Долгота дней

— Ты — рассказы?! — изумился Гредис.

— Кто, если не я? — пожал плечами Николай.

— Может, и, в самом деле, некому больше, — усмехнулся профессор.

— Так вот, — продолжил Вересаев, — основной месседж текстов, выходящих из-под моего пера, следующий. Тебя, человечек, убивают и свои, и чужие. А ты, бедный, живи! По-любому это твоя война! Хочешь ты или нет! Она твоя, потому как пришла по твою душу в твой дом! И если ты рано утром или, скажем, глухой глупой ночью услышал канонаду, не спрашивай, по кому там, ей-богу, бьет артиллерия который день. Это война, сука, нащупывает тебя! Она хочет твою жизнь! Беги, если сможешь. Живи, если сумеешь. И делай выбор, за который не совестно умереть в каждый момент жизни. Вот так приблизительно. Ничего другого не остается. Ничего другого просто нет.

— Да ты поэт, Коля!

Профессор закурил, отошел к форточке и, глядя в окно, подумал о том, что Z жив только верой. Тот, кто взял сторону оккупантов, старается не замечать беспредела русского инферно. Люди, считающие себя украинцами, из последних сил мужаются при виде разрушенных артиллерией жилых домов, убитых детей и женщин.

Тяжелее всего выносить полную оставленность, риторику Киева, отрекшегося от Z-граждан, ложь официальных СМИ. Болело профессорское сердце, когда он читал о том, что думают некоторые хорошие, в сущности, люди, но живущие уже вроде как бы и не в Украине, а такое ощущение, что уже, ей-богу, по ту сторону добра и зла. Что говорят о Z-людях некоторые злые усталые мальчики, с оружием в руках отстаивающие независимость страны.

«Но что им остается? — объяснял себе Гредис. — Или убивать, или умирать. Они солдаты. Понимать не их дело. Вот и не понимают, почему человек не хочет оставить маленький дом с колодцем и абрикосами возле хаты. Да и легче не понимать этого. Ведь если мы чужие, то и Бог с нами. И ответка пошла. А если здесь твои братья, куда ж ты стреляешь, дорогой начальник расчета?»

После февральских ливней и ударивших вслед морозов город напоминал разноцветные ледяные декорации, заготовленные к генеральной репетиции Судного дня. Мало-помалу выработались правила выживания. Боевиков обходить стороной. В сотрудничество с властью не входить, в споры не вступать. Никому не верить, ничего не просить, но брать, что дают. Надеяться. Из последних сил радоваться. Деньги и продукты — экономить. После шести вечера на улицах не появляться, после девяти и свет в доме лучше не включать. На него иногда сходились вампиры с оружием и ксивами в руках. Грабители нового типа. Днем они защитники русского мира, а ночью — мародеры без страха и упрека. Двое таких наведались к Славе Кисевой. Она, привыкшая находиться под защитой авторитетного брата, открыла двери «представителям военной прокуратуры». Ну и пожалела весьма. Обобрали до нитки, но что хорошо, взяли исключительно деньгами. Брат обещал найти и разобраться, но отчего-то особой уверенности в этом у Славы не возникло.

В городе развелось такое количество бандитских отрядов, группировок и полувоенных подразделений, что поиск конкретных лиц представлялся делом почти безнадежным.

— Кто не любит электрический свет? Вампиры, по-твоему, не любят электрический свет? — кричал пьяный Вересаев в печальные большие глаза Лизы, внимающей ему не без некоторого восторга. — Это все, господа и дамы, кремлевская пропаганда! Они его просто обожают! В нем только и ходят.

— И почему же это? — спрашивала она, удивленно глядя на Колю.

— Очень просто объяснить почему! Лампа ведь чья? Ильича. А Ильич кто, по-твоему?

— Кто?! — удивлялась Слава Кисева.

— А ты съезди в Москву, милая, съезди! Зайди в Мавзолей и посмотри, кто он и что! — торжествующе отвечал Коля. — Электрический свет — вещь по-ленински страшная, хотя и притягательная. Современному кровососу без нее никуда! Поэтому, кстати, мы живем тут при свечах! Все-таки профессор — он и есть профессор! Знает, какой свет людям полезен в последние времена…

Жизнь менялась. Надежды на скорое окончание войны уходили в прошлое. В прошлом остались старые привычки и предрассудки. «Пятый Рим» сплотил свои ряды. Коля занял профессорскую спальню. Сократ переселился в кабинет. Даже Слава после ограбления иногда стала оставаться ночевать в комнате Лизы.

Жизнь была страшна, но, тем не менее, чудесна. За ужином Гредис с Вересаевым приступали к анализу и обобщениям. Сидя в кресле, глядя друг на друга сквозь пламя свечи и дым дешевых сигарет, напропалую врали, чувствуя восторг и свободу пьяного слова. Лиза рисовала, периодически вздрагивала от близких разрывов и слушала этот треп с таким вниманием, будто в нем и впрямь имелся некий высший смысл.

Гредис говорил о мире, о людях, об истории. Часами медитировал вслух, читал стихи, пытался музицировать на старом рояле. Вплетал в рассказы то, что считал нужным, объявлял бывшее не бывшим, преувеличивал и преуменьшал всласть. Он говорил так, будто творил историю заново. Вересаев в меру сил тоже участвовал в создании новой картины мира. Отчаянно спорил, дополнял и порой увлекал Сократа за собой.

Во вторую военную весну Лиза много каталась на велосипеде, если позволяла погода. Нажимала на педали, всматриваясь в открывающееся пространство. Плакала от радости, нашептывая строчки любимых стихов. Плывут облака отдыхать после знойного дня. Стремительных птиц улетела последняя стая. Гляжу в терриконы, терриконы глядят на меня. И долго глядим мы, друг другу не надоедая.

Помогала Сократу в бане. Много рисовала. Раньше это были симметричные абстракции, напоминающие тесты Роршаха. Но в последнее время профессор с неприятным удивлением стал замечать в ее рисунках обильный укроп и жуков, по всей видимости, колорадских. Его неприятно смущал этот факт, заставлял вспоминать предсмертный разговор с Каролиной и противоречащие здравому смыслу утверждения Вересаева.

Но даже если не принимать их во внимание, Гредис не мог взять в толк, как уживались в воображении Лизы элегантный, изысканно-мистический Anéthum и Leptinotarsa decemlineata, пожиратель паслена и табака, перца, картофеля и томатов? Как ни крути, исключительно разные существа. Только и общего, что домен «Эукариоты».

Один — выходец из малой Азии, Гималаев, Северной Африки, Ирана. Второй — безлошадный кабальеро, сперва перебравшийся в Штаты, а затем отправившийся навстречу декадансу в вечно гибнущую Европу в трюме с гнилым картофелем, дурным виски и китовым жиром…

Прорисовав всю ночь до утра, в каком-то полусонном трансе девушка смотрела в сторону, за окно, на раннюю, трудно начинавшуюся весну. Видела город, кусок степи, синие пруды и звонкое небо, в котором дрожала, переливаясь, мертвенно-бордовая нота войны. Похмельные Вересаев и Гредис на минутку заглядывали в ее комнату, чтобы поторопить, но робели. «Пусть ее!» — думали, убегали, плотно  притворив за собой дверь. Гремели на кухне кастрюлями и сковородками. Дымили папиросками, приоткрыв окно, поглядывали на часы, прислушивались к далекой канонаде. Вторник, раннее утро. Надо отправляться в баню.

* * *

В «Пятом Риме» особенно хороши именно выходные вторники. Посетителей в этот день нет. В одну из распахнутых настежь фрамуг просунула свою ладонь — тополиную ветку — умершая тетушка Каролина, старая пророссийская сука.

— Хватит сидеть без дела! — кричит она ртом, раскромсанным колорадскими жуками, зачерпывает длинными ветвями с неба облако, полное ангелов, снега и синевы, и бросает его в лицо Лизе. Та фыркает, улыбается и поводит плечами. Тетя морщится, выдувает трубочкой губы, шипит вполголоса, матерится.

Все умывальники высокие, а один низкий. Лиза, улыбаясь, чертит пальцем по запотевшему стеклу зеркала, висящего над низким умывальником. Альбом открывается, и становится ясно, что низкий умывальник здесь нужен потому, что в баню иногда заходят особые люди. Мужчины и женщины, они приходят в баню в сумерках. Это нибелунги, дети тумана, живущие в шахтерских выработках глубоко под землей. Им нужно где-то мыть руки. Сначала они подходят к одному из высоких умывальников. Но сколько ни прыгают, до края не достают. Попрыгают-попрыгают и успокоятся. Грустно постоят, посмотрят на объективное положение дел и отходят к маленькому умывальнику для маленьких людей. И здесь уже отмывают руки, которые не крали, длинные уши, которые не слушали, а также усталые сердца, которые никогда никого не любили. И уходят спать на чердак. Им на чердаке спокойнее. Низенький умывальник нужен для них.

Во вторник в бане никого. Тишина. Во вторник здесь чисто и уютно. Тихо, мирно. Ты можешь расслабиться и забыться во вторник. Баня защитит от военных забот, от ненависти и утрат. Немолчная песнь воды и пара погружает в покой, которого нет больше нигде. Рассыпающееся эхо стирает грань между реальностью и мечтой. Уходят обиды. Пропадают, как и не было их, дурные поступки. Ты украл, убил, ударил мать? Просрал Крым и Донбасс? Нарисовал смерть тети? Нацист? Оккупант? Гоблин? Сепаратист с кислотой вместо крови? Ангел Обама, Барака Меркель, Путин-Проект? Йошкин кот? Первый нах?

Забудь. Ничего этого нет. Лишь ветра свист, лишь пара гул, лишь водяная капель.

Прислушайся. Открой сердце свое! Внемли! Бог и банное эхо сделают бывшее не бывшим. Совесть уснет. Сложит усталые черные крылья. Опустит в дубовую шайку клюв, привыкший рвать сырое мясо. Пусть отмокает. Всем воздастся, конечно. Но только здесь, где завязи всех миров дрожат, как зеленые виноградины в жемчужной паутине, ты сможешь, наконец, отдохнуть…

И весь огромный день впереди! Выпив с Колей, Сократ закурит на крыльце, а потом они вчетвером медленно побредут домой. Их дом — наискосок через дорогу за ближайшими высотками, а потому пьяный дядя или трезвый — не имеет значения. Случится минометный обстрел или нет, идти недалеко. Да и что такое пятьсот-семьсот граммов водки, выпитых в военное время под звуки далекой канонады? Вересаев вслед за профессором не станет молчать, они станут говорить, не умолкая. Ибо им есть, что сказать. Ибо только слово по-настоящему бережет и лечит. Ибо только в слове ты обретаешь навеки утраченный дом.

Нет больше покоя в городской тишине, как нет и самой тишины. А если вдруг и воцаряется она в Z на час или два, то пугает больше обстрелов. Перемирие — плохой знак с тех пор, как на этой земле одни люди убивают других.

Ну как это происходит? В альбоме просыпается человечек с ручками и ножками. Он берет маленький смешной автоматик и стреляет. Пули повисают на листе ватмана длинным жирным рядом дефисок. А с той стороны стоит другой человечек. Он точно такой же. И в руках у него тоже автоматик. Но он — лузер. Принялся стрелять из своего оружия на полторы секунды позже первого человечка. Почему? С похмелья случается такое. После любви или наркотиков. С устатку. Или когда не вовремя вспомнишь Иисуса, который настаивал, что людей, пусть даже неумело нарисованных, убивать нельзя.

Ты не успел. Тебя быстро зачеркивают жирные тирешки. Превращают сначала в кляксу, в которой маленькая фигурка становится неразличима. Потом в клубок яростных линий, расходящихся из центра в разные стороны. А уж затем, наконец-то, в надувной шарик. Подергиваясь на банных сквозняках, он улетает прочь из этого мира, из бани, из страны, из континента, на котором война. Шарик, грустный мой, бедный. Черное совершенство. Победителей ждут награды. Не сумевших убить — блаженство.

Лиза пальцем протирает окошко в запотевшем зеркале. Кто-то темный смотрит на нее оттуда. Гредис оживляется, видя в проеме двери Вересаева. Трезвый, с утра тот молчалив, стеснителен. Господь им на вторничный обед послал бутерброды, помидоры, вареную курицу и поллитровку. Химик, сидя, ставит стопы ног в пятую позицию. В ней можно стоять, но как он ухитряется в ней сидеть, неясно. Ноги и руки у него мускулистые, волосатые. Поначалу только улыбается и молчит. По сложившейся традиции, в первые минуты вторничного обеда Сократ выпивает с Колей, а беседует с Лизой.

— Куда ведут эти указатели, детка? — Гредис мягко улыбается водке, серебрящейся в стаканчиках, как доброму товарищу. — Может быть, в СССР, страну счастья и хунвейбинов, как думаешь?! — Он смеется. Из уголка его рта торчит зеленая луковая стрелка. На морщинистом подбородке — хлебные крошки.

Лиза поднимает брови и скептически глядит на Сократа. На выходе из зала на стены, шкафы и даже на пол наклеены ярко-алые стрелки. Они ведут налево, потом прямо, вниз по дуге на пол-этажа, снова вверх и снова направо. Но девушка знает, что СССР здесь ни при чем.

В альбоме появляется громадная арка, увитая плющом. По обеим сторонам — древнегреческие статуи в папахах со звездами, мумий-тролль Ленина. Кремль, ракеты, тюрьмы, березки, погосты. Вечный Властелин, он же Прекрасный Хозяин, по случаю выходного банного дня одет в белый плащ и панталоны. Снимает шляпу, кланяется и, смеясь, показывает почтенной публике длиннейший фак. Пакостник Пьеро. Пьеро-полковник. Клоун, в сущности, но фигура страшная. Никто не знает, где он, какой и, главное, сколько их.

— Один из бывших хозяев бани, — говорит между тем Сократ, — затеял этот ремонт года за два до войны. Раньше в большую парилку клиенты шли через старый помывочный зал. Рабочие разобрали старую кладку, отыскали колодец и нижние галереи. Первое время хозяин думал, что справится. Я читал его записи, мне Илья оставил. Чудак думал, мол, две недели — и все будет в ажуре. Но ремонт стал. После пропажи трех человек рабочие сбежали. Новая бригада проработала не дольше месяца. Оно и понятно. После первого же инсайда поседели. Убрались восвояси, даже не требуя расчета.

Когда это хозяйство досталось Корневу, он священника приглашал, чтобы колодец освятить. Только это не помогло. Батюшка только кадить начал, а тут, понимаешь, нибелунги нарисовались. Правда, святой отец попался храброго десятка. До конца дело довел. Может, думал, что ему они кажутся? Но нибелунги тоже молодцы, достояли до самого конца, а потом и говорят ему так вежливо, мол, спасибо тебе, Христов служитель. Óдин доволен, Шубин шлет поклоны, каждый конус сходит в Хронос. Не желаете ли, пан-отец, на экскурсию в лабиринты?

— Представляю, — посмеивается Коля. — Но ты это уже раз пять рассказывал…

— Ладно, — покладисто вздыхает Сократ, — пускай. — Он наливает себе и массажисту. — А ты, Вересаев, сегодня похож на татаро-монгола, отдыхающего после битвы с русскими князьями!

— Чего? — Вересаев поднимает редкие бровки и нерешительно улыбается. — Не городи ерунды! Я — фельдшер банного народа, массажист по призванию, по национальности — химик, по складу ума — прозаик.

— Химик, говоришь?! — Гредис усмехнулся. — Ты темник, позлащенный солнечным светом, готовый в любой момент танцевать «Весну священную» и жрать водку!

Коля смотрит беззаботно. Он привык к темным сентенциям профессора. Они ему, пожалуй, даже нравятся. Сократ выпивает, усмехается Лизе.

— Так вот, старый помывочный зал уже несколько лет закрыт для посетителей. Потому и понадобились стрелки. Ну, чтобы клиенты наши новые не плутали в трех соснах. Понимаешь, детка?

Лиза столько всего понимает и это ее так напрягает, что она тут же становится лет на десять младше, подскакивает на месте и бежит точно по стрелкам. Одна дверь. Вторая. Поворот. Третья стрелка. Ступеньки вниз. Распахивает дверь в парилку. Сквозь клубы пара видит с огромной высоты марево зимней степи, блок-посты, танки, боевые машины пехоты, артиллерийские орудия, минометы, смешные фигурки вооруженных людей, поблескивающие облаками озера, наполненные синей и черной водой, обледеневшие деревья. Захлопывает дверь и быстро возвращается назад, чтобы увидеть в проеме двери гладкое и размягченное водкой лицо Сократа Ивановича.

— А там война, — сообщает она.

— Да, детка, война, — соглашается Гредис, и Лизе кажется, что его голос доносится издалека, гулко и протяжно. Как из долгой-долгой граммофонной трубы. Сократ встает, наливает чай себе и Николаю, щедро режет лимон, бросает по паре толстых, сочащихся долек в чашки. Воздух пахнет водкой, ветчиной, лимоном, тмином и хлебом.

— Хватит бегать, садись, поешь!

Лиза вкушает свежий белый хлеб с желтым сливочным маслом. На него сверху раскрошен желток яйца и маленький кусочек курицы, разрезанный на плоские дольки. Ей мимолетно жаль, что у других Z-девушек нет такого дяди, такой бани, такого завтрака. Лиза запивает свою жалость горячим сладким молоком, болтает ногами. От удовольствия щурится, распахивает альбом.

Дядя, продолжая держаться рукой за чайник, поднимается вверх. Отрываются от пола ноги, медленно взмывают к потолку. Сократ этого не замечает. Струйка заварки по-прежнему льется в чашку, хотя это и дается ему не без труда. Вересаев с вежливым интересом смотрит на философа и банщика, плавающего в воздухе вверх тормашками. Сквозняки холодят висящие в воздухе мужские пятки и раскачивают опустившиеся вниз брючины.

Чем дальше бежишь по стрелкам, тем сильнее пахнет водой. Пар выходит навстречу и манит. Так иди же скорее, говорит он, по красным стрелкам, нарисованным на прямоугольных полосках картона. Иногда вечерами Пар кружится над баней еле видимой серой птицей. Пристально всматривается в Z, как сокол, выискивающий добычу.

— Вообще-то, — говорит Сократ, — я эти таблички повесил специально для людей, которые приходят в эту баню впервые. Ну, ты понимаешь.

— Прекрасно понимаю тебя, профессор! — серьезно кивает Коля и медленно оживает. — Очень хорошо понимаю! Что бы ты рассказывал контрразведке, если бы не эти красные стрелки?

— Такое ощущение, что никогда не мылись они в своем Ростове, Питере, Москве, Челябинске, Петропавловске-Камчатском, — задумчиво продолжает Сократ, — а тут вдруг решили помыться. Как думаешь, почему они решили проделать это именно у нас, в Украине?!

— Даже не знаю. Странная прихоть, в самом деле, — поднимает брови Вересаев и опрокидывает рюмку.

— Вот и я про то, — соглашается Гредис, — ведь в Z порой пропадают вода и свет. Только намылишься, а счастье возьми и кончись.

— Это что! — подтверждает Вересаев. — У нас бывает еще и не такое.

Лиза смотрит на Сократа, потом на Николая и прыскает в кулак. Повинуясь грозам Магеллановых облаков, «Пятый Рим» иногда замирает, будто умирает. Стремительно превращается в холодную механическую куколку, смотрящую на мир непроницаемо черными глазами зарешеченных окон. Пар уходит на тысячу парсеков в глубокое сердце зеленого механизма. Прямые пути, лежавшие перед теми, кто парился в это время на его полках, обрываются навсегда. Не успевший вернуться в помывочный зал до остановки зеленого колеса остается внутри древнего, как мир, винограда. Вечность потом можно искать и не находить дороги назад.

Яркие красные указатели Сократ придумал специально для людей из России и других стран мира, приехавших в Z повоевать. Теперь им не надо думать, куда идти, чтобы ненароком не заплутать в бесконечных лабиринтах банной вечности. Гредис долго и старательно рисовал эти стрелки, вложил много сил и сердца. И вот теперь каждый наемник после помывки имеет шанс вернуться назад.

Но Лиза в курсе, что все эти стрелки до задницы. Что ни рисуй, не каждый идущий вернется обратно. Даже строго следуя указателям, можно очутиться в комнате, которой нет. Любой пришедший в Z с оружием рискует затеряться на этих дорогах. Молодые и старые, русские и не очень уходили в парилку и пропадали в ней навсегда.

Весело насвистывая, с веником и пучком полыни в руках, с вязаной шапочкой на голове шел Иван Иванович мыться. Думал о разной всячине. Например, о том, что иначе представлял себе эту войну, — когда смотрел Первый канал. О том, что вернуться домой будет непросто. О том, что из обещанных денег выдали лишь треть. Об одной черноокой дурехе из студенческого общежития. О проблеме диалога у Достоевского. О соборности русского мира. О ярко-алом грибе, восходящем над украинской степью. Так и исчезал вместе с этими мыслями. С легким паром, Иван Иванович!

Многих туда уводили прямо из-под душа. Лиза этого не видела, но точно об этом знала. Наемники покидали сей мир вместе с барахлом, оставленным в шкафчиках. С бушлатом и гранатами, с видавшим виды «Калашниковым», у которого на прикладе множество зарубок, с тремя мобильными телефонами, двумя упаковками презервативов, несколькими сотнями долларов, тремя забитыми чуйской мастью «кораблями» и пакетиком кокаина, перед продажей разбодяженного глюконатом кальция.

Тот факт, что люди пропадали вместе с вещами, до поры до времени помогал Сократу оправдываться в глазах оккупационной администрации. У соответствующих органов Z-республики была версия, что непосредственно после помывки бойцы просто дезертируют. Может, и вместо нее, кстати.

А что? Район окраинный. Постов тут нет. Они все дальше, вынесены за балку, километрах в пятнадцати. Очень просто сесть на один из автобусов, частных маршруток или автомобилей, регулярно бегающих отсюда в голубую даль никому не подконтрольных, а потому неизведанных территорий, и пропасть со всех радаров. Могло это случиться? Легко. Боец попарился — да и убрался чистым восвояси. В Москву, Челябинск или, например, в свой любимый Петропавловск-Камчатский, в котором, как известно, всегда полночь. Попробуй кого разыскать в таком городе.

Перетереть по поводу убыли личного состава в баню периодически являлись разные люди. Они кричали, угрожали, делали обыски. Случалось, разговаривали вежливо, но чаще были грубы до невозможности. И тогда Сократ огребал по полной.

Чего только с ним не проделывали. Били в лицо кулаками. Прикладами в грудь. Валенками, в которых лежали свинцовые шарики, по голове. По ягодицам и пояснице хлестали шерстяными носками с предварительно разбитой внутри них пивной бутылкой. Раза четыре Сократа били первым томом собрания сочинений Платона, всегда лежавшим на столе в его кабинете. Общая редакция Лосева, Асмуса и Тахо-Годи. Перевод с древнегреческого двух Соловьевых, Шейнмана-Топштейна и других коллег. Здоровья такие встречи с Платоном Гредису, конечно, не добавляли.

Но результат всегда был один и тот же — профессор с трудом поднимался на ноги, вежливо улыбался. Размазывая кровь, протирал заплывшие глаза, разводил в стороны руки и просил великодушно господ республиканцев войти в его положение. Он простой банщик, а баня ведь не такая уж и большая. Всего два этажа. Правда, имеются еще подвальные помещения. Но ведь не проблема обыскать их все? Однажды Гредиса отвезли в подвалы бывшего областного военкомата, где продержали трое суток, которые он запомнил навсегда. Досталось ему так крепко, что месяца полтора после того он не мог спать, мочился кровью и терял сознание в самых неожиданных местах.

— А в принципе, что сказать, — пожимал он плечами и улыбался ошалевшим от тревоги коллегам, — повезло! Могли убить, но ведь не убили.

В сущности, Сократа спасал тот факт, что он действительно не знал, куда пропадали все те люди, которые, раз отправившись попариться, никуда не вернулись. Каждый раз, исполняя на допросе что-то в духе «разве я сторож оккупанту своему», он не кривил душой. Сократ Иванович не был сторожем. Он был профессором философии и банщиком. Такие дела. Но в этот раз, конечно, все могло кончиться очень плохо.

Трое боевиков совершенно неожиданно прервали вторничную идиллию. Только заметив их, Гредис сообразил, что не закрыл входную дверь после прихода Славы. С жалостью посмотрел на недопитую бутылку, медленно поднялся с лавки, машинально вытирая руки о серое полотенце. Бросив беглый взгляд на вошедших, понял, что в гости пришли не ростовские казачки, не местные рецидивисты и алкоголики и не господа буряты, ищущие в Украине нирвану. Пришли по-деловому настроенные профессионалы.

* * *

— Ребятки, — сказал Гредис тихо, — а баня по вторникам закрыта, если что!

— А пулю в рыло? — поинтересовался сухощавый высокий предводитель троицы с очень плохим, по-страшному добрым лицом.

— Может, тебя в шайке утопить? — спросил второй, на кармане бушлата которого было написано: «Кука». — Говорят, банщики воды боятся, нет? — он хохотнул. — Знал я одного машиниста паровоза, так он боялся паровозов, прикинь? И выяснилось — не зря. Как-то в течение полугода задавил насмерть восемь человек. И каждый раз был невиновен, представляешь? Мы год убили на это дело. Проверяли теорию мета-причинных закономерностей, в части, связанной с насильственными смертями.

— Мета-причинных? — повторил Гредис.

— Не это самое смешное! — Кука заразительно захохотал. — Эти восемь погибших были ближайшими родственниками. Причем каждый раз несчастный случай происходил на одном и том же переезде у реки. А ты говоришь — баня. — Кука замолчал, с интересом осматривая помывочный зал. — А что, у вас тут хорошо! Так как посоветуешь, утопить тебя, дядя, или повесить?

— Можно и утопить! — согласился Сократ, и лицо его постепенно стало наливаться темно-розовым, почти бурячным цветом. — Только, по-моему, никакого смыслу в этом нету. У нас бумаги все в порядке. Налоги, так сказать, кому надо, заносим…

— И правда, незачем! — вступил в разговор третий, низкорослый кривозубый мужичок. — Мы ж интеллигентные люди, в натуре! Мы ж исключительно для взаимопонимания и всепрощения, так ведь, командир?! Пацанам республики прощаем все грехи, новое счастье в новые мехи! Так ведь у вас тут поется, нет?

— Даже не знаю, Мазай, чего тебе и сказать! — покачал головой высокий, присел на лавочку возле Сократа Ивановича, подхватил из пластмассовой тарелки Николая куриную лапку. Осмотрел придирчиво. — Это мне детство напоминает! — С веселой тоской принялся жевать, даже не сняв с пупырчатой розоватой кожи обрывок жирной газетной бумаги.

Пока ел, все молчали. Была слышна капель в помывочном зале. Слегка гудели трубы. Ветер врывался в распахнутые фрамуги. Пахло ранней весной.

— Меня зовут Валентин! Позывной «Китаец». Офицер спецподразделения ГРУ России «Лотос». Желаете посмотреть документы?! — худой неспешно вытер жирные пальцы о полотенце профессора, достал из кармана удостоверение и раскрыл его. Что-либо прочесть в этой книжечке было трудно.

Пять печатей, многоголовые птицы, подписи, витиеватые, как площадной мат. — Мой человек, старший лейтенант, вчера направился к вам сюда для помывки и до сих пор нигде не обозначился! Мы выяснили, что вчера здесь, предположительно, пропало еще два бойца. А кроме того, оказалось, что у вас тут это не первый случай. Человек пошел мыться — и нет его. — Китаец замолчал, вытащил сигаретку из пачки Гредиса и закурил. — Именно потому мы уверены, что вы обязательно нам поможете! А мы вам за это будем благодарны!

— Каким же образом поможем? — растерянно улыбнулся Сократ, подслеповато щурясь от солнечного света, падающего в окно.

— Например, сознаетесь в убийстве! — деловито кивнул Китаец. — Что, конечно, маловероятно. Или, как вариант, расскажете о партизанской банде, которая у вас тут работает. Главное, не стесняйтесь, Бога ради, говорите искренно! Вроде как на исповеди. Мы уверены, вы в курсе, но думаем, вашей прямой вины тут нет. Вы оступились, а мы вам поможем выйти на правильный путь. Верно говорю?

— Вы с ума сошли! — покачал головой Гредис.

— Вчера мой человек, — Китаец принялся задумчиво рассматривать лезвие своего штык-ножа, — пошел в эту баню попариться и пропал с концами. Мне нужны внятные объяснения.

— Не тянул бы ты зайца за яйца! — брезгливо проговорил Кука. — Вот этому, — он указал на Вересаева, — правое яйцо отрезать, в рот засунуть, пусть хавает. Второй, глядя на это, расскажет, что знает! Немного оперативной хирургии, Китаец, — и мы в дамках.

Где-то внизу хлопнула входная дверь. По лестнице наверх бежали люди.

— Кто это?! — напрягся Китаец, кивнул своим бойцам, тут же занявшим позиции за шкафчиками.

— Откуда ж я знаю! — пожал плечами Гредис. — Может, ваш старший лейтенант?

— Исключено! — покачал головой Китаец.

В зал вбежало пятеро боевиков из числа местных плюс министр здравоохранения и транспорта Гиркавый. Мельком глянув на Китайца, выбрал единственно верный тон.

— Братва, — сказал он сурово, — вам следует покинуть помещение!

— Это почему? — ленивым и злым голосом поинтересовался Кука из-за угла.

— Беспредельничать хватит! — заорал внезапно Гиркавый так, что зазвенели фрамуги. — Хватит, млять, творить хрен его знает что! Хватит! Достали вы, господа офицеры, со своими экспериментами! Как представитель мэрии города и правительства республики требую, чтобы духу вашего больше тут не было! Имейте в виду, с главным переговорено по вашему поводу. Нам не нравится то, что вы делаете в Z!

— Послушай, друг, — Китаец явно не был готов к эскалации, — ты ж знаешь, как важна наша миссия…