тобой заговорить, о великий хан, над ханами хан, но не лучше ли мне пойти с воинами, не лучше ли мне проверить, как они исполнят твой милостивый приказ?

— Ты пойдешь на базар новостей, — сказал хан. — Ты пойдешь и узнаешь, что говорят люди о нашем мудром поступке. А лотом пойдешь в дом этого нечестивца, этого маслобоя, и станешь хозяином дома и всего, что в нем находится.

Воины и новый главный конюший хана отправились к той, которая не знала, кого она подарит мужу, сына пли дочь, не знала, что ее дитя, еще не рожденное, никогда не увидит отца.

Ханские слуги ворвались на женскую половину дома. Там, за пологом, собрались соседки, ибо приближалось время Биби-Хилал. Поднялись в доме сумятица, женский крик и громкий плач.

Начальник воинов вынул меч из ножен. Саккбульбуль сказал ему:

— Ты отважен, как барс, твоя храбрость заслуживает песни. Пристало ли твоему славному мечу покрыться кровью женщины, опозориться убийством ребенка, еще не рожденного на свет?

Начальнику, безвестному, жестокому рабу жестокого хана, поправилась похвала Сакибульбуля.

Однако он возразил:

— Э, новый ханский конюший, стало быть, ты начинаешь службу с того, что советуешь мне обмануть своего господина?

— Нет, мы исполним приказ господина. Он повелел уничтожить все живое в доме Равшана, и мы это сделаем. Мы заживо похороним роженицу в могиле, и женщина там умрет, прежде чем она разрешится от бремени. Поступи именно так, ибо ты мудр.

Начальник воинов, падкий па лесть, принял эти слова. По его приказу воины разогнали женщин, вырыли яму во дворе и поволокли к ней обезумевшую от горя Биби-Хилал. Если б даже звери взглянули па нее в этот миг, то зарыдали бы как люди, но никто не видел ее горя, ибо лицо женщины было закрыто покрывалом. Будущую мать бросили в яму, засыпали землей и затоптали. А на земле наступили сумерки.

Воины и Сакибульбуль направились к ханскому дворцу. Стон вырывался из горла Сакнбульбуля, слезы — из глаз, но он подавил слезы и стон — не ради того чтобы поддержать честь мужчины, а ради спасения живых существ.

Когда они достигли крепости, ханский конюший сказал воинам:

— Я поброжу по городу, быть может, найду Гырата для нашего хана — да вовеки не померкнет его имя!

— Ступай, — согласился начальник воинов, — сослужи хану эту службу, ибо ты знаток лошадей.

Сакибульбуль кружным путем возвратился к жилищу маслобоя. Темно и безмолвно было вокруг, луна завесилась чадрой облака, молчала земля, но в ней рождалась жизнь.

Во дворе маслобоя, над ямой, Сакибульбуль заметил нечто более темное, чем земля. Это был Гырат. Он разрывал могилу своими четырьмя сильными копытами. Сакибульбуль, чтобы помочь коню, взял в руки лопату. И земля заговорила голосом человека. Она разверзлась, и Сакибульбуль увидел, что в ее глубине Биби-Хилал разрешилась от бремени. Рядом с ней, завернутое в ее покрывало, лежало дитя. Значит, не помутился разум у заживо погребенной, если в могиле она позаботилась о новой жизни, давшей ей силу духа.

И тогда наконец Сакибульбуль разразился слезами. Оплакивал он громко новую жизнь, родившуюся в могиле, или же свою постыдную службу у хана-убийцы? И голосом, в котором смешались горе и позор, он спросил:

— Ты жива, Биби-Хилал?

В ответ ему тоже раздался плач, это плакала новая жизнь, это плакал ребенок. А Биби-Хилал сказала, и ее слова были словами жизни:

— Возьми сначала мое дитя, я знаю, это мальчик.

Сакибульбуль вытащил из могилы женщину и мальчика. Он поднял новорожденного высоко на руках и произнес:

— Даю тебе имя Гор-оглы, что означает «Сын Могилы», ибо в могиле ты родился. А иные будут тебя называть Кор-оглы, что означает «Сын слепца», ибо отец твой умер, ослепленный ханом.

Сакибульбуль не услышал, как заплакала Биби-Хилал, узнав, что ее муж убит, — она плакала беззвучно. Ей хватило силы, чтобы дать новую жизнь, но не хватило силы, чтобы рыдать о жизни погибшей. А Сакибульбуль продолжал:

— В могиле ты родился, мальчик Гор-оглы, но людей приведешь к жизни, накормишь голодных, напоишь жаждущих, приютишь бездомных. Так тебе предначертано высокой судьбой, о владелец быстробегущего Гырата!

Потом он отдал ребенка матери и сказал ей:

— Надо было бы тебе, несчастная женщина, услышать от меня слова утешения, по нет для этого времени. Мы подобны охотникам, для которых добыча — каждый миг. Войди к себе к дом, который завтра станет домом соглядатая, поешь наскоро, возьми припасы в дорогу, а я снаряжу в путь Гырата. Он спасет тебя и сына от ханской ненависти, а я буду ждать вести оттуда, где ты с помощью коня найдешь прибежище. Прости меня, больше ничего сделать для тебя не могу.

— Ты спас мое дитя. Это лучшее, что может сделать человек для матери. Спасибо тебе, знаток лошадей!

Так сказав, Биби-Хилал дала грудь мальчику, а затем пошла к себе в дом, который перестал быть ее домом, и, когда она вернулась с переметной сумой, Гырат был уже оседлан, ибо в подвале были для него готовы седло и поводья.

Сакибульбуль помог женщине сесть в седло, передал мальчика матери и сказал:

— Доброго тебе пути. Что бы обо мне ни говорили, — верь в меня и надейся.

Крылатый копь расправил крылья, взвился в беззвездное небо — только его и видели влажные глаза Сакибульбуля. Знаток лошадей засыпал яму землей, и холмик вырос над пустой могилой.

Когда ханский конюший покинул двор маслобоя, он увидел всадника, быстро скачущего ему навстречу. Оказалось, что это был Безбородый.

Соглядатай спешился, подошел к Сакибульбулю, узнал его и спросил, хихикая:

— Что ты делаешь здесь ночью около моего дома? Твое место в конюшне хана, знаток лошадей. А, не так ли?

— Я ищу Гырата, — сказал Сакибульбуль.

— Ищи, Сакибульбуль, ищи, береги ханское добро, а я поберегу свое: как бы дурные люди не растащили его ночью, не разграбили.

Они расстались, и Сакибульбуль пошел к себе домой, чтобы в одиночестве плакать, никого не боясь, ибо слезы тоже запретили в государстве жестокого владыки.

Вода в пустыне

Крестьянин трудится, взывая: «Вода! Вода! Приди речная ключевая вода, вода! Тобой владеют родовитый и богатей, Но где-то есть для нас живая вода, вода!»

Далеко-далеко за Бухарой была пустыня, которая, как сказывали люди, никогда не знала влаги, которую миновал великий потоп, разбившийся об утесы чамбильских гор, окружавших эту пустыню. Ни одного живого существа, сказывали люди, не было в пустыне, ибо начало жизни — вода — не проникло в красные пески.

Так сказывали люди, но они ошибались. Они полагали, не владеющие знанием, что жизнь началась тогда, когда они родились. Но, если бы они заглянули в древние книги, они прочли бы, что не всегда пустыня была пустыней, что на ее земле были города и сады. Дни текут не как вода, дни текут как песок, и песок задушил воду. Он был мягким, этот песок, как мука, но мука кормит, а песок убивает. Там, где в стародавние, позабытые годы кипел труд, ныне простиралась мертвая земля. Только по краям ее, вдоль подножия чамбильских гор, проходили караванные тропы, и эти тропы были рубежом двух держав — державы жизни и державы смерти.

Случалось, что рабы, не выдержав тягот неволи, бежали через пустыню от своих господ, но пески проглатывали беглецов, и люди гибли в раскаленном чреве пустыни и сами становились песком. Случалось, что беглец был конным; он протыкал жилу своего коня и, вставив тонкий стебель камыша, высасывал теплую густую кровь, но в конце концов умирали и конь, и всадник. Случалось, что сильный вихрь взметал пески, и тогда на мгновение обнажалось перед обреченными путниками русло высохшей реки, поднимался необожженный кирпич развалин: здесь когда-то жили люди, но ушла вода — и ушла жизнь.

Вот над этой мертвой пустыней пролетал крылатый конь, и Биби-Хилал, крепко держась за поводья и прижимая к себе своего сына, с ужасом увидела, что Гырат опускается па самую середину безлюдной, безмолвной, бестравной земли.

Но оказалось, что пустыня мертва, а сердце ее продолжает биться. Это бил родничок, чудом не занесенный песками. У родничка мягко шелестело маленькое поле, желтела саманная лачуга и стояла старая лошадь, которая хриплым, каким-то жалобным ржанием приветствовала Гырата, чьи копыта вошли в песок.

Из лачуги вышла старуха, и лицо ее могло бы испугать человека. Была она стара, как сама пустыня, п сгорблена, как небесный свод. Белая отметина пересекала ее морщинистый лоб, два зуба торчали изо рта, как сошники, уши стояли торчком, седые космы висели, как сабли, а глаза искрились, как черные угли, но затухающим пламенем.

— Что ты делаешь ждешь, женщина? — прошамкала она. — Для чего твой конь жанешь тебя шюда?

— Не пойму тебя, матушка, — сказала Бибп-Хнлал.

— Как же не понять, яшно говойю: что делаешь ждешь, в пуштыне? Кто ты такая?

— Узбеки учат: «Сперва прими гостя, а потом спроси, кто он». Такой у нас порядок, матушка.

— «Пойядок, пойядок»! — прошамкала сердито старуха, однако ввела Биби-Хилал в свою жалкую лачугу.

Биби-Хилал содрогнулась — такая нищета предстала перед ней: ни куска ткани, ни сученой нитки, ни посуды, только черный, закопченный котел на очаге. Биби-Хилал поискала глазами, куда бы положить свое дитя, и ничего не нашла па земляном полу. Тогда она вышла, сняла с Гырата седло, и это седло стало первой колыбелью мальчика Гор-оглы.

Достала Биби-Хилал из переметной сумы лепешку и кусок вяленого мяса, и, когда мясо сварилось, когда старуха, открыв пустой рот, из которого торчало только два больших зуба, с жадностью набросилась па еду, Биби-Хилал увидела, что кончик ее языка неровно, с зазубринами, отрезан.

Поев, старуха сделалась добрей. Ее морщинистое, желтое лицо тускло зарозовело. Она склонилась над седлом, посмотрела на дитя и сказала:

— Ух, какой хойоший, какой тихий, какой умный! Выживешь ли ты в бежводной, жайкой пуштыне, бедненький мой!

— А ты, матушка, как оказалась в этой безводной, жаркой пустыне? — спросила Биби-Хилал. — Как ты нашла этот родник?

И старуха, подобревшая от вкуса мяса и городской лепешки, стала рассказывать. Сначала Биби-Хилал понимала ее с трудом, ибо многих звуков не выговаривал куцый язык, но потом привыкла, стала различать слова.

Имя старухи было Карапуз. Хотя она родилась в богатом доме, на ее голову так и сыпались несчастья. Начать с того, что любила она спать на дворе, а спала всегда с высунутым языком. И вот однажды ворона, залетевшая во двор, где росли плодовые деревья, приняла ее язык за вишенку и отклевала копчик языка. «Пйоклятая войопа!» — крикнула Каракуз, и с той поры, когда надо было сказать «р», она говорила «й». Даже когда она оплакивала свою судьбу, она мысленно говорила о себе: «Несчастная Кайакуз!» А зубы выбили ей потом, и перестала она выговаривать «з», и «с», и другие звуки.

Хотя был у нее маленький недостаток — куцый язык, этот недостаток покрывался большим достатком ее богатого дома. Поэтому взял ее в жены воин хана Шахдара. Она родила мужу двоих сыновей, Аса да и Шадмана, которые, так же как отец, стали ханскими воинами, меткими стрелками.

Муж косноязыкой Каракуз был убит в стычке, сыновья служили ханскую службу далеко, охраняя рубежи державы, и вдова жила одиноко в своем богатом доме.

Раз в году, ранней весной, приезжали к ней на краткий срок оба сына, рослые и широкоплечие, приезжали, чтобы вволю попить и поесть, похвастаться подвигами на ратном поле, меткостью своих кремневок, быстротой боевых коней, пощеголять пышным убранством. Каракуз, довольная своей безмятежной старостью, наслаждалась их видом, их рассказами; сыновья уезжали, и в доме наступали спокойные дни, полные сытости и тихого, радостного ожидания.

Но вот настала весна, а сыновья Каракуз не приехали. Беспокойство проникло в ее душу, оно росло и превратилось в смятение, когда сыновья не прибыли и в следующую весну.

Соседом вдовы Каракуз был ханский соглядатай, известный нам Безбородый. Он часто говорил ей, хихикая, почесывая бритую голову и утирая засаленным рукавом сопли:

«Хороший у тебя дом, душа моя Каракуз, и сад хороший, и сама ты хороша, одно только нехорошо — живешь одиноко, нет в доме хозяина. А разве я, не гожусь в хозяева, а, душа моя, черноглазая Каракуз?»

Так шли дли. Каракуз притворялась, что не понимает, куда клонит Безбородый, но однажды он так ей надоел, что она крикнула ему в сердцах:

— Пйиоваливай, мейзкий соглядатай, не быть тебе хозяином моего дома!

Безбородый был так создан, что вместе с возрастом росла его алчность. Когда, проходя по городу, он смотрел па богатый дом, все ему казалось нужным в этом доме: и ворота, украшенные буквенной вязью, и лазурный купол, и тенистый плодовый сад, и высокая стена, — ненужным ему казался только хозяин дома, и Безбородый, с помощью клеветы и навета, поступал так, чтобы хозяин дома был уничтожен, а дом переходил к нему, к Безбородому. На этот раз ему показалась нужной и сама хозяйка дома, соседка Каракуз, и он умилялся собственной доброте, предлагая ей соединить две одинокие жизни. В мыслях своих он уже видел себя хозяином этого дома и не понимал, почему Каракуз не благодарит его за неслыханное благодеяние, за то, что он не выгоняет ее на улицу.

Услышав сердитый, негодующий ответ вдовы, Безбороды и озлобился против нее, а еще больше — против своей доброты, ибо соглядатай считал себя добрым. Он пришел к хану Шахдару и сказал ему, что Асад и Шадман — а это доподлинно известно — изменники, что они перешли на сторону врага и служат теперь сопредельному владыке Рейхану.

Хан Шахдар сразу поверил Безбородому: хап был доверчив, когда речь шла о плохом. Он приказал выгнать вдову Каракуз из ее дома, дом отдать Безбородому, а золото, что найдется в доме, отобрать в казну державы.

Безбородый и ханские воины пришли к вдове и сказали:

— Ты мать изменников. Хан повелел: «Да не будет отныне у тебя ии имущества, ни пристанища. Убирайся прочь».

Когда в мирных, робких людях вспыхивает ярость, они становятся на мгновение подобными тиграм. Как тигрица, кинулась Каракуз на Безбородого, вырвала редкую его бороденку — три или четыре волоса, так, что с той поры только один волосок остался на его подбородке. Тогда старший из воинов полоснул ее по лбу саблей, а другой сильным и злым ударом выбил у нее почти все зубы. Опа упала, залитая, кровью. Старая лошадь, ровесница Каракуз, испуганно заржала.

— Разорит меня моя доброта, — сказал Безбородый, — раздаю бедным людям, сиротам и вдовам свой домашний скот, а с чем сам останусь?

Он помочил в арыке платок, приложил его к лицу женщины, остановил кровь, а потом отвязал старую лошадь, посадил на нее Каракуз и сказал:

— Видишь, глупая, как благочестивый человек, то есть я, воздает добром за зло. Дарю тебе лошадь, уезжай, найди себе жилье и впредь не зарься на чужой дом.

А старший из воинов со смехом приторочил к седлу закопченный котел, стоявший на холодном очаге, насыпал в котел несколько горстей ячменных зерен, закрыл котел деревянной крышкой и крикнул, подмигивая остальным:

— Да будет обильной твоя еда, госпожа Каракуз!

Но Каракуз впала в такое беспамятство, что уже не чувствовала пи боли, ни обиды. Она покинула свой дом, в котором родилась, в котором подарила мужу детей, этих славных воинов, пропавших без вести. Ее лошадь поплелась куда глаза глядят и так добралась до зарослей камыша, за которыми начиналась пустыня.

Наступила ночь, и лошадь, вместе со своей горемыкой всадницей, свалилась в изнеможении на темный холь£ поросший камышом и окутанный едким дымом.

Но то был не холм, то был спящий див, огромное, мохнатое, человекоподобное чудовище. Див распластался на земле, храпел, его дыхание поднималось едким дымом, верхушки камышей качались от его храпа, и с них осыпалась пыль, из полуоткрытого рта то и дело вылетал голубок и снова возвращался обратно, исчезая па мгновение во рту дива, как в пещере.

Звали этого дива Афсаром. Полгода он бодрствовал, полгода спал и засыпал там, где настигал его сон: хоть на вершине горы, хоть на дне расселины, хоть днем, хоть ночью, — только летом он никогда не спал.

На этот раз Афсар заснул на краю пустыни. Неизвестно, сколько недель или месяцев он проспал, но почувствовал див, что его кусает блоха. Исполинское мохнатое тело Афсара не выносило и малейшей боли. Сначала див подумал, что блоха ему приснилась, он еще не понимал, что давно проснулся, а блоха так его кусала, что диву стало невмоготу. Не мог же он, безмозглый, догадаться, что зто изголодавшаяся лошадь кусает его мохнатое тело!

Див пришел в ярость: какая-то блоха посмела нарушить его шестимесячный сон! Пылая злобой, див поднялся в воздух и полетел над пустыней. Чем сильнее кусала его блоха, тем быстрее летел он. Уже рассвело, когда Афсар добрался до середины пустыни и грохнулся наземь, разъяренный укусами блохи, грохнулся с такой силой, что из-под бестравной, сухой земли забил родник. Каракуз и лошадь скатились на песок, не понимая, что с ними стряслось.

— Оказывается, сразу две блохи меня кусали, одна — в виде человека, другая — в виде лошади! — крикнул див, и из его рта вылетел голубок.

Каракуз, не понимая, для чего это ей нужно, поймала голубка, который клюнулся ей в руку.

— Сейчас же отдай мою душу, человеческое отродье! — прохрипел див Афсар.

Каракуз вздрогнула от этого хриплого рыка и выпустила голубка. Тот быстро скрылся во рту дива: голубок был душой исполинского чудовища.

Как все дивы, Афсар был силен и страшен, но глуповат. Оттого, что Каракуз, по доброй воле, ничего пе требуя взамен, вернула диву его душу, он решил, что она совсем глупа, а многим глупцам по нраву те существа, которые, как им кажется, глупее их самих. И див сказал:

— За то, что ты вернула мне душу, ничего не требуя взамен, я больше не гневаюсь на тебя, глупенькая блошка!

Живи здесь, а если тебе будет плохо, если пески затопчут воду родника, — я приду па помощь, только позови меня в летнюю пору, когда я не сплю.

Но так как все дивы были не только сильны, не только глупы, но и коварны, то Лфсар прибавил:

— Я приду к тебе на помощь, если ты позовешь меня голосом годовалого ребенка.

Хоть не блистал умом див Афсар, а хорошо понимал, что не может здесь, на пустынной земле, у одинокой старухи появиться годовалый малыш.