Долгота дней

— Не понял! — усмехнулся Сократ. — Ты о чем сейчас?

— Как сказать, — снова замялся Корнев, — это место, баня наша, скорее церковь, понимаешь? При этом, конечно, не церковь… — Он замолчал, подумал и сообщил: — Между прочим, я и не покупал ее…

— То есть как — не покупал? — Гредис не мог сообразить, о чем речь, неуверенно улыбнулся. — Ты что, напился, Илюша, с одной-то бутылки?!

— Мне ее вот так же передали, как я тебе сейчас, — быстро заговорил Корнев, облизав сухие губы. — Передали, еще и денег на ремонт дали. В те времена как раз обозначились все три ее уровня. В общем, я тебе дарю эту баню, Сократ Иванович. Передаю, так сказать, безвозмездно! С этих пор считай себя ее полноправным владельцем.

— Стоп-стоп-стоп! — Сократ ошарашенно смотрел на своего бывшего студента. — Ты что это, серьезно, что ли? С ума сошел?!

— Еще нет, но могу! — натянуто засмеялся Корнев. — Но, тем не менее, она теперь твоя! Вот тебе папка. Не хотел раньше показывать. Тут все сам увидишь. По документам, конечно, я остаюсь соучредителем, но это так, — он снова засмеялся, — скорее, для братвы. Чтобы вопросов к тебе не было, Сократ Иванович. А по сути, ты теперь единовластный ее владелец! Все соответствующие бумаги имеются вот в этой синей папке. Чин по чину оформлено, никакая падла не придерется!

— Шутишь, что ли? — Гредис неуверенно улыбнулся.

— Какие шутки, Сократ Иванович? — покачал головой Корнев. — Ты сейчас не понимаешь, но скоро поймешь. «Пятый Рим» — не только сердце этой провинции. Это, понимаешь, сердце много кого еще…. — Он полез в карман за сигаретами. — Впрочем, я плохо в этом разбираюсь. Главное, ты теперь отвечаешь за него. Вот в чем дело. — Илья закурил и яростно выдохнул из легких дым, зачем-то запрокинув голову кверху. — Я никогда не был хорошим хранителем этого места. Мозги не те, смелости маловато. Опять же, в этом деле религиозность нужна хотя бы некоторая, — он засмеялся. — А у меня, как назло, в роду одни атеисты. Атеисту же владеть этой баней одно мучение, — Корнев развел руками. — Нет, я старался, как мог. Тем более, что это было не сложно. Времена стояли мирные. Но теперь-то все поменялось. «Пятый Рим» все больше ведет себя, как и было о нем предсказано.

— Где предсказано? — спросил Гредис, хотя хотел спросить, кем.

— В папке, в папке, Сократ Иванович, — убежденно кивнул Илья, — там все найдешь, что надо.

— Это стеб такой? — спросил Гредис.

— Раньше случалось редко, — горячо зашептал Корнев, — но теперь все поменялось! Просто ужас! Пять случаев за последний месяц. Думаю, это только начало. Мне не справиться…

— Какие случаи? — Сократ тряхнул головой. — О чем мы вообще?

— Ладно, — Корнев внезапно утих, — в самом деле, что это я… Ты, Сократ Иванович, сам все постепенно поймешь. Куда спешить? А если чего непонятно, так ты в папку эту синюю с тесемками заглядывай. Там кое-что от предыдущего владельца осталось. На первое время указаний достаточно, а дальше сам решай. Это жизнь. Ее по нотам не распишешь. Ну и, кроме того, есть телефонная связь! — он осторожно хлопнул профессора по плечу. — А что по телефону не скажешь, отпишешь мэйлом. Только предупреждаю, покинуть баню ты сможешь только в том случае, если найдешь преемника. Ясно?

— Серьезно?!

— Более чем! — кивнул Корнев. — Жесткое правило. На покойников, правда, оно не распространяется.

— Все же я не понимаю, — покачал головой Сократ, неуверенно улыбаясь, — это вроде как ответственность за бизнес? Перед братвой и все такое?

— Слушай, Сократ Иванович, — сказал Корнев, исчерпавший запасы откровенности в организме, — а давай мы тебе машину вызовем? В минуту долетишь домой! О деньгах не думай, угощаю!

— Не стоит! — Гредис ответно похлопал ученика по плечу. В этот момент подошел автобус. Они судорожно обнялись. Корнев втолкнул профессора в салон. Развернулся и, не оглядываясь, пошел прочь.

Сократ Иванович раздумывал о странных словах Ильи первую половину дороги, но потом задремал. Очнувшись за остановку до дома, выскочил в прохладный сумрак, испытывая не то радость, не то убежденность в том, что все совершается именно так, как должно совершаться.

* * *

Сократ принял обязанности директора, уборщика, специалиста по веникам, вязаным шапочкам и рукавицам. Взвалил на свои плечи ответственность за полынь и эхинацею, за пар и его последствия. Массажистом устроил своего старинного знакомого Колю Вересаева. Бухгалтером и кассиром числилась хроменькая, но славная тридцатилетняя девочка Слава Кисева. Ее двоюродный брат-бандит, человек авторитетный, трижды министр, их теперь крышевал, что серьезно увеличивало шансы на выживание кормящего их всех предприятия.

Вся баня, таким образом, состояла из трех человек. С работниками котельной они находились в хороших отношениях, но доверительных не получалось. Кто скажет, кому можно доверять в такое время? С кем поделишься сокровенным на оккупированных территориях?

Каждое рабочее утро в «Пятом Риме» начиналось с нескладного, но воодушевленного исполнения украинского гимна. Директор, бухгалтер и массажист становились на втором этаже перед окнами, обращенными на северо-запад, и пели о том, что украинские сила и слава пока еще не умерли, хотя, честно говоря, в Z от этих слов моментально наворачивались слезы даже на глаза Гредиса. Он их украдкой утирал и потом каждый раз сильно корил себя за слабость. О данном performance профессор не рассказывал даже собственной пророссийски настроенной жене.

— И на хрена мы это делаем? — спрашивал Николай всякий раз, когда сотрудники бани заканчивали петь, а Слава Кисева, тоже вытиравшая уголком беленького платочка крохотные слезки, прихрамывая, спускалась в свою будочку на первом этаже с прозрачным окошком, металлической кассой и громадным сейфом.

— Это, Коля, чтобы ты знал, гражданское сопротивление, — отвечал Сократ. — Считай, что данная незамысловатая баллада, когда мы ее исполняем в нашей бане, становится настоящим оружием. Страшным, Коля, оружием. Если хочешь знать, мы вносим губительный, непоправимый астральный разлад в работу механизмов российского инферно!

— Да ладно?! — недоверчиво говорил Вересаев, в прошлом инженер-химик, а ныне специалист по массажу человеческих тел.

— Точно тебе говорю! — кивал Сократ. — Мы же не просто гимн воспроизводим, то бишь жанр религиозной лирики, хвалебную песнь, славословие, объединяемое тождеством восхваляемого объекта, но утверждаем тот факт, что не утратили, Коля, ни воли, ни славы, ни чести, ни совести. Понимаешь?

— Ну, приблизительно, — кивал тот.

— Украина для нас с тобой, находящихся в Z, — это не столько страна, бедная молодая держава, которую рвут на куски как российские, так и местные шакалы. Украина — это вообще не территория! Именно потому, Коля, ее никогда не одолеют орды алкоголиков, национал-идиотов, танкистов-бурятов и духовных вырожденцев. Украина, в сущности, отечество наше небесное. Почти то же самое, что жизнь после смерти! Улавливаешь, о чем я?

— Что-то затруднительно! — признался Николай.

— Как это объяснить… — Гредис садился на лавку и закуривал, наблюдая, как, повинуясь сквознякам, поднимаются вверх струи дыма. — Вот, скажем, Коля, ты задумывался над тем, куда попадешь после остановки своего волосатого сердца? Она ведь, эта минутка, не за горой!

— Так че об этом думать? На все воля Господа. Ты, профессор, что-то сильно вверх забираешь! — морщился Вересаев. — Попроще можно?!

— А попроще, Коля, никакого Рая, кроме страны своего сердца, у человека нет. И никакой другой Ад ему тоже не грозит. Понимай так, что своими руками строишь пятизвездочные апартаменты на все времена. С видом на пуп Вселенной. Можешь еще при этой жизни заслужить Украину вечную и прекрасную, а можешь — вечный пророссийский Z.

— Вечный Z? — хохотнул Вересаев. — Вроде как пожизненный эцих[1] с гвоздями?

— Чего? — нахмурился Гредис.

— Ну, смерть после смерти?!

— Вот-вот, что-то такое! — оживился Сократ. — Да и жизнь настоящая тоже только после нее. Вряд ли мы, коллега, сподобимся увидеть небесную Украину раньше. Однако исполняемая баллада как бы утверждает ее бытие здесь и сейчас, выдергивая тем самым онтологическую табуретку из-под ног наших оппонентов.

— Подход спорный, но мне нравится! — после раздумья соглашался Николай, чтобы на следующее утро задать те же самые вопросы.

* * *

Январское утро, когда Каролина ушла встречать гумконвой, выдалось на диво спокойным. Баня не работала несколько дней по причине отсутствия воды. Сократ к этому времени уже знал, что «Пятый Рим» не зависит от «Горводоканала». Однако если бы баня сейчас заработала, пожалуй, их всех, сотрудников «Пятого Рима», запытали бы до смерти в подвалах контрразведки. Откуда бы, спросили вежливые русофилы, у вас в трубах вода, когда ее нет нигде? Откуда пар, если котельная стоит? И что бы Сократ им ответил? К Гредису у соответствующих органов и без того накопилось множество вопросов. А потому, надеясь на лучшее, профессор не торопясь перечитывал Вергилия и пил обжигающий кофе — единственный продукт, запасы которого в доме не иссякали.

Лиза, всю ночь рисовавшая свои кляксы, спала. Кошка Герда, сидя у окна, изучала выстуженный мир за окном. Отвлекшись на секунду от текста, чтобы ее погладить, профессор внезапно понял, что они с кошкой голодны. На скорую руку собирая завтрак, тихо напевал:

— Вот цветет картошка, зеленеет лук. По полю шагает колорадский жук. Он еще не знает ничего о том, что его поймает львовский агроном.

В дверь позвонили. Он открыл. На пороге, дрожа, постанывая и тихо подвывая, стоял Вересаев. К груди прижимал бутылку водки, но толком сказать ничего не мог.

— Что с тобой, Коленька?

Вересаев всхлипнул и припал трясущейся головой к груди Сократа. Словно циклоп решил поплакать за свою тяжелую жизнь на груди Одиссея. Массажист, не глядя на нервы, был раза в два крупнее профессора.

— Плохо дело! — поставил диагноз Гредис и втянул Колю в квартиру. — Ты живой?

— Не знаю, Иваныч! Ничего не знаю!

— Зачем же употреблять в таких количествах, Николай Николаевич?! Ты же обязанности скоро не сможешь исправлять! Сил не останется! — профессор покачал головой.

— Я — химик! — твердо произнес Вересаев, протягивая профессору бутылку. — А химик должен пить!

— Хорошо! — кивнул Гредис. — Но только по соточке! Имей в виду, в любую минуту может нагрянуть моя благоверная. И вот тогда нам с тобой несдобровать.

Усадив Вересаева на стул, профессор поставил на стол рюмки, вскрыл бутылку и, раскладывая глазунью на тарелки, машинально допел: — В баночку посадит, лапки оторвет. Голову отрубит, и жучок умрет. Будут плакать детки и его жена. Без отца останется целая семья.

Коля сделал круглые глаза и неожиданно твердым голосом спросил:

— Как ты можешь? После всего этого! Как ты можешь так шутить?!

— Как же именно?! — удивился профессор.

— Про жуков! — сказал Николай и заплакал. — Это ужас, Сократ Иванович! Гребаный кошмар! Их всех порезали, побили! Жуки! Боже мой! Никогда-никогда, никогда не думал, что доживу до такого! Апокалипсис, в натуре! Им бы, в сущности, питаться картошкой. Но как же, как же так можно?! О, млять, что за ужас! Наливай, профессор, ибо хрень творится в мире, и нам, по ходу, ее не пережить!

— Обожди, кто кого порезал? — нахмурился Сократ, дунул в рюмки, разлил водку. — Кому питаться, какой картошкой? Ты о чем, милейший?

— На базаре! — твердо произнес Коля, взял рюмку, выплеснул ее содержимое себе в глотку и поставил ее снова у тарелки профессора. — Наливай!

— Э, нет, уважаемый! — покачал головой профессор. — Съешь яйцо, а затем расскажи, что случилось! — он наклонил голову и пристально вгляделся в глаза Коли. — Или вообще ничего не случилось, — Гредис проницательно сверкнул стеклами очков, — а все дело единственно в синдроме абстиненции — и только в нем одном?

Николай Николаевич сделал страшные глаза, необыкновенным усилием воли поднялся со стула, подошел к маленькому пузатому телевизору, стоящему у микроволновки, и включил его. В кадре замелькали части изуродованных человеческих тел. Диктор, между тем, говорил:

— …В момент, когда началась раздача гуманитарной помощи, прозвучали страшные взрывы, унесшие жизни ни в чем не повинных людей. Двадцать человек убито, двенадцать ранено. Таков общий итог минометного обстрела, произведенного войсками ВСУ…

В этот момент в кадр попали части туловища и голова лежащей на земле Каролины. Гредис больше ничего не слышал. Хотя камера считанные секунды скользила по мертвому лицу и разрозненным частям тела его жены, он преотличным образом успел разглядеть все самое существенное. Профессор имел фотографическую память. И знал, что до конца жизни не сможет забыть ни это лицо, ни эти глаза, ни человеческие внутренности на мокром от крови снегу.

— Что т-т-т-такое?! — Сократ моментально почернел, будто выцвел, устало опустился на стул. — Каролина! Я это п-п-п-предчувствовал! — Он вытер густую испарину, выступившую на лбу. — Не хотел ее отпускать… Говоришь, минометный обстрел? Очень странно! Почему же я ничего не слышал?! И, позволь, откуда же должны были бить минометы ВСУ, если мы в центре располагаемся? Это же тут рядом, в двух шагах! И я ничего-ничего не слышал! Ничегошеньки! Ну, конечно, — он удрученно покачал головой и тихо забормотал, снимая очки и протирая стекла, не замечая слез, покатившихся из его подслеповатых глаз, — Лиза еще спала. Я читал. Последнее время, видишь ли, так зачитываюсь, что совершенно ничего не слышу и не вижу. Наверно, старость…

— Никаких минометов! — крикнул Вересаев, рубанув ладонью по столу. — В других случаях — спорить не буду! Артиллерия наша, сука, беспощадна. Хоть бы одного боевика убили, кстати. Впрочем, одного случайно ранили, своими глазами видел месяц назад. Но сейчас, Сократ, никаких минометов, ничего подобного! — Он приподнялся на стуле, но тут же снова сел. — Все это ложь и провокация! Сплошной иштар, сука, тасс! Проститутки гребаные! Имело место нечто совершенно другое!

— И что же, по-твоему, Коля, имело место быть?! — удрученно наморщил лоб Гредис, и в уголках его глаз снова появились слезы. — Что ж там случилось?

— Жуки! — снова ударил кулаком по столу массажист. — Жуки, млять!

— К-к-какие жуки?! — профессор брезгливо нахмурился. — Коля, какие еще жуки?

— Колорадские! — Вересаев поднялся со стула, расставив в сторону руки, закружил по комнате на полусогнутых коленях. — Четыре охреневших твари! Они выбрались из белого «КамАЗа», как черножелтая смерть. Крылья — во! Ноги — во! Сократ Иванович, прикинь, каждая тварь — размером с теленка, с одной только разницей, что телята не летают и людей на мелкие куски не рвут! Понимаешь, боковые ноги у них, что сабли — кривые и острые. Как ворвались на базарную площадь, как принялись кружиться и молотить! Боже ж мой, Сократ Иванович! Боже ж мой! — Коля схватился руками за голову. — Жуки, млять! Жуки! Только что живые люди стояли, и вот уже один только фарш. Я и так, ты знаешь, сплю плохо. В парке возле дома славянофилы, сволочи, по ночам стреляют! А теперь еще и это… Боже мой, Сократ Иванович, Боже мой!

— Ты болен, Коля! — уверенно проговорил Гредис и принялся надевать свитер и сапоги. — У тебя делирий, судя по всему, что печально, но не интересно… — Профессор утер слезы, с недоумением рассматривая влагу на своих пальцах, помассировал виски. — Значит, ты посиди тут покамест. Можешь лечь поспать. А я, в с-с-самом деле, пойду. Каролина смерть свою приняла. Что-то же делать надо?! — Он в растерянности остановился посреди кухни с шарфом в руках. — Кто бы еще сказал, что именно? Где ее искать теперь? На базаре р-р-р-разве? Но так же нельзя? Нельзя же просто прийти и собрать в мешок, что от любви моей осталось?! Там же части тела вперемешку с рисом. П-п-плов какой-то, прости Господи!

— На сто частей разрезали женщину проклятые насекомые! — подтвердил Николай. — Ты иди, конечно, туда! Но, думаю, тела, то есть все, что от них осталось, в морг уже отвезли. Так что ты документы возьми на всякий случай. И ее, и свои. Придешь, скажешь, так, мол, и так, груз двести забрать надо. И не бойся там! Я поправился уже, только чаю согрею и у телевизора сяду! — Коля допил остатки водки прямо из горлышка и с сожалением поставил пустую бутылку у ножки стола…

Накрапывал зимний дождь со снегом, когда они хоронили Каролину в закрытом свежем липовом гробу, стоившем совершенно неприличные деньги. Кроме них двоих и Лизы у могилы толклись четверо трезвых, злых, усталых копачей и полупьяный бездомный, терпеливо ждавший в сторонке, покуда профессор оставит у могилы преждевременно ушедшей жены заранее заготовленную горсть карамелек и чекушку дрянной водки.

— Война, млять, самая настоящая война! — говорил Коля, кутаясь в плащ.

— Война, Коля, куда деваться, — соглашался Сократ, — только странная.

— Это верно! — кивнул Коля. — Вчера своими глазами видел, как с Юга плыла укроповая марь. Все точно, как боевики в пивбаре рассказывали. Внезапно на горизонте зелень появляется, и тут же всей округе наступает звездец! Он зеленый, звенит и пахнет укропом. От него военнослужащий становится неадекватным до невменяемости. Удивительно, что возникает это явление, в том числе, и на территориях, подконтрольных правительственным войскам. Иногда только на Z наплывает и идет по краям… Что-то не то происходит, а? — Николай с тревогой всмотрелся в лицо Сократа. — Как считаешь? Еще я слышал, тут неподалеку небольшая брошенная деревушка имеется, в аккурат между Z и Лутунино. При Советах там животноводческая ферма процветала. Так что ты думаешь? — Николай хмыкнул и шмыгнул носом. — Теперь в ней колорадские жуки поселились. Гнездо у них там. Ловят ополченцев по ночам и рвут на куски. Киевские СМИ пишут, мол, партизаны. Какие, на хрен, партизаны?! — Он нервно хохотнул. — Такого партизана увидишь — после смерти заикаться будешь! — Он покачал головой. — И вот что интересно. Когда, значит, боевики приехали на «бэтээре», чтобы, значит, разорить это гнездо, им на броню сел такой жук и стал рвать ее, как собака мясо. Остались, млять, от бронированной машины одни, сука, колеса. Представляешь что-нибудь?

— Что ты несешь, Коля?! — поморщился Сократ.

— Я сам в шоке, Сократ Иванович! — замахал руками Николай. — Ведь, по идее, должны были бы охотиться на представителей противоположной воюющей стороны. Ну, если по логике вещей, нет? А они, понимаешь, боевиков режут. Как это понимать? Не за тех воевать принялся георгиевский жучок, а? Чует, млять, Жук Жоржевич, на чьей стороне правда! Не с гуманитарной миссией, знать, послал его сюда Святой Георгий!

— Я тебя сдам на принудительное лечение! — угрюмо пообещал профессор. — Ты завязывал бы с выпивкой, Вересаев! И никому, умоляю, не рассказывай, что на базаре бесчинствовали насекомые, приехавшие из Ростова на белом «КамАЗе». Закроют ведь в психушке, не глядя, что время военное. А могут и к стенке поставить. Еще те Гиппократы. Ты пойми, я в бане без тебя не управлюсь. Здоровье слабовато, да и посетители у нас, сам знаешь, какие нынче пошли. Напарник никогда не помешает.

— А я еще раз повторяю, — деловито сплюнул в сторонку Николай, — имели место быть насекомые размером с теленка. Горожан порубали в капусту, поднялись в воздух, повисели чуток и полетели незнамо куда. Хотя теперь, в принципе, знамо. А не веришь, профессор, — можем вместе поехать как-нибудь посмотреть. Мой «Опелек» пока еще на ходу…

— Он правду говорит, — вставила свое слово Лиза, искоса глянув на профессора. — Жуки есть. Я их рисовала, ты видел!

— Правда, рисовала, — кивнул Сократ. — Лучше б ты, детка, рисовала Эдем.

* * *

Война подступила к Z совсем близко, а с ней поменялась городская жизнь. Разрушаются окраины, гибнет мирное население. Страшно и зябко, граждане! Будто повторилась история, пошла по кругу. Начало прошлого века встретилось с началом нынешнего, и они совпали! По кругу бежит карусель времен, милые соотечественники! Звенит мелодия вальса, скачут педальные лошади, зебры, слоны, крокодилы. Оперетка! Европейские военные праздники! В Киеве — предатели и воры, в Москве — идиоты-временщики, безумцы и военные преступники.

Чем дальше, тем голодней и беспросветней. Эхо летает из конца в конец по пустынным Z-улицам в воскресный день. Ветер и солнце! Пронзительная пустота. И только работники коммунальных служб, как рабочие сцены, неутомимо латают город — постоянно разрушаемую декорацию к спектаклю, который никто не в силах остановить.

Поиск еды и питья, отсутствие работы и безопасности. Боевики на улицах города, российские СМИ в мозгах. Поговорить не с кем. И лучше ни с кем даже и не говорить. Хорошо на войне одиночке. Но в проверенной компании все-таки комфортнее. Знаешь, по крайней мере, что не сдадут тебя за проукраинские симпатии. Не проклянут. Не станут коситься. Будете вместе гадать на звуках утренних и вечерних обстрелов.

Лютое инферно перестраивает Z на свой лад. И конца и краю этому нет. Но подлей всего, конечно, случайная смерть. Особенно если ты и не думал воевать, а просто, скажем, решил выйти в магазин за хлебом. Но тут хлоп — и прилетело тебе невесть что и откуда, да и развалило часть твоей и часть соседской квартиры. И ты сидишь себе такой на кровати, смотришь через отсутствующую стену на мелкий зимний дождь со снегом и думаешь о том, что у тебя хоть хлеб остался в сумке да бутылка водки. А вот соседу повезло гораздо меньше. Он в квартире находился, когда этот подарок ветром принесло. И теперь не увидеть ему зари, сегодня он последний раз побрился. Тебе холодно, а ты сидишь и думаешь, какая жизнь настанет в этом городе после войны. А в то, что «после войны» когда-нибудь наступит, ты веришь свято.

Снежок с дождем — такая мода у этого февраля. Куришь, меланхолично глядя на погоду, и думаешь: как же так? Почему именно в твой дом прилетела эта штука? Понимаешь, что у командира артиллерийского расчета, хорошего паренька из-под Чернигова, лично к вам с покойным соседом вопросов не было. Вы не боевики. Сосед — тот хотя бы в охране супермаркета работал, а ты-то — простой украинский массажист-химик, закоренелый прозаик. Не вас хотел убить парень, приславший сюда снаряд, поставивший жирный крест на старой твоей жизни. Но от этого тебе, конечно, не легче. Легче, но не намного. О соседе что и говорить. Его, конечно, облегчило после смерти, но был ли он этому рад?

Вот такая ситуация. Короче, продрог Вересаев, как собака, разглядывая сквозь пролом в стене военный этюд в черных тонах. Выпил бутылку из горлышка, закусил половинкой хлеба, да и пришел к Гредису с вещичками, какие смог уместить в чемодан. До самой ночи они вывозили в профессорскую квартиру то, что можно было достать из-под завала. А как перевезли, то уж затем, конечно, и за стол сели.

Горели свечи, пахло черным хлебом, салом, жареным луком. Профессорская квартира плавала в февральском горьком дыму. Елизавета крутила в руках бокал с вином, глядела в ночь, прислушивалась к разговору. Дом покачивало от взрывов на волнах военного времени, Кисева раскладывала по тарелкам горячий рис, пахнущий изюмом и курицей.

— Пойдите, — говорил пьяный и злой Вересаев, — поспрашивайте, как это принято в мировой практике! Вот пойдите и поспрашивайте! Мирное население должно гибнуть по вине обеих воюющих сторон. По сути, это обязательное условие современных военных действий. Иначе не бывает. — Николай обводил грустными глазами своих собеседников. — Суждено мне умереть от рук украинских артиллеристов? Что ж, скажу я вам, значит, такова моя судьба! Человек я неказистый. Жизнь прожил неумно. Да и умирать, видно, придется смешно. Те самые ребятки, приход которых мы хвалебными гимнами каждый день торопим, зажмурят меня, даже не подозревая, что жил-был такой проукраински настроенный химик человеческих душ, который водку пил, баб любил и псалмы в бане в охотку читал…

— Ты бы это, Коля, про псалмы не распространялся бы лучше, — поморщился профессор, невольно оглядываясь по сторонам.

— Так мы ж у себя на кухне? — поднял брови Коля. — Ты, да я, да мы с тобой. А Славка и Лиза — наши девчонки, они и так в курсе!

— А я б тебя все равно попросил, Николай! — строго проговорил Гредис.

— Хорошо, — покладисто вздохнул Вересаев, — как скажешь, директор. Ты мне лучше объясни другое. Ты мне вот что скажи. Почему бы при всем при этом, понимаешь, не выйти на трибуну нашему гаранту, не сложить губы свои важные лодочкой и не крикнуть на весь свет: как вы там, люди? Как вы там в своем гребаном Z? Как ты там, Николай Николаевич Вересаев? Как ты там, Гредис Сократ Иванович? Слава, Лиза, что с вами, девчонки?! Мол, держитесь, люди, мы о вас помним! — Смахнув горькую слезу, Коля налил и выпил. — Дети, женщины, старики и старухи, держитесь! Мужики за сорок, которым некуда везти свои обширные бестолковые семьи, и вы не падайте духом! И вы, люди торговые, у которых в Z бизнес, дома, земли и долги, тоже не отчаивайтесь. Мы помним о вас! — Николай нахмурился и посмотрел в глаза Сократу. — Что, скажи, от него бы убыло, что ли, если б он это сказал прямо из голубого телеэкрана на голубом глазу? — Коля помолчал, собираясь с мыслями. — Нет, я не дите! Понимаю, никакие слова не вернут безвинно погибших. От этих слов не станут прежними порушенные города и улицы. Жизни поломанные не наладятся. Но зато ведь мы бы все, тут живущие, знали бы, что Украина не оставила нас! Что воюет она не за территорию, но за людские сердца! Вот скажи мне, профессор, почему бы ему, единственному гаранту оккупированных территорий, так не поступить?

— Не знаю, почему, — хмуро ответил Сократ.

— Может, просто он не в курсе, что тут тоже украинцы живут? Шоколад, между прочим, любят. Водку пьют под вареники. Песни поют про то, как ревет и стонет то ли Днепр, то ли чья-то больная совесть? Может, он просто не в курсе?

— Может и не в курсе! — пожал плечами профессор. — Да что об этом говорить? Ответов на твои вопросы, Коля, все равно нет…

— Кстати, — внезапно усмехнулся Вересаев, — господа и дамы, вы знаете, что я стал писать рассказы о войне в городе Z?! После войны обязательно опубликую!