Помоги проекту - поделись книгой:
А заодно и я покраснел, и с меня льётся, подумалось Багрову. Только подумалось — и его тут же прошиб озноб. Тоже, как водится, нездоровый.
— Будем надеяться на лучшее, — ответил фельдшерам врач, — я извёл на его живот весь запас заживляющего геля. Чем-то, да поможет. До операционной протянет, а там уже — дело за искусством хирурга.
Хрусталёв и Гаевский осторожно переложили Багрова на одеяло, подняли, понесли к бронемашине, стараясь двигаться плавно. Или — делая вид, что стараются. На БТРе раненого капитана принял Мамедов — и помог улечься на специальную откидную лежанку в проходе. Точно в катафалке, с иронией подумал капитан, только что не ногами вперёд. Позаботились!
Капитан оказался рядом с погружённым в сон Зораном — того устроили на сидении справа, причём прибинтовали к нему в полусидячей позе с высоко поднятыми коленями. В полном сознании так долго и не просидишь, но ранение живота обязывает.
Сидения поблизости заняли Хрусталёв, Гаевский и Горан Бегич. Последний всех убеждал, что брат очень плох и надо скорей его спасать.
Температура? Багров протянул руку, чтобы потрогать лоб словенца. Вроде и не горячо, даже прохладно. Либо с ним не всё так плохо, либо плохо — с нами обоими.
Значит, пора трогаться, раз надо успеть.
— Все на месте? Калинин, заводи мотор!
Тотчас взревело — водитель кинулся исполнять, не дождавшись дополнительных указаний. Пары солярки окутали БТР, противные до рвоты. А жарко-то как! Чисто духовка.
Калинин — низенький водитель с озабоченным лицом — обернулся со своего места и растерянно поглядел на капитана Багрова. Да-да, приятель: ты ведь не выяснил, куда ехать. А перекрикивать шум мотора — до чего же непосильный труд. Что же будем делать?
— Калинин спрашивает, в какую нам теперь сторону? — с усмешкой молвил Мамедов. — Чтобы, значит, не перепутать ненароком.
Водитель часто закивал, показывая, что вопрос и правда исходит от него. Пусть не заданный, но доступный прочтению на лице.
— Только вперёд! — отозвался Багров с уверенностью, одолевающей немощь. — К берёзовому тупику. И как можно скорее. Лучше напрямик, срезая углы.
Ага, окольными дорогами уже вдоволь поездили, чтобы сбить с толку неприятельских картографов Бегичей. Теперь — забота другая: поскорее бы на неё, главную дорогу. И айда догонять обе ушедшие вперёд машины.
И вот уже мотор ревёт, БТР скачет по неровностям дороги и междудорожья. Каждый толчок отзывается болью в ране, а Зорана Бегича — того просто в судороги бросает, и брат его, стараясь удержать от падения едва одушевлённое тело, не знает уже, что кричать водителю: то «Скорее!», то «Потише!», а то всего понемногу в одном ёмком матерном посыле.
И у Багрова — сходное впечатление, что едут они даже слишком быстро, но приближаются к цели медленными черепашьими шажками.
О поставках Нефёдовым оружия бойцам из Заслона (никаким не «мьютхантерам», Милорадович прав!) Веселин твёрдо решил особенно не распространяться. Уж нам-то, болгарам, влезать в эти дрязги между Россией и антирусскими силами в Европе — как минимум неразумно. Лучше хранить нейтралитет. «Нам, болгарам, всё равно!».
Разумеется, если профессор Щепаньски, либо кто-то из его ближних сподвижников задаст прямой вопрос — тут уж этнограф Панайотов сообразит по обстановке. Но набиваться на такой вопрос не станет. Пусть сами спросить догадаются, если так уж охота знать.
Нынче с утра и до полудня снова всей экспедицией — с минуты на минуту — ждали приезда запаздывающего БТРа. Надо же: опять не приехал.
Солдаты от нечего делать слонялись по лагерю, травили свои милитаристские байки, беззлобно подначивали друг друга.
— А скажи, Рабинович… — завёл Егоров, подмигивая товарищам через голову собеседника.
— Я не Рабинович, я Рябинович! — взвился тот. Обе версии — с учётом говора и дикции — звучали приблизительно одинаково.
— Как-как?
— Рябинович! Это белорусская фамилия — от слова «рябина».
— Э… «рабина»?
— Рябина — это у нас растёт такое дерево, а не то, что ты подумал.
— А что я подумал?
— Не знаю, что ты подумал, но «Рябинович» говорится через «я».
— Но, по-моему, звука «я» в этой фамилии нет…
— Да ты уши прочисть! Как это нет?
— Ну послушай: «Ра-би-но-вич»: где же тут «я»?
— Я не Рабинович, я Рябинович!.. — и так далее по кругу.
В солдатских сообществах, как уже приходилось наблюдать иным наблюдательным культурологам, часто закрепляются такие способы шутливого времяпрепровождения, которые никогда не наскучивают игрокам, воспроизводятся без устали при всяком удобном случае.
Тот же диалог с Рябиновичем — но только в исполнении Мамедова из третьей машины — Веселин Панайотов слышал ещё во дворе замка Брянск, перед погрузкой экспедиции в БТРы. Оттуда ему и запомнилась фамилия «Рябинович» с подробностями её белорусского произношения.
Впрочем, глядя на внешний облик Рябиновича — чернявого парня с характерным еврейским носом — всякую Белоруссию в один момент забываешь. Кажется, что это он сам, упорствуя в сомнительной версии широко известной фамилии, провоцирует Мамедова, Егорова и кто там ещё готов за компанию посмеяться.
От зрелища солдатского дуракаваляния Панайотову без перехода пришлось обратиться к картине самого злобного сарказма — на уровне высшего здешнего начальства.
Задержавшись у кучки рядовых, что подтрунивали над Рябиновичем, Веселин даже не заметил, как мимо него прошагал полковник, а вот попавшегося навстречу польского профессора проигнорировать не смог.
— Добрый день, — неловко поздоровался он, чуть не вжимаясь в берёзовый ствол. Пан только лишь взглядом показал, что его заметил. И взглядом — не очень-то милостивым.
Кшиштоф Щепаньски, как видно было по лицу, всё придерживал, берёг убийственные доводы к возвращению третьего БТРа, но наступил полдень следующего дня, а ожидание становилось всё более унизительным. Видано ли: начальника экспедиции и в грош не ставят, когда захотят, тогда и приедут…Уж кто-кто, а пан Щепаньски такого отношения ни от кого не терпел. И впредь учиться терпению явно не намерен — таков уж его тип решения вопросов.
Русский полковник чуть отстранённо прогуливался по периметру лагеря, когда непримиримый пан решительно заступил его путь.
— А скажите-ка мне, милейший, куда девались двое из моих людей, вверенные вашим заботам? — профессор с ходу форсировал голос и презрительно выпятил нижнюю губу.
Пан Кшиштоф — из тех начальников, которые признают за собой неотъемлемое право на взрыв. Зато и полколвник Снегов — из тех людей, от которых взрывная волна отскакивает рикошетом. Задумчивый полковничий взгляд безмятежно бродил по частоколу берёзовых стволов — и далеко не сразу отыскал на их фоне фигуру разъярённого профессора.
— Двое? И что за двое? — снизошёл Снегов до профессорских тревог.
— Те, которые ехали в пропавшем броневике! — процедил пан.
— Я догадался. Ваши двое — Зоран и Горан Бегичи, не так ли?
— Поразительная проницательность! — злобно похвалил Щепаньски.
— Но в упомянутом бронетранспортёре находится трое ваших людей. Судьба Горислава Чечича вас больше не волнует, я правильно понял? — и, не дожидаясь ответа пана Кшиштофа, полковник развернулся для прогулки в обратную сторону.
Столкнувшись с таким пренебрежением (а чего он ждал в ответ на свой оскорбительный тон?) профессор свирепо зыркнул по сторонам, и Веселину пришлось притвориться, что его внимание по-прежнему поглощено перипетиями с белорусской фамилией солдата. Не ахти как убедительно, зато вежливо. Аристократу Щепаньски стоило бы оценить.
Снегов удалялся, но пан Кшиштоф не дал ему так просто уйти. Постоял в оторопи с десяток секунд, потом нагнал (Панайотову показалось: сейчас как ударит!) и выкрикнул обвинение:
— Ваши действия преступны!
— Какие именно? — недоумённо обернулся Снегов.
— Вы самовольно изменили порядок движения машин!
— Да, я это сделал. И?
— Зачем вы это сделали? — Щепаньски даже зарычал.
— Из соображений боевой целесообразности, — невозмутимо молвил Снегов, — не иначе. Какому БТРу вперёд ехать, нам, военным, виднее.
А ведь чистую правду сказал, мысленно улыбнулся Панайотов.
— Пусть так… — профессор перевёл дыхание, его голос зазвучал веско. — Но вы подвергли опасности жизни участников экспедиции! Вы — не выполнили гарантий! Вместо безопасного движения колонной отдельные БТРы выполняли какие-то собственные задачи!
— Что вам знать о безопасном движении колонной?
— То, что расстояние между машинами должно быть меньше, чем сутки пути!!! — вот и пан Кшиштоф заговорил остроумно.
— В колонне? Пожалуй, — как ни в чём не бывало подтвердил Снегов.
Профессор Щепаньски заговорил о том, что за гарантию безопасности щедро заплачено, а безопасности так и нет. И преступным «мьюьтхантерам» ничего бы не стоило подорвать БТРы по одиночке, и той свинье, что напала, не составило труда тяжело ранить крупного словенского учёного.
О ранах у одного из словенцев Веселин Панайотов ничего не знал. Вероятно, и Снегов знал не больше, но скрыл удивление, пока Щепаньский повествовал о распоротом животе. Поляк завершил свою речь обещанием нажаловаться генералу Пиотровскому. Уж тот озаботится прекратить карьеру нерадивого брянского вояки, ведь раненый европеец чуть не погиб…
И тогда полковник спросил вкрадчиво:
— Откуда у вас эти сведения?
Хорошая машина этот БТР. По всякому бездорожью проедет. Однако, раненым далеко не позавидуешь, когда хорошая машина берёт препятствия. Тем более — тяжело раненым в живот. И тут Зорану Бегичу даже повезло: потерял сознание — и наркоза не надо. А капитану Багрову — тому повезло меньше: прочувствовал мужик каждую кочку. И геля заживляющего на капитанскую ногу не хватило, рана понемногу кровит через повязку. Вы уж извиняйте, мой капитан, опять гадская Европа устроилась лучше!
…Тю, что за трамплин среди дороги?
— Эй, Калинин! Не кирпичи везёшь!
Молчит. Не услышал.
Ну вот, опять сильно тряхнуло. Раненый капитан скрежетнул зубами, а иностранный учёный тихо застонал и чуть не скатился с сидения, к которому был неплотно прибинтован. Рана его всколыхнулась, но гель да бинты не пропустили внутренних органов наружу. Близнец Горан с Хрусталёвым вдвоём на силу удержали тяжёлое податливое тело. Погодин помог его плотнее закрепить. Всё, что в наших силах. Дальше — сами.
— Зоран чуть не упал, — с упрёком проговорил Горан. Вот сам бы и держал покрепче!
Сидение в башне у пулемёта нынче занял рядовой Мамедов, а место Погодина — рядом с ранеными. Только пусть не думают, что им это сильно поможет. Всё, что мог в полевых условиях — первую помощь — добрый Лёня уже оказал. Осталось всех благополучно довезти до больнички. В этом деле крайний — водитель Калинин. Доставить живыми — его задача. Дожить — задача пациентов.
— Воды, — приказал Багров. А прозвучало-то несколько жалобно.
Хрусталёв метнулся за кружкой.
— И Зорану, — попросил близнец-Бегич.
— Нет, Зорану нельзя, — возразил Погодин, — просто смочите ему губы, если пересохли. Кстати, где градусник?
Гаевский подал, объясняя:
— Капитан мерил.
— И сколько?
— Тридцать девять и два.
Конечно, лучше, чем комнатная. Но — многовато. Воспалительный процесс уже запустился у обоих, что-то дальше будет? То есть, ясно что: одному гнойный перитонит светит, другому — местное заражение.
По крайней мере, сыворотку от столбняка обоим вкололи — с этой стороны опасности не ждать. Конечно, и с самой сывороткой был риск — вплоть до анафилактического шока — но кто не рискует, того спрашивают, почему не сделал?
— Зорану хуже, — как-то даже робко молвил Горан. Ранение брата сильно поубавило у него уверенности. Но оттенок упрёка сохранился. Только лёгкий оттенок.
— Вы верно подметили, — согласился Погодин, — его начинает лихорадить. Разыщу-ка антибиотики.
Ага, малость просрочены… Ну, поглядим, как подействуют.
Вот, помогаем Зорану реальными делами. Было хуже — станет лучше. А с вашими упрёками…
Кто вообразил себя героем, тот сам и виноват. А к медику какие претензии? Лёня Погодин — не только не Господь Бог, но даже не врач в замковом лазарете. Знания да умения не пропьёшь — вот и радуйтесь, господа пострадавшие. Башенный стрелок мог оказаться с другим образованием, что бы вы тогда делали?
— Он… умирает? — сглотнул Горан.
— Ну вот ещё! — фыркнул Погодин. — Пока нет.
Несчастному словенцу к тому же вот в чём повезло: кишки-то ему тварь мутантская знатно раскромсала, а печень да селёзёнку чудом не задела. Кабы иначе — отмучался бы прямо на месте. И снова повезло: крови вон сколько потерял — а живёхонек. И опять повезло: в аптечке случился заживляющий гель, а башенным стрелком на БТРе — знаток медицины Лёнька Погодин (это уже в качестве бонуса).
Без медика — и гель не заживляет. Ведь если бы кто совсем без понятия рану заклеивал, зацементировал бы брюшную полость сплошняком. И любовался бы на свою работу, пока не вздуется.
Ну а Лёня — даром, что на терапевта учился — сработал грамотно. Не пытался склеивать кишки в глубине раны, зато — плотно охватил всю поверхность. Кстати, с такой раной теоретически можно даже выжить. Практически — конечно, вряд ли: тут, ясное дело, помешает общая интоксикация, а больница-то далеко. Так что даже жалко — столько квалифицированного врачебного труда пропадёт впустую.
— Если Зоран выживет, я вас отблагодарю…
— Меня? — Погодин опешил и поспешил перевести стрелки. — Господина капитана благодарите, вот кого! Это он бросился на свинью с факелом — вот она вашего брата и не растерзала. — (Не до конца растерзала, если претендовать на точность).
— Да, доктор, вы правы… — Горан обернулся к капитану Багрову, но тому как раз сейчас было не до выслушивания изъявлений благодарности. На лбу выступила испарина, щёки нездорово раскраснелись, глаза затуманились… Ага, лихорадка во всей красе. Она, родимая. И прогрессирует даже быстрее, чем у Бегича.
— Не тревожьте его, пожалуйста! — поспешно шепнул Погодин. — Видите, ему не многим лучше, чем вашему брату.
— Да-да, конечно, — Горан проявлял редкую для себя покладистость. Стоит его братцу поправиться, она у него пройдёт, но пока…
Тьфу, и снова тряхнуло! Так пациенты могут запросто откинуться и без интоксикации — от одних сотрясений.
А потом БТР неожиданно и как-то виновато остановился. Дизельный двигатель заглох. Мелкий хлюпик Калинин обернулся к десантному отсеку и, почёсывая затылок, пробормотал:
Поделиться книгой: