Царевна из города Тьмы

С.Липкин

Царевна из города Тьмы

Повесть по мотивам узбекских народных поэм

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Сын слепца

Был ты встречен громким плачем, сын слепца: Где тебя от горя спрячем, сын слепца? Кто же знал, что ты — бездомных поводырь, Что глаза вернет незрячим сын слепца!

Эту книгу мы начнем с того, что пожелаем вам добра. Так заведено у каждого узбека: не пожелав добра, не начнет он речи. Да и в самом деле, к чему же вести разумную речь, если не к добру?

И еще говорят узбеки: только тот разбирается в жизни, кто испробовал и сладкое, и горькое. Вот и в этой книге будет сладкое, как шербет в ханском дворце, и горькое, как солончак в пустыне. Вы узнаете о будничных трудах и коварных чарах, об искусных умельцах и о прелестных колдуньях, о Чамбиле, городе справедливости, и о Городе Тьмы.

У всякого рассказа есть свое начало, но начало всякого рассказа есть конец другой повести, и какой гордец вправе утверждать, что он будто бы начал с самого, с самого начала?

Видимо, началось это дело с коня. Если подумать и вспомнить, то многие дела начинались в старину с коня. Конь соединяет жилище с жилищем, друга с другом, врага с врагом, конь выводит из жаркой битвы и приводит к студеному ключу. Короче: у птицы есть крылья, а у человека — преданный конь. Так, может быть, мы начнем все-таки с человека?

Звали этого человека Сакибульбуль. Жил он возле базара, в глиняном домике за кожевенным рядом.

Ай, хороши у нас базары, люблю их, прости меня аллах!

Найти базар легче всего. Все дороги в городе ведут к базару. А если вы чужеземец, то пройдите через городские ворота, прорубленные в толстых стенах, и вы непременно увидите издали ханскую крепость, а где крепость, там и базар.

Сперва бросится вам в глаза не то, что едят, а то, из чего едят: обожженная и кованая посуда, а рядом — скобяной товар, и медный, и железный: точила, скребницы, замки, лопаты, кетмени, ключи, бубны, барабаны, котлы, жаровни. В мучном ряду пшеничная мука вас ослепит сплошной белизной, в то время как любое зернышко риса живет отдельной жизнью, хоть и смешивается с другими, а не сливается. Вот и мясной ряд, с огузками, оковалками, жирными тушами, голенями, и бараньи головы глядят на вас мертвыми, но все еще прекрасными глазами. Глубоко вздыхая мехами, пышет пламенем кузнечный ряд, ржанием зазывает конный, молчалив и важен верблюжий, весел игрушечный — там продают и стулья для маленьких детей, все стулья с дырками, а для чего — догадайтесь сами.

Но венец базара, его украшение, его душа — плодовый ряд. Все краски мира пылают здесь. Разрезанные пополам гранаты как бы состоят из пурпура и золота, кожура дынь похожа на степное марево, арбузы полосаты, как халат чиновника, персики нежны, как щеки танцовщицы, густым румянцем стыдливой юности залиты яблоки, каждая груша томно просит: «Съешь меня», гроздья винограда, тяжелые, то темно-фиолетовые, то зеленые, таковы, что кажется, будто драгоценные камни, вобрав в себя солнечный жар, стали съедобными. А миндаль? А инжир? А курага? А изюм? Чего только нет в плодовом ряду! Денег — вот чего нет, вернее, деньги есть, но не у нас с вами.

Ну, а за плодовым рядом, около водоема, в котором плавают листы чинара, находится базар новостей — чайхана. По дороге к ней особенно шумно, здесь торгуют пловом, горячей лапшой, пирогами, свежими, пахучими лепешками, шипящими шашлыками, льдом и снегом в мешках из козьей шкуры, здесь повстречается вам и нищий монах, и плут, и ростовщик, и коновал, и юродивый, и слепец, и калека па костылях, и знахарь, и продавец мускуса, — только он один не кричит, ибо его благоуханный товар говорит сам за себя.

Зато другие кричат вдоволь, наслаждаясь криком своим, кто звонко и мерно, кто хрипло и без лада. Безмолвны вдалеке одни чурбаны, на которые навешаны халаты, малахаи, чалмы, тюбетейки, разукрашенные, как павлиньи перья, сверкающие, как петушиный глаз. Это — базар одежды, за которым начинается базар стремян, уздечек, ремней, а там уже в загородках мычат телята, медленно жуют коровы свою скучную пищу, с неясным испугом ждут чего-то овцы, а там, подальше, — глиняные домики, обиталище торгового и ремесленного люда.

Но лучше вернемся в чайхану, где теплом жизни веет от большого самовара, где прохладно у тихой воды, где люди на глиняном возвышении пьют зеленый чай, где неспешно, как время, текут слова, где бесплатно продается хороший товар — новости.

— Так ты говоришь, уважаемый Сакибульбуль, что ни один конь из конюшни нашего хана — будь благословенно его имя! — не сравнится с конем какого-то безвестного маслобоя?

Все в городе знали того, кому был задан этот вопрос. Сакибульбуля почтительпо называли знатоком лошадей. Хотя на земле ремесел меньше, чем живых существ, их все же предостаточно, и одним из них занимался Сакибульбуль. Без него в городе не обходилась ни одна покупка породистого коня и ходили слухи, что он, хотя и запинаясь, разговаривает с лошадьми на их языке. Он и с людьми разговаривал запинаясь, движения его были медленны, и только глаза вспыхивали быстро и, казалось, тем же серебряным блеском, что и белые нити в его смоляной бороде.

Настоящего имени его собеседника никто не знал. Все называли его Безбородым. Было ему много лет, может, сто, а скорее всего — двести, и давно умерли те, кто знал его настоящее имя. Брюхо у него было толстое и косое, голова — как тыква, а мясистые щеки — голые, как ступня. Один только длинный волос висел у него на подбородке, и па этот волос Безбородый нанизал несколько жемчужин. Узкие глаза, всегда прищуренные, выглядывали из-под густых бровей, как разбойничьи ножи из листвы ночного леса. Да, двести лет прожил Безбородый, двести никчемных и черных лет, и все эти двести лет шутил, хихикал, утирал рукавом нос.

Он тоже занимался одним из ремесел, существующих на земле: он был ханским соглядатаем. Деду хана Шахдара, отцу хана Шахдара, а теперь самому Шахдару он передавал все, что о хане говорили на базаре, хорошее и дурное. О хорошем он говорил хихикая, о дурном — с ядовитой злобой, поэтому его слова во всех случаях приносили людям беду.

Казалось бы, жители города должны были его опасаться, но люди к нему привыкли, как привыкает больной к болезни, а старик — к старости. Да и присловье древнее надо помнить: «Ложь нагла, а правда доверчива».

Вот и Сакибульбуль, хотя и знал, что беседует с предателем, ответил, уважая правду. Ведь говорят узбеки: «Если человек тебя о чем-нибудь спрашивает, — отвечай, пока ты сам еще человек, а не мертвец». И Сакибульбуль сказал:

— Хороши кони Шахдар-хана — да без него не будет владыки на земле! — но пройди всю Вселенную, от созвездия Рыбы до Луны, а не сыщешь такого скакуна, как у этого маслобоя Равшана!

— К чему мне странствовать от Рыбы до Луны, мне и здесь хорошо, возле мяса на земле, — сказал хихикая Безбородый. — Но смотри, знаток лошадей, если ты сказал неправду, если конь у маслобоя всего лишь захудалая кляча, то лучше было бы тебе сдохнуть в пеленках!

С этим Безбородый, кривляясь и неизвестно кому подмигивай, спрыгнул с возвышения (а не сошел, как надлежит степенным людям в его возрасте) и удалился, озираясь и непристойно почесываясь. Лицо и ужимки скомороха, а душа злодея — вот каким был Безбородый!

Тихо стало в чайхане, замолк базар новостей.

Хозяин, вытирая пестрым полотенцем пиалу, сказал:

— Беда нагрянет на маслобоя Равшана; ай, добрые люди, надо предупредить честного человека!

— Я сделаю это, — сказал Сакибульбуль, сказал, как всегда, запинаясь. — Ведь не кто иной, как я, своим языком, не знающим узды, навлек на Равшана беду. Коню без узды — воля, а языку без узды — горе. Я пойду к Равшану.

Маслобойня Равшана помещалась за молочным рядом, за теми загородками, где мычали телята, где коровы угрюмо жевали свою еду. Дом, окруженный со всех сторон стеной, стоял на отлогом холме, задняя часть желтой стены была пониже перед ней, а под передней был вход в подвал.

Войдя к маслобою, Сакибульбуль произнес благопожелание и сел рядом с хозяином на циновку, горестно вздыхая. Равшан был еще не стар, широк в плечах, высок ростом, он больше походил на воина, чем на мирного маслобоя. Он спросил:

— Что привело тебя в мой дом, нужда или приятная весть, горе или радость, скажи мне, знаток лошадей?

— Меня привела в твой дом вина веред тобой, — ответил Сакибульбуль, а потом поведал о том, что случилось в чайхане.

— Горе привело тебя в мой дом, — сказал, помолчав, Равшан. — А я-то сижу и жду радости. Жена моя, Биби Хилал, должна мне подарить дитя, приходит ее время. Скажи мне, однако, уважаемый знаток лошадей, как ты узнал, что мой конь лучше всех коней ханской конюшни? Да не конь он еще, а жеребенок, и, по правде сказать, держу я его в подвале, только раз в неделю выпускаю ночью на луг за озером, — как же ты его увидел?

— Весь мир шумит мне в уши конским ржанием, — сказал знаток лошадей. — Однажды я возвращался с дружеской пирушки, а дело было на другом конце города, шел я через луг, и внезапно что-то мне ударило в сердце: увидел я жеребенка, озаренного пятнадцатидневной луной, и понял: вот это конь, который быстрее сна, вот это копь, у которого за спиной крылья, вот это конь, ногам которого трепетно кланяется земля! Посмотрел я на человека, который был с ним, и узнал твоего мальчика-подмастерья. Если мое любопытство не противно тебе, то скажи, откуда у тебя такой необыкновенный конь?

— Вижу, — сказал Равшан, — что ты истинный знаток лошадей. Не только этот конь, которого я назвал Гыратом, по даже повесть о нем радует чистое сердце. Сейчас принесут чаи, и ты услышишь от меня эту повесть.

Но подмастерье не успел внести скатерть с угощением: раздался тяжелый стук в ворота. Так не стучит гость, не стучит сосед или путник — так стучат люди, которых не любят, но которые властвуют. В дом ворвались воины хана. Их сопровождал Безбородый. Хихикая и почесывая бритую голову, соглядатай сказал:

— Возьмите обоих: и Равшана, и знатока лошадей. Но сначала выведем хваленого коня.

Равшан сразу понял, что случилось недоброе и что с этим недобрым нет у него силы бороться. Он подошел к подвалу, снял засов, раскрыл двери, и во двор выбежал жеребенок. Он выбежал и остановился, зажмурив глаза, так как не привык к дневному свету. Неказист был он с виду, какой-то непонятной масти, можно сказать, совсем никудышным казался, только и было в нем проку, что длинная грива.

Безбородый захихикал:

— Видали, почтенные люди, необыкновенного коня? Ай, сокровище райского сада! Я считал шутником себя, но шутник, оказывается, ты, Сакибульбуль! Пойдем, пойдем, хан любит такие шутки! И это тебя-то, глупца, величают знатоком лошадей! Да эта кляча только мне, толстобрюхому старику, под стать! Сяду-ка я на нее!

Безбородый близко подошел к жеребейку, но тот схватил его зубами за кушак и так ударил, что упал ханский соглядатай и девять раз его голова, похожая на тыкву, перевернулась в пыли. А пока Безбородый кряхтел, поднимался, жеребенок расправил крылья — кляча-то оказалась крылатым конем! — взвился вверх и скрылся за облаками.

— Ну, теперь пропал твой сатана, и ты, маслобой проклятый, ответишь за него хану, — сказал Безбородый, стряхивая пыль с халата, и те, кто привык к его хихиканью, поняли, что он и со злобой говорить умеет.

— Нет, не пропал мой жеребенок, хотя, быть может, лучше было бы ему не возвращаться, — печально ответил маслобой, а йотом крикнул: — Гырат!

И жеребенок, как обратная стрела, пущенная из лука, с шумом опустился на то самое место, откуда взлетел. Облачная влага блестела на его длинной гриве.

Равшан накинул на него узду и повел к хану. Рядом с маслобоем был Сакибульбуль, со всех сторон — ханские воины, а позади поплелся Безбородый.

Хан Шахдар пребывал в это время в своей конюшне и любовался конями. Жители города благословляли это занятие, ибо остальное время хан делал зло. Но теперь зло совершилось в конюшие.

Число ханских коней составляло шестьдесят, то были разномастные скакуны, отобранные из несметных табунов Шахдара, сильноногие, быстрые, такие, что на бегу раздваивали траву своим дыханием, такие, что громом копыт потрясали доброе сердце земли. Хан был облачен в румийскую парчу, в руке он держал плеть с золотой рукоятью, и на золоте было вытиснено его имя.

Вошедшие, как велит обычай, распростерлись перед ханом па земле, у самых его ног улегся старый соглядатай, улегся так, что сверху видны были только две округлости, и та округлость, что была поменьше, оказалась бритой головой. Голова то поднималась, то опускалась. Безбородый говорил шепотом, но так, чтобы его слова достигали ханского слуха.

Шахдар посмотрел с удивлением на маслобоя и приказал:

— Встань и расскажи нам, откуда у тебя такой удивительный копь. Быть может, он из наших табунов, а, маслобой?

Равшан поднялся, поднялись и остальные, и маслобой начал так:

— Вот мои слова, и каждое из них — правда. Не из твоих табунов этот конь, это так же верно, как то, что не всегда я сбивал масло. Был я, и не очень давно, караванщиком, как и отец мой, и дед, и прадед, нанимался к богатым людям, водил караваны верблюдов. Нанялся я однажды к знаменитому златокузнецу. Звали его Хасаном, был он родом из Рума, и говорили, что богатству его нет пи числа, ни меры. Сказал мне Хасан-златокузнец:

«Поведешь моих верблюдов, груженных жемчугом и золотом, в сторону красных песков. Я не боюсь разбойников, а ты не бойся ни песков, ни меня. Дойдем до озера, в котором отражен смоляной дом, станем на отдых, а потом вернемся назад, и па этом — конец твоей службе».

Подивился я тому, что торговый караван отправляется в безлюдную пустыню, но знал я, что причуды богатых и родовитых необъяснимы и, если за эти причуды хорошо платят, надо повиноваться.

Вот и отправились мы в сторону красных песков. Долго шли, уже и колокольца верблюдов звонкость свою потеряли, столько пыли в них набилось, а мы все идем да идем. Много тягот пришлось нам перенести, не время сейчас о них рассказывать, но достигли мы наконец озера, которое синело посреди пустыни. Жажда измучила и нас, и четвероногих, ринулись мы к воде, а там, видим, чуть-чуть зыблется смоляной дом. Один Хасан стоял поодаль, его пересохшие, побелевшие губы что-то шептали, он ждал, поглядывая то на озеро, то на высокий, широкостволыный чинар, что рос недалеко от берега.

Вдруг вода зашумела, заколебалась, и смоляной дом как бы растаял в ней, и явилась из глубокого озера красавица пери. Лицо ее было такой красоты, что мы закрыли глаза, боясь ослепнуть, а когда мы открыли глаза, пери уже не было.

Хасан-златокузнец оглянулся, оглянулись и мы, и увидели, что из листвы чинара выходит красавица. Хасан подошел к ней, сложил руки на груди и сказал:

«Явью стал мой таинственный сон! Ровно год назад приснилась ты мне, месяцеликая, ослепляющая глаза смертных, ровно год назад, так же как и сейчас, появилась ты сначала из озерной глубины, а потом на мгновение исчезла и вдруг вышла, как некий дух, из листвы чинара. В сердце моем остались слова, которые ты проговорила голосом сладостным, как утренний ветерок в розовом саду: «Я — пери Кария, приди ко мне». Вот и пришел я к тебе, твой раб, пришел с дарами, как идолопоклонник к своему кумиру, и нет мне жизни без тебя. Уедем отсюда со мной в Рум, стань женой златокузнеца Хасана!»

Прекрасная пери улыбнулась мягкой и лукавой улыбкой и ответила:

«Почему же я должна стать твоей женой? Только потому, что я тебе приснилась? Вот если бы ты приснился мне — другое дело! И почему ты думаешь, что тебе приснилась именно я? Разве другие пери не выходят из глубины озера, разве другие не красивей меня? У меня уже есть дочь, и достигла она четырнадцати лет, — по вашему, людскому, счету, ибо мы, пери и дивы, лет своих по считаем, не зная старости, — и я в сравнении с ней — как огонек в стенной хижине в сравнении с яркой небесной звездой. Погоди, сейчас она появится сама, и ты убедишься в моей правоте».

И мы стали ждать, и не только златокузнец — потрясенный, счастливый, сомневающийся, — но и все его слуги, и даже лошади и верблюды застыли на месте, завороженные вечно юной прелестью пери Карин. И вдруг пери звонко, как девочка захохотала:

«Поглядите-ка, люди добрые, на этого верного влюбленного! Стоило ему услышать, что есть где-то девушка более красивая, чем та, которую он полюбил, как он мигом отказался от одной любви ради другой!»

Хозяин, златокузнец Хасан, покраснел от стыда, а мы, хотя были его слугами и он хорошо платил нам, тоже рассмеялись вместе с пери. Поверишь ли, о великий хан, показалось нам тогда, что даже кони и верблюды смеются над Хасаном. А красавица сказала:

«Все же ты, златокузнец, достойный человек, не всякий решится, как ты, проделать ради пустого сновидения такой долгий и трудный путь, надо тебя наградить. Знаю, что ты большой умелец, прославленный своим ремеслом. Работа у тебя тонкая, — вот и придуман мне тонкое сравнение с какой-нибудь влагой; ведь я вышла к тебе из влаги озера».

Хасан воскликнул с убеждением:

«Нельзя тебя сравнить с ослепительным солнцем, потому что солнце светит только днем, нельзя тебя сравнить со сверкающей луной, у которой одна обитель — ночь, а ты сияешь и днем, и ночью! Если же говорить о влаге, то сравню тебя с благоуханным, опьяняющим вином, которое дает не только сладость забвения, но и горечь похмелья, как это случилось с твоим покорным слугой!»

Красавица пери усмехнулась едва-едва, уголком рубиновых губ, и неожиданно обратилась ко мне, к простому караванщику:

«А ты, милый мой Равшан, ты-то с чем меня сравнишь, с какой влагой?»

Я опешил. Да и как мне было не растеряться? Откуда эта пери знает мое имя? О великий хан, прости меня за глупую мысль, но, быть может, все мы: и люди, и деревья, и пери, и дивы, и животные, и звезды — связаны могучей, невидимой связью и только нс догадываемся об этом? Так я думаю сейчас, когда стою перед тобой, а тогда, у озера в красных песках, я ни о чем думать не мог, и сам я не пойму, как сорвалось с моих губ:

«Если тебя сравнить с влагой, о госпожа, то прекрасна ты, как молоко, молоко матери, которое питает дитя!»

Тогда пери Кария приблизилась ко мне, внимательно и ласково взглянула мне в глаза, пальцами, нежными, как лепестки тюльпана, провела по моему запыленному лицу и сказала с важностью, обвораживающей душу:

«Хорошо твое сравнение, караванщик Равшан, ибо все может высохнуть на земле, а никогда не высохнет материнское молоко. Вот тебе награда за это сравнение».

Она ударила в ладоши, и влажный жеребенок взвился из озерной глубины, подошел ко мне и, ласкаясь, стал кусать неокрепшими зубами мою руку.

«Возьми его, — сказала пери Кария. — Ты назовешь его Гыратом. Этот жеребенок станет лучшим из коней вашего человеческого мира. Держи его в подвале, пока он не привыкнет к тебе, иначе он улетит, ибо этот конь крылат. Он вырастет, и ни одна птица нe догонит его. Ему не будут страшны ни пески пустыни, ни горные скалы. Возьми его, Равшан, выхаживай его в подвале, корми отборным ячменем и только раз в неделю, ночью, выпускай на луговую траву, и так до тех пор, пока не достигнет он возраста коня. Возьми его, но принадлежать он будет не тебе».

— Ага! — перебил Равшана хан Шахдар. — Пери назвала имя настоящего владельца? Назвала мое имя? Говори, говори правду, благочестивый подданный мой!

— Прости твоего раба, о победоносный хан, не назвала пери твоего имени. Она сказала:

«Вернись в свой город и женись на девушке Биби-Хилал. Она родит тебе сына, который станет посохом для пастуха, поводырем для слепца, домом для бесприютных, одеждой для нагих, здоровьем для недужных, светом для темных. Ему-то и будет принадлежать Гырат. А ты забудь караванные тропы, начни жить оседлой жизнью, займись ремеслом маслобоя, — недаром с молоком сравнил ты меня, друг мой Равшан!

Таково мое слово тебе. А тебе, златокузнец Хасан, скажу я другое слово. Долгий и трудный путь проделал ты ради меня, и не хочу я, чтобы ты ушел от меня ни с чем, чтобы пустым видением остался твой сои. Вот тебе награда: будешь ты волшебником в своем ремесле, ни один златокузнец не сравнится с тобой в умении!»

Но Хасан сказал, протягивая к ней руки:

«К чему мне мое искусство, если тебя не будет со мной? Только ты мне нужна!»

«А ты в своем сердце уверился в этом? Может быть, тебе нужна не я, а моя дочь?» — спросила Кария со звонким, заливистым смехом, и ее не стало, только ветви чинара зашелестели как бы от дыхания ветра…

Покинули мы красные пески, вернулся я в родной город, женился на дочери соседа моего Биби-Хилал, исполняя волю пери Карин, стал маслобоем, а в подвале моего дома поселился жеребенок Гырат. Теперь ты знаешь, победоносный хан, откуда у меня крылатый конь. Отпусти меня вместе с ним, ибо дома ждет меня жена, пришло ее время, должна она подарить мне дитя.

Глаза хана Шахдара налились кровью. Усы его стали торчком, как в лютый мороз. Он крикнул:

— Ступай, пес, в свою конуру, может быть, там уже лает твой щенок, а крылатый конь не для таких, как ты, Гырат — мой!

Равшан склонился с мольбой к ногам хана:

— Будь милостив, господин и владыка! Еще не успели мои глаза наглядеться па жеребенка, а ты его у меня отнимаешь. Дай же моим глазам насытиться видом Гырата!

Но недаром матери пугали детей именем хана Шахдара. Черная злоба стекала с его красного языка!

Хан Шахдар сказал:

— Не нагляделись, говоришь, твои глаза на жеребенка? Сейчас наглядятся. Эй, палачи, пусть насытятся глаза этого глупца видом крылатого коня!

Правду, видимо, говорят узбеки: «Добро сильнее зла, но зло быстрее». Не успел Сакибульбуль, знаток лошадей, вздохом вздохнуть, криком крикнуть, как схватили ханские палачи Равшана, один повалил его, заломил ему руки за спину, другой сел ему на ноги и раскаленным железом выжег его глаза.

— Теперь, слепой пес, ступай к своему щенку, — повторил прежние слова хан Шахдар.

Но Равшан уже никуда не мог идти. Сердце его разорвалось от боли — нет, не от боли, от обиды на жестокость мира: он был мертв.