Восстание рыбаков в Санкт-Барбаре. Транзит. Через океан

— Так и не пойдешь? — спросила она.

— А для чего, собственно? Девчонки, подите-ка сюда!

Обе девочки стояли на цыпочках у окна. Они нехотя подошли.

Бруйк посадил одну на колени и принялся ерошить волосы другой. Голова отца вблизи показалась девочкам круглой и смешной. Круглые блестящие и веселые глазки его были устремлены на них, и девочки захихикали. Но в глубине этих веселых блестящих глазок светились совсем не веселые точки, они пронизывали. Девочки вдруг перестали смеяться. Но Бруйк только сказал:

— Обе вы у меня славные дочурки, а ваш братец, мой сынок, поедет на пасху в порт Себастьян, в мореходку.

Мать со вздохом оторвалась от окна. Семейство Бруйков походило на пригоршню кругленьких блестящих камушков, они так и перекатывались с места на место. Спустя немного пришел Бруйк-младший, такой же кругленький и блестящий.

— Где пропадал?

— На Рыбном рынке.

— Смотри, нарвешься!

Пока ужинали, стемнело. Но Бруйки причмокивали в темноте, чавкали, выскребывали тарелки.

Они легли спать. Проспали уже несколько часов, как вдруг в дверь решительно постучали. Бруйк отворил. Снаружи стояло несколько местных рыбаков. Позади, в темноте, сгрудились другие.

— Ты что это, Бруйк, залег в такую рань? Что больно скоро улизнул с собрания?

— А я так и знал, что вы припретесь и все в точности мне доложите. Что же он вам порассказал, этот Гулль?

— Он сказал, что таким негодяям, как ты, надо задать хорошую взбучку.

Ветер ворвался в открытую дверь, и ножки у стульев запрыгали. Бруйк хотел ее захлопнуть, но один из рыбаков вставил ногу в щель, другой схватил его за горло. Они ворвались в темную комнату. Дети и жена проснулись и заревели. Вошедшие повалили Бруйка и принялись избивать.

Ветер обрадовался открытой двери. Он носился по комнате, рвал и метал. Младший Бруйк был не в силах помочь отцу. Он ухватил его за плечо и тщетно старался вытащить из-под клубка насевших тел. Кто-то пнул его ногой, в темноте не разобрать кто.

— Не вяжись, малыш, — сказал чей-то голос. — Отец у тебя прохвост, тут уж ничего не попишешь.

Насытившись расправой, они ушли. Ветер снова толкнулся в дверь и, посвистывая, умчался. Жена и дети, не переставая реветь, потащили Бруйка на постель. Бруйк только ворочался и вздыхал.

Семейство Кеденнеков сидело за столом, когда к ним постучалась соседка, Катарина Нер. Она принесла шаль, которую брала взаймы для свекрови. Старушка тем временем померла. Гостье тоже поставили тарелку, и все напряженно ждали, станет ли она есть. Но та ни до чего не дотронулась, а все только рассказывала. Свекровь, мол, уже летом была плоха. Когда сын и внук вернулись с лова, она уже, можно сказать, дышала на ладан. Мужчины спали за перегородкой, а Катарина Нер со старухою. И не то чтобы паралич ее разбил, но она плохо двигалась, плохо соображала. День-деньской все молчит да молчит, а чуть хлопнет ставень, делается сама не своя и до того начинает ругаться, что даже поверить трудно, чтобы старый человек незадолго до смерти так из себя выходил, а все из-за какого-то ставня.

Но три дня назад, когда мужчины ушли на пристань, старуха вдруг и обратись к ней: «Катарина!» — «Ну, чего тебе?» Она, мол, уже, конечно, все рассчитала, чтоб до весны хватило, а заодно и ее долю, но, так как дни ее сочтены, нельзя ли ей в один раз съесть побольше из своей доли — другим все равно кое-что перепадет. Катарина удивилась: всю неделю старуха только пила, а уж ложки и в руку не брала; и все же она сварила ей горшок похлебки, накрошила туда сала и, поддерживая за спину, посадила в постели и дала в руки ложку. Старуха сама взяла ложку и как есть все выхлебала, да еще и рот утерла и легла, вечером и не помянула про ставень, а когда они проснулись, лежала уже мертвая.

Рассказав это, Катарина снова поблагодарила за шаль и ушла. Жена Кеденнека еще развернула шаль посмотреть, нет ли в ней какого изъяна. Мальчики сидели, словно в рот воды набрали, рассказ им понравился, и они все в нем поняли. Шаль оказалась цела, и семья продолжала ужинать.

И тут внезапно заговорил Андреас:

— Скажите, Кеденнек, что, той весной в порту Себастьян много погибло народу?

— Говорят, человек двенадцать.

— Послушайте, Кеденнек, если здесь повторится то, что было прошлый год в Себастьяне, глядишь, и у нас без жертв не обойдется, так не разумнее ли нам с вами, Кеденнек, поступить с салом так, как это сделала свекруха Катарины Нер?

Кеденнек выбросил вперед руку и, не вставая с места, двинул племянника в грудь кулаком. Андреас отпрянул, но вовремя обеими руками ухватился за стол. Зазвенела посуда. Андреас, смеясь, поправился на стуле и продолжал жевать.

Неделю спустя Гулль сидел на своем обычном месте у оконной крестовины. Столик перед ним был исчерчен множеством царапин и кружков, оставленных его карманным ножом. Вдруг к нему подсел Дезак и завел разговор:

— Нынче под вечер, Гулль, пришел пароход с острова Маргариты, завтра он отплывает. Будет приходить не чаще чем раз в месяц. По мне, самое разумное для тебя с ним вернуться. Мне-то что, останешься ты или нет, но лучше уезжай, тут уже все на мази и пойдет своим ходом, так не стоит тебе зарываться, сейчас еще легко выберешься, покамест ты им без интересу, а через месяц будет совсем не то. Лучше тебе здесь не задерживаться.

— Когда он отвалит?

— Завтра в шесть.

— Та-а-к!

Гулль встал, он подошел к окну и раскинул руки, потом снова сел.

Что за идея пришла в голову хозяину, это что-то новенькое, стало быть, никто его здесь не держит, он волен ехать. Гулль снова встал, снова подошел к окну: выходит, не зря манил его вольный простор, не зря разрывал ветер солнце на мелкие клочки и гнал их по морю. Он может всем этим владеть, все это ему предлагается, ему принадлежит. Он сказал:

— Возможно, я и уеду.

Он наткнулся на Мари, она сидела, развалясь на столе. Когда он проходил мимо, она вытянула руки вдоль стола, свесила на них голову и прищурилась. Гулль вспомнил, что вот так же она свесилась тогда над поручнями, но ему так и не удалось коснуться ее груди — не слишком большая утрата, напрасно у него тогда защемило сердце, и он испытал нечто близкое к разочарованию. Вот и сейчас под платьем скрыта ее грудь. Гулль потянулся было к ней, но Мари вскочила и отряхнулась. Легче легкого перетянуть ее через стол или заставить обойти кругом, а стоит забраться ей за лиф, как такая сама сдастся. Он хотел схватить ее, она уже прилегла на стол, но он так и не решился. Он только сказал:

— До завтра!

— Завтра не выйдет! — отвечала Мари. — С пароходом повалит народ, тут лишь бы управиться.

Мари сощурилась, она показалась ему еще острей и уже, еще тоньше и горче. И снова он подумал, что надо бы ее взять, все, что здесь есть, хотел бы он заглотнуть до отъезда — и эту побеленную стену с пятнами облетевшей известки, и окно, а в нем несколько дюн, разворошенных зимними дождями, — моря отсюда не видать. Сегодня он не чувствовал давешней воскресной бодрости, снова его одолела усталость. Это сделалось уже чем-то привычным: порой люди и вещи становились для него птицами, они подхватывали его в своем полете, а порой — свинцовыми гирями, они пригнетали к земле. Стоит малость отдохнуть, как все опять будет ему нипочем, и тогда он шутя возьмет Мари, только уж не сегодня.

Мари сказала:

— Говорят, ты уезжаешь.

— Ничего не выйдет, — сказал Гулль.

На другое утро жена Кеденнека сказала:

— Андреас, присмотри за ребятами. Мне надо спуститься вниз. Я скоро вернусь.

Андреас взял инструмент и уселся за стол, чтобы выточить несколько рыболовных крючков. Время от времени он поглядывал в окно. Окно выходило на узкую дорогу, вившуюся меж домишек. На дороге отпечаталось множество следов. За ночь похолодало, следы подмерзли, и в их углублениях сверкала изморозь. В окно можно было увидеть краем стену Неров, сложенную из каменных обломков. Над правым угловым столбом два каменных обломка были сложены в крест. В щели креста тоже забилась изморозь. Андреас снова выглянул в окно, а за ним потянулись мальчики, игравшие железными опилками, и увидели то же, что и он. Комната была полна дыму, глаза у всех были красные.

Спустя немного Андреас вышел наружу, мороз уже сдал, изморозь на дороге исчезла. Андреас был бы рад с кем-нибудь перекинуться словом. Но вправо дорога сворачивала вверх, а слева огибала угол соседнего дома, и на этом участке не было ни души, только гудел попавший в западню ветер. Андреас вздохнул, он уже собирался вернуться в дом, где подняли крик дети, но тут сверху послышались шаги. Он задержался на пороге и увидел Гулля. Гулль прошел мимо, не заметив его. Андреас прикрыл за собой дверь и разочарованно проводил его глазами. Его обижало и огорчало, что Гулль еще ни разу к нему не обратился. Именно к нему, Андреасу, который ждал его с первой же минуты. За последние дни стали поговаривать, будто Гулль собирается уехать. Услыхав это, Андреас испугался, но веры этому не давал.

Гулль между тем завернул за угол соседнего дома, впереди лежал такой же участок пути, все то же каменное крошево, и над ним низкие клочки неба, а дальше дорога делала новый поворот. Гуллю захотелось с кем-нибудь поговорить, но впереди никого не было, и он обернулся.

— Как ближе пройти берегом? — спросил он.

Андреас подошел.

— Есть тут у вас перевоз через бухту?

— Нет, теперь уже нет. Придется вам обойти кругом.

Гулль внимательно вгляделся в Андреаса, и опять ему пришло в голову, что он не однажды его видел — сразу же по приезде, а потом в трактире и на собрании. Гуллю захотелось, чтобы этот малый проводил его часть пути, любопытно, что он ему скажет.

— Кто вы, собственно? — спросил он.

— Я Андреас Бруйн из семейства Кеденнека.

Они оглядели друг друга.

— Если вам в Эльнор, — добавил Андреас, — незачем идти берегом. Есть дорога через дюны, в дождь она удобнее. Хотите, я вас провожу?

— Что ж, хорошо, если вы не нужны дома.

— Нет, я не нужен дома, — сказал Андреас.

Они пошли вместе. «А как же дети?» — подумал он.

Дверь за собой он прикрыл — мальчики подождали немного, потом выглянули за дверь и стали его звать, а не дозвавшись, заревели и побежали вниз искать Андреаса. Жена Кеденнека вернулась и нашла комнату пустой.

Что-то дрогнуло в душе у Андреаса. Вспомнив о мальчиках, он затосковал о доме. Не о родном доме, о нем он никогда не тосковал, и не об умерших родителях, он не видел большой разницы между ними и четой Кеденнеков, и не о старой родительской комнате, где стоял их запах, — в этой стоял такой же запах. Неважно, подумал он, прошло не больше трех минут, надо вернуться, мальчики, верно, испугались, а стоит ему появиться, как они запрыгают и уставят на него глазенки.

Однако он не вернулся. Они уже вышли на последний поворот у подошвы холма, перед ними лежала бухта, сбоку простиралось море. За последние дни шум его стал так размерен и однообразен, что казалось, шумит сама тишина. В воздухе, пахнущем дождем, все было отчетливо видно: маяк на Роаке, остров далеко позади и даже пенная борозда, оставленная пароходом. Гулль вздрогнул, стало быть, он еще не там, на вольной воле, а на какой-то серой мерзлой дороге, раскисающей под его подошвами. Он уже боялся, как бы Андреас не повернул назад, а то еще, пожалуй, встретит знакомых. Но Андреас не повернул назад. Ему не попался случайно никто из своих, даже на Рыночной площади. Хоть они не коротали время беседой, однако довольно быстро миновали бухту, а потом свернули на тракт за дюнами. Это, собственно, были не дюны. Берег в сторону моря был изрезан рифами, а в сторону земли покрыт слоем песка, на котором отдельными островками росла вечнозеленая колючая трава. Земля по обе стороны дороги простиралась плоскими увалами. Нет-нет, да и проглянет кусочек моря. Шум его был слышен и здесь, но к нему присоединялся еще и особый звук: это ветер пролетал над колючим сорняком, как над теркой.

Пока они шли вдоль бухты, ветер дул им сбоку в лицо, а теперь дул в спину. Им захотелось побеседовать.

— Это же совсем другое дело, — говорил Андреас. — Так бы и я не прочь — разъезжать с места на место, видеть то и другое, не то что мы: только и знаем, что воду, вода, вода и снова вода.

— Ты тоже вырвешься отсюда, может, даже этим летом!

— Сейчас мне это, собственно, ни к чему.

— А что? Или любовь завелась?

— Пожалуй, да только так, ничего особенного. Просто хочется поглядеть, как здесь все дальше пойдет.

— Когда здесь все кончится, — сказал Гулль, — придется мне хорошенько подумать, как отсюда выбраться да куда бы пристать. Хочешь, поедем вместе?

— Хочу, — сказал Андреас.

Гулль стал рассказывать, что творится на свете. О гаванях, улицах и женщинах. Андреас слушал и изумлялся.

— Совсем другое дело, не то что здесь, ах, боже мой!

Внезапно его охватила острая печаль, как недавно, когда Кеденнек услал его из трактира. Эх, дать бы Кеденнеку пинка хорошего, да и тем же дюнам, и морю, которое загораживает ему дорогу. Ему представилось, что все это придет, быть может, уже в этом году. Но хотелось, чтоб пришло сейчас, чтоб не надо было ждать. Тут Гулль заговорил об «Алессии», и в ответ Андреас стал рассказывать, что у него произошло со смотрителем на рынке и с капитаном «Вероники» — не бог весть что, просто захотелось немного похвалиться. Как вдруг он оборвал свой рассказ и показал рукой:

— А вот и Эльнор!

Тогда, после собрания в Санкт-Барбаре, рыбаки стояли всей толпой на Рыночной площади, но уже к утру большинство двинулось назад. Они кричали: «До следующей встречи!» — а потом разделились примерно на две равные группы, одна повернула направо, другая налево — как и пришли. Их стало вполовину меньше, к тому же они хорошо знали друг друга, а когда несколько человек отсеялось в Вике, стало еще меньше, а напоследок и вовсе небольшая кучка; понуро топая по нескончаемой размякшей дороге, вьющейся меж дюн, они притащились домой, в Эльнор. На рынке в Санкт-Барбаре и в начале пути они только и говорили, что про собрание, но постепенно их речи становились все односложнее и тем, кто вернулся в Эльнор, собрание уже казалось чем-то далеким и не таким уж обязывающим. Когда же эльнорцы и вовсе разбрелись по домам, стоявшим не в ряд, как в Санкт-Барбаре, а защемленным в дюны поодиночке, они первым делом поели, хоть далеко не досыта, а там почли за лучшее залечь в постель. А затем пришла пора осенних штормов, когда стало трудно добираться до собственной двери, а не то что до Бле, да и смысла никакого не было, в халупах было темно и душно, и голод трижды в день усаживал людей за начисто выскобленный стол. Последние зимы были одна другой хуже, а эта — хуже некуда, а следующая обещала быть того хуже, сало таяло на глазах, его не дотянешь и до Нового года, вот такие-то дела. Ветер не выпускал человека из дому, а перед дверью лежала дюна, а за ней другая дюна, а дальше дюна шла за дюной, и так до самого Вика. А Санкт-Барбара и вовсе на краю света, где уж тут думать о собрании!

Андреас сказал: «А вот и Эльнор!» Перед ними по колено вышиной бежала ограда из каменных обломков, она отделяла небольшой песчаный участок от прочего песка, здесь стояли две лачуги, прислонясь к тыльной поверхности дюны. В Эльноре дома стояли не в ряд, как в Бле, они были тут и там затиснуты в дюнную гряду. Это придавало поселку беспорядочный, бесформенный вид. Андреас постучал в ближайшую дверь. Оттуда выглянула женщина и смерила их удивленным взглядом.

— Где мужчины?

— Возятся с сетями.

Они пошли дальше. Там, впереди, кто-то заприметил двух чужаков. Все подняли голову, и один из них сказал:

— Это Андреас Бруйн из Санкт-Барбары.

Тут они узнали Гулля. Им не понравился его приход. Они побросали работу, подошли поближе и, недовольно щурясь, приветствовали Гулля. Санкт-Барбара была бог весть как далеко, и, чем дольше длилась зима, чем серее становился песок и чем гуще лил дождь, тем больше отодвигалась она вдаль. Вместо того чтобы без толку тащиться невесть куда, не разумнее ли делать то, что делаешь каждую зиму, — держаться своих сетей и голодать. Рыбаки вежливо обступили Гулля. Но глаза их затаили злобу. Они уже примирились с тем, что Санкт-Барбара на краю света, зачем же этот к ним притащился?

Гулль сказал:

— Нам понадобилось в вашу сторону, я и счел нужным еще раз напомнить, что вы должны снестись с рыбаками из Бле и все хорошенько обговорить до следующего собрания, чтобы знать, на чем мы порешили.

Стоило Гуллю сказать это, как Бле уже представлялось эльнорцам вовсе не таким далеким.

Кто-то сказал:

— Это не так просто, как кажется, там, в Бле, тяжелы на подъем, их нелегко будет заполучить сюда.

Потолковали о том и об этом. Дождь припустил.

— Нет ли у вас здесь трактира, — спросил Гулль, — или другого какого местечка, где можно было б поговорить?

Нет, такое есть только в Бле.

Как вдруг один из рыбаков отозвался:

— У меня нынче просторно, пошли ко мне.

Ему принадлежала та самая лачуга, куда постучался Андреас. На стук выглянула та женщина. От удивления и любопытства лицо ее поглупело. Муж отстранил ее левой рукой, а правой сделал приглашающий жест. Это был странный смущенно-горделивый жест, хозяин, видимо, и рад был гостям, и не решался пустить к себе всю эту ораву. Все вошли, каждый нашел себе местечко, и завязался разговор. Когда Гулль и Андреас поднялись и ушли, рыбаки еще долго не трогались с места. Им, пожалуй, за всю жизнь не довелось поговорить всласть и посидеть вот так, всем вместе.

Дорога в Бле по размякшему песку тянулась бесконечно. Оба молчали. И только тут Андреас вспомнил о малышах, он позабыл на столе весь инструмент, мальчики, должно быть, забросили его невесть куда, а ведь это инструмент Кеденнека. Он сбоку поглядывал на Гулля и не находил в нем ничего особенного в отличие от местных жителей, как это почудилось ему спервоначала, да и вообще зря он за ним увязался. А Гулль про себя думал, что это недалекий паренек, напрасно он с ним спутался, одному было бы куда сподручнее.

Бле теснился в небольшой котловине за дюной, словно кругом не хватало земли. Здесь имелась лавка, а в лавке — стойка, Гулль опрокинул стакан, а заодно и спутнику налил полнехонько, с краями. В Бле сзывать людей не пришлось. Они сами набились в лавку, и все пошло куда быстрее, чем в Эльноре. День уже шагнул за полдень, настоящий зимний день на побережье — канавы залило дождем, казалось, домишки вот-вот утонут. Назад они пошли глубинкой, дав крюку, чтобы наведаться в Вик. Вначале их еще согревало внутреннее тепло от выпитого вина и разговоров, но вскоре тепло улетучилось, да и дождь промочил их до нитки. Пришлось остановиться в овраге. Это был тот же распадок, где отдыхали рыбаки на пути в Санкт-Барбару. Оба промокли до костей. То был дождь, который пропитывает тело насквозь, точно тряпку, так что в нем уже не остается ничего твердого, устойчивого, никакой опоры. Кругом журчало, не переставая, вода не прибывала, но и не убывала. Это журчание укротило бы самого ожесточенного, утомило бы самого неистового.

Андреас плечом привалился к Гуллю. Он так и задремал стоя. А когда он легонько скользнул вниз вдоль тела старшего товарища, Гулль обхватил его рукой и тоже заснул. Когда они проснулись, стояла уже глубокая ночь. Только к утру вернулись они в Санкт-Барбару, смертельно усталые и закоченевшие от сырости.

В вечер под рождество жене Кеденнека захотелось отстоять службу в часовне. До часовни, на полпути к Вику, было далеко, никому не улыбалось тащиться в такую даль, но так или иначе начались сборы. Как вдруг Мари Кеденнек сбросила шаль, сняла с полки котелок и давай его надраивать.

— Вернешься, тогда и начищай, — сказал Кеденнек и направился с ребятишками вперед. Жена его только вздохнула и продолжала надраивать котелок. Андреас уже стоял на пороге, держа в руке щеколду; поведение фрау Кеденнек показалось ему странным, и он молча наблюдал за ней. Наконец она сказала:

— Ступай, приведи Катарину Нер.