Иерусалим. Биография

Согласно предсказаниям пророков, Мессия должен был въехать в город на осле, и его последователи бросали перед ним на дорогу пальмовые ветви и славили его как сына Давидова и царя Израиля. Скорее всего, Иисус въехал в Иерусалим, как и большинство паломников, через южные ворота близ Силоамской купели, а затем поднялся к Храму по величественной лестнице — так называемой Арке Робинсона в юго-западном углу Храмовой горы. Его ученики, провинциалы из Галилеи, прежде никогда не бывавшие в Иерусалиме, были поражены величием Храма. Один из них сказал: «Учитель! Посмотри, какие камни и какие здания!» Иисус, не раз видевший Храм, ответил: «Видишь сии великие здания? Все это будет разрушено, так что не останется камня на камне».

Иисус не раз выражал и любовь к Иерусалиму, и разочарование в нем, но в любом случае предвидел и новую «мерзость запустения». Некоторые историки считают, что эти пророчества были добавлены в текст позднее, поскольку часть Евангелий написана уже после того, как Тит разрушил Храм. Однако Иерусалим уже не раз подвергался прежде разрушению и отстраивался заново, и слова Иисуса отражают «антихрамовые» настроения, которые тоже были сильны среди части иудеев той эпохи[67]. «Я разрушу Храм сей рукотворенный, и через три дня воздвигну другой, нерукотворенный», говорил он, вторя пророку Исайе. Оба они провидели за реальным городом Небесный Иерусалим. И все же Иисус обещал восстановить Храм через три дня, возможно, показывая тем самым, что обличает он не сам Дом Божий, а порок и разложение, воцарившиеся в нем.

Днем Иисус учил и исцелял больных в купальне Вифезда к северу от Храма и у Силоамской купели к югу от него. Здесь собралось множество паломников, чтобы совершить ритуальное омовение перед вступлением в Храм. Ночью же он возвращался в дом своих друзей в Вифании. Утром в понедельник Иисус снова пришел в город и на этот раз приблизился к Царской стое Храма.

На Пасху Иерусалим, наводненный множеством паломников, был довольно опасен. Сила была за тем, кто имел деньги, чин и связи с влиятельными римлянами. Но евреи не разделяли присущее римлянам уважение к военным заслугам или богатству. Источником престижа для них были родственные связи (сановники Храма и многочисленные князья дома Ирода), ученость (учительствующие фарисеи), но более всего — божественное одухотворение. В Верхнем городе, отделенном долиной от Храма, вельможи жили в роскошных особняках, сочетавших греко-римский стиль с особенностями еврейского быта: в так называемых «Палатах придворного», обнаруженных там археологами, были просторные приемные залы и миквы. В этом же районе стояли дворцы Антипы и первосвященника Иосифа Каиафы. Но настоящей властью в Иерусалиме обладал прокуратор Понтий Пилат, управлявший иудейской провинцией из Кесарии Приморской, но всегда приезжавший в Иерусалим на Пасху и останавливавшийся в крепости Ирода.

Антипа отнюдь не был единственным царственным евреем в Иерусалиме. Елена, царица Адиабены, маленького государства на территории современного Северного Ирака[68], обратилась в иудаизм и поселилась в Иерусалиме, где провела вторую половину своей жизни. Елена построила дворец в Городе Давида, пожертвовала в Храм золотой светильник, который водрузили на врата святилища, а во время неурожая закупала для голодающих зерно в Египте и финики на Кипре. Царица Елена, скорее всего, тоже была на Пасху в городе; и скорее всего, на праздник она надевала украшение, недавно найденное археологами в Иерусалиме: крупную жемчужину, оправленную в золото, с двумя изумрудными подвесками. Иосиф Флавий утверждает, что на Пасху в тот год пришло в Иерусалим 2,5 миллиона паломников. Это явное преувеличение, но в городе действительно собрались евреи «из всех царств», от Парфии и Вавилонии до Крита и Ливии. Подобное скопление народа ныне можно наблюдать разве что в Мекке во время хаджа. По иудейской традиции, каждая семья на Пасху приносила в жертву агнца: город был запружен блеющими барашками, в жертву было принесено 255 600 животных. Повсюду царило оживление: паломникам надлежало совершать омовение в микве всякий раз, когда они направлялись в Храм; жертвенные агнцы продавались у Царской стои. Не каждый мог найти себе ночлег в городе. Тысячи паломников, в том числе Иисус, ночевали в окрестных селениях или прямо под городскими стенами. В воздухе витал запах горящего мяса и пьянящий аромат курений, звуки труб возвещали время молитв и жертвоприношений. Внимание всех и каждого было приковано к Храму, и за всем происходящим в городе настороженно наблюдали римские солдаты со стен крепости Антония.

Иисус прошел в портик Царской стои — гудящий, красочный, многолюдный центр пасхального Иерусалима, где паломники собирались, чтобы организовать ночлег, пообщаться со знакомыми и обменять деньги на тирское серебро, за которое продавались жертвенные барашки, голуби или волы. Не собственно Храм, не один из его внутренних дворов — именно Царская стоя была самым доступным публичным пространством во всем храмовом комплексе, одновременно форумом и торговой площадью. Иисус резко осудил порядки, установившиеся в Храме: «Не соделался ли вертепом разбойников в глазах ваших дом сей?» Он опрокинул столы менял, цитируя и развивая пророчества Иеремии, Захарии и Исайи. Его обличения привлекли внимание, впрочем, недостаточное, чтобы стать поводом для вмешательства храмовых стражей или римских солдат.

Проведя еще одну ночь в Вифании, Иисус вернулся в Храм[69] на следующее утро и вступил в полемику со своими критиками. Евангелисты называют фарисеев «врагами Иисуса», но это скорее отражает ситуацию, сложившуюся во второй половине I века, когда они писали свои книги. На самом деле фарисеи были по-настоящему благочестивой и к тому же очень близкой к народу религиозной группой, и некоторые их идеи вполне могли совпадать с учением Иисуса. Его истинным врагом была храмовая аристократия. Иродиане, одна из храмовых партий, сторонники независимости от Рима, провоцировали его вопросами, стоит ли платить римские налоги. Иисус ответил: «Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу».

Но затем он предостерег воодушевленную толпу проповедью о неизбежном апокалипсисе, который, разумеется, должен начаться именно в Иерусалиме. Хотя у иудеев были различные взгляды на пришествие Мессии, большинство соглашались, что Господь придет, чтобы совершить Свой Суд над миром, и за этим последует создание царства Мессии со столицей в Иерусалиме. «Вострубите на Сионе трубою знамения святых! — призывала Соломонова Псалтирь, написанная вскоре после распятия Иисуса. — Возгласите в Иерусалиме глас благовествующего! Ибо смилостивился Бог над Израилем». Поэтому последователи Иисуса спросили его: «Скажи нам, когда это будет? И какой признак Твоего пришествия и кончины века?» «Бодрствуйте, потому что не знаете, в который час Господь ваш придет», — ответил он, однако вкратце описал грядущий апокалипсис: — «Восстанет народ на народ, и царство на царство; и будут глады, моры и землетрясения по местам, [прежде чем увидят они] Сына Человеческого, грядущего на облаках небесных с силою и славою великою».

«Подстрекательские» речи Иисуса, видимо, серьезно встревожили римского прокуратора и высших священников, которым, говорил он, не следовало ждать милости на Страшном суде: «Змии, порождения ехиднины! Как убежите вы от осуждения в геенну?»

В Иерусалиме в дни празднования Пасхи всегда была напряженная атмосфера, но в тот год власти пребывали в еще более нервном состоянии, чем обычно. У Марка и Луки есть часто не замечаемые строки о неких беспорядках, устроенных галилеянами в Иерусалиме. Мятеж был подавлен Пилатом, казнившим 18 мятежников у «башни Силоамской», то есть к югу от Храма. Один из уцелевших бунтовщиков, Варавва, с которым Иисус вскоре встретится, и несколько его сообщников «во время мятежа сделали убийство». Первосвященники решили не рисковать и не попустительствовать еще одному галилеянину, предсказывавшему их гибель в неминуемом апокалипсисе: Каиафа и Анна, влиятельный отставной первосвященник, стали обсуждать, как им поступить. Лучше, говорит Каиафа в Евангелии от Иоанна, «чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб». И два священника составили свой план.

На следующий день Иисус готовился к Пасхе в горнице Тайной вечери (Сионской горнице). На трапезе Иисус уже знал, что один из апостолов, Иуда Искариот, предал его за 30 сребреников. Но Иисус не изменил свое намерение отправиться в умиротворяющие оливковые кущи Гефсиманского сада, раскинувшегося на противоположном склоне Кедронской долины. Иуда незаметно скрылся. Нельзя сказать наверняка, предал ли он Иисуса из идейных соображений — за то, что тот был слишком радикален или, наоборот, недостаточно радикален, — либо из алчности или из зависти.

Вскоре Иуда возвратился с отрядом младших священников, храмовых стражей и римских легионеров. Иисуса трудно было опознать в темноте, поэтому Иуда выдал его поцелуем и получил за свое предательство серебро. В свете факелов разыгралась настоящая драма: апостолы обнажили мечи, Петр отсек ухо одному из служек первосвященника, а некий юноша нагим бежал в ночь, оставив одежду в руках преследователей, — деталь столь неожиданная, что кажется очень правдоподобной. Иисус был арестован, а апостолы разбежались, за исключением двух, которые на расстоянии последовали за стражниками, уводившими Иисуса.

Была уже почти полночь. Римские солдаты провели Иисуса вдоль южной стены, через Силоамские ворота, во дворец «серого кардинала» Анны в Верхнем городе[70]. Анна обладал огромной властью в Иерусалиме и был воплощением жесткого, неподатливого, кровосмесительного клана храмовой аристократии. Сам бывший первосвященник, он был тестем первосвященника Каиафы, и не менее пяти его сыновей также могли со временем рассчитывать на этот сан. Но большинство иудеев презирали и Анну, и Каиафу как продажных, корыстных коллаборационистов, чьи слуги, как жалуется один иудейский текст, «били нас палками». Правосудие в их представлении было всего лишь одним из циничных инструментов наживы. Однако Иисус снискал заслуженную славу, в том числе даже среди членов Синедриона. Суд над этим популярным в народе проповедником следовало вершить скрытно, под покровом ночи.

После полуночи, когда стражники развели во дворе костер (и ученик Иисуса Петр трижды отрекся от Учителя), Анна и его зять собрали лояльных им членов Синедриона — не всех, поскольку по крайней мере один из них, Иосиф Аримафейский, почитал Иисуса и никогда не согласился бы на его арест. Первосвященники учинили Иисусу перекрестный допрос: угрожал ли он разрушить Храм и построить новый через три дня? Называл ли себя Мессией — Христом, Сыном Божьим? Иисус молчал, но в конце концов произнес: «…узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных». «Он богохульствует!» — воскликнул Каиафа. «Повинен смерти», — откликнулась толпа, собравшаяся вокруг Синедриона, невзирая на поздний час. Иисусу завязали глаза, и он провел ночь, подвергаясь издевательствам толпы, во дворе до рассвета, когда участь его должна была решиться окончательно. Пилат ждал.

Понтий Пилат: суд над Иисусом

Римский прокуратор, окруженный телохранителями, вершил суд на глазах многочисленной толпы на возвышении перед Преторией — своей иерусалимской штаб-квартирой, находившейся близ современных Яффских ворот и рядом с цитаделью Ирода. Понтий Пилат был напористым и бестактным солдафоном, который совершенно ничего не понимал в делах Иудеи. Он уже успел навлечь на себя ненависть горожан, уличавших его во «взятках, оскорблениях, лихоимстве, бесчинствах, злобе, беспрерывных казнях без суда, ужасной и бессмысленной жестокости». Даже один из царевичей дома Ирода называл его человеком «мстительным с гневливым характером».

Он уже вызвал возмущение евреев, когда приказал своим войскам «для надругательства над иудейскими обычаями внести в город изображения императора на знаменах». Для евреев это было оскорблением, поскольку их закон воспрещал любые изображения. Ирод Антипа возглавил делегацию к Пилату с требованием убрать знамена. Всегда «несговорчивый и жестокий», Пилат отказался. Когда же иудеи начали протестовать все вместе, он повелел солдатам окружить их. Члены делегации легли на землю и обнажили шеи, готовые умереть, но не допустить попрания закона. Изумившись «их стойкости в соблюдении законов», Пилат приказал убрать знамена. А незадолго до описываемых событий Пилат казнил галилейских мятежников, «кровь которых Пилат смешал с кровью их жертв».

«Ты Царь Иудейский?» — спросил Пилат Иисуса. Вопрос не был случайным: когда Иисус входил в Иерусалим, народ называл его царем. Иисус же «…сказал ему в ответ: ты говоришь». И больше ничего не добавил. Однако Пилат знал, что Иисус был родом из Галилеи, то есть из юрисдикции Ирода Антипы. И в знак уважения к правителю Галилеи, который давно проявлял к Иисусу особый интерес, прокуратор отправил пленника к Ироду. До дворца Антипы от Претории было совсем недалеко. По свидетельству Луки, Ирод, «увидев Иисуса, очень обрадовался, ибо давно желал» встретиться с «преемником» Иоанна Крестителя и «надеялся увидеть от Него какое-нибудь чудо». Однако Иисус не сказал ни единого слова «лисице» Ироду, виновному в убийстве Иоанна Предтечи.

Антипа издевался над Иисусом, предлагая ему показать «свои трюки», облачил его в царскую одежду и глумливо обращался к нему «царь». Едва ли тетрарх думал спасти последователя Иоанна Крестителя от смерти — он лишь использовал возможность расспросить его. Пилат и Антипа, долгое время враждовавшие, теперь сделались «друзьями между собою». И все же Иисус был прежде всего проблемой римских властей. Ирод Антипа отослал его обратно в Преторию. Там Пилат снова допрашивал Иисуса, двух разбойников и Варавву, который, согласно Марку, «был в узах» за то, что со своими сообщниками «во время мятежа совершил убийство». Это свидетельство евангелиста позволяет предположить, что некоторых мятежников, в числе которых, по-видимому, были и два разбойника, судили вместе с Иисусом.

Пилат, «желая сделать угодное народу», предложил освободить одного из пленников. Некоторые в толпе заступились за Варавву. Согласно Евангелиям, Варавва был отпущен. Эта история звучит не вполне правдоподобно: римляне обычно казнили мятежников, совершивших убийства. Иисус же был осужден на распятие, после чего Пилат, по свидетельству Матфея, «взял воды и умыл руки перед народом, и сказал: невиновен я в крови Праведника Сего». «И отвечая, весь народ сказал: кровь Его на нас и на детях наших».

Лишенный сентиментальности, решительный и жестокий Пилат никогда прежде не испытывал потребности умыть руки после вынесенного им смертного приговора. Во время прошлых беспорядков он однажды приказал солдатам, переодетым в гражданское платье, смешаться с толпой мирно настроенных евреев. По его сигналу они внезапно выхватили мечи и перебили множество ни в чем не повинных людей. Теперь же, после только что подавленного мятежа Вараввы, Пилат явно опасался пришествия новых «царей» и «пророков», наводнивших Иудею после смерти Ирода Великого. Иносказательные притчи Иисуса будоражили умы людей, и он был очень популярен в народе. Даже спустя много лет фарисей Иосиф Флавий называл Иисуса мудрым учителем.

Таким образом, евангельская версия осуждения Иисуса кажется сомнительной. Евангелисты говорят, будто священники указывали, что они не имеют полномочий выносить смертные приговоры, но это далеко не очевидно. Первосвященник, пишет Иосиф Флавий, «выносит решение в случае спора, наказывает тех, кто изобличен в преступлении». Евангелия, часть которых была написана уже после разрушения Храма в 70 году, возлагают вину за приговор на иудеев и чуть ли не оправдывают Пилата. Однако обвинения, выдвинутые против Иисуса, и сама его казнь показывают вполне определенно: этот суд был не менее выгоден римлянам и по самому исполнению был римским.

Иисус, как большинство приговоренных к распятию, был подвергнут бичеванию кожаной плетью с вплетенными в нее костяными или металлическими шипами. Это было мучение столь страшное, что осужденные часто не доживали до казни. С табличкой на шее «Сей есть царь Иудейский», заготовленной римскими солдатами, многие из которых были сирийско-греческими наемниками, истекающего кровью Иисуса вывели на улицу, вероятно, поутру 14-го дня месяца нисан, то есть в пятницу, 3 апреля 33 года. Как и двое других осужденных, он должен был сам нести patibulum, поперечину креста, на котором его распнут. Его приверженцы убедили некоего Симона из Кирены помочь нести тяжелый брус, а женщины в толпе горько плакали. «Иисус же, обратившись к ним, сказал: дщери Иерусалимские! не плачьте обо Мне, но плачьте о себе и о детях ваших», потому что неизбежна гибель Иерусалима: «приходят дни».

Иисус в последний раз вышел из Иерусалима через Геннафские (Садовые) ворота и, пройдя сады среди скал и высеченные в склонах гробницы, приблизился к месту казни, которое называлось Лобным — Голгофой[71].

Иисус Христос: страсти

Враги и друзья Иисуса устремились вслед за ним в предместье: воочию наблюдать расправу во всех ее жутких подробностях — это зрелище всегда завораживало толпу. Солнце уже поднялось, когда Иисус приблизился к месту казни, где были вкопаны вертикальные столбы: они уже использовались для других казней и будут использоваться впредь. Солдаты предложили приговоренным традиционный напиток — вино со смирной — для укрепления духа, но Иисус отказался. Затем его пригвоздили к перекладине и подняли на столб.

Казнь через распятие, по свидетельству Иосифа Флавия, была «самой мучительной из смертей»[72] и к тому же призванной унизить осужденного. Не случайно Пилат приказал прибить дощечку с надписью «Сей есть царь Иудейский» к кресту Иисуса. Преданных распятию обычно привязывали или пригвождали к кресту. Искусство палача заключалось в том, чтобы не допустить слишком быстрой смерти осужденного от потери крови. Гвозди обычно забивали не в ладони, а в предплечья и локти: в одной из гробниц на севере Иерусалима был найден скелет некоего распятого еврея, из локтевого сустава которого по-прежнему торчал железный гвоздь в 4,5 дюйма длиной. Гвозди, использовавшиеся при распятии, принято было носить потом на шее как амулеты. И иудеи, и язычники верили, что это предохраняет от болезней. Распинали осужденных, как правило, нагими: мужчин — лицом к зрителям, женщин — спиной.

Палачи были мастерами своего дела: они одинаково искусно умели как продлевать, так и прекращать агонию жертвы. В случае с Иисусом задача, видимо, заключалась в том, чтобы не дать ему умереть слишком быстро и в полной мере продемонстрировать зрителям тщетность попыток противостоять римскому могуществу. Вероятнее всего, Иисус был пригвожден к кресту с раскинутыми в сторону руками, как это и изображается в христианском искусстве. Тело поддерживал под ягодицами вбитый в крест небольшой деревянный клин (sedile), еще одна поперечная рейка (suppedaneum) служила опорой для ступней. Такое положение гарантировало, что осужденный будет мучиться много часов, а то и несколько дней. Смерть наступала гораздо быстрее, когда под ногами жертвы не было упора. В этом случае тело обвисало на руках, и жертва задыхалась от отека легких в течение десяти минут.

Шли часы; враги Иисуса глумились над ним, проходящие злословили. Мария Магдалина была у креста вместе с его матерью и неназванным «учеником, которого любил Иисус» (в другом месте Евангелия мы узнаем, что это был Иоанн). Иосиф Аримафейский также был тут. Дневная жара становилась невыносимой. «Пить», — попросил Иисус. Римские солдаты смочили губку в уксусе с иссопом и поднесли к его губам на длинном шесте. Иногда Иисус, казалось, впадал в отчаяние: «Боже Мой, Боже Мой, для чего Ты меня оставил?» — воскликнул он, повторяя строки из 22 псалма. Но что же он имел в виду? Действительно ли он ожидал, что небеса разверзнутся и наступит конец света?

Чувствуя, что слабеет, он посмотрел на Марию. «Се, сын Твой!» — сказал он, указав на любимого ученика, и попросил его позаботиться о ней. К тому времени толпа, вероятно, начала расходиться. Надвигалась темнота.

Смерть на кресте была медленной смертью сразу от многих причин — от теплового удара, голода, удушья, болевого шока и жажды, а Иисус, вероятно, все еще истекал кровью после бичевания. Внезапно он испустил вздох, «сказал: совершилось! И, преклонив голову», потерял сознание. Учитывая напряженную обстановку в Иерусалиме, приближение субботы и Пасхи, Пилат, по-видимому, приказал палачам ускорить смерть осужденных. Воины перебили голени у двух разбойников, чтобы те истекли кровью, но когда они подошли к Иисусу, им показалось, что он уже мертв. Тогда «один из воинов копьем пронзил Ему ребра, и тотчас истекла кровь и вода». Возможно, именно удар копьем и стал причиной смерти.

Иосиф из Аримафеи поспешил в Преторию, чтобы попросить у Пилата разрешения снять тело с креста и похоронить. Обычно тела распятых оставляли разлагаться на крестах, где они часто становились добычей стервятников. Однако, согласно иудейскому обычаю, хоронить следует по возможности в день смерти (к тому же наступала суббота, а в субботу хоронить нельзя). Пилат согласился.

В то время евреи не копали своим покойникам могилы, а заворачивали их в саван и клали в гробницы, заранее высеченные в скале. Через несколько дней родственники обязательно навещали гробницу, дабы удостовериться, что не ошиблись и не приняли кому за смерть: редко, но все же случалось, что «мертвец» пробуждался на следующий день после погребения. Затем тело оставляли на год, чтобы оно разложилось, после этого кости помещали в специальный сосуд — оссуарий, — который снова замуровывали в скале. На оссуарии часто писали имя покойного.

Иосиф Аримафейский с помощью родных и учеников Иисуса снял тело с креста. В саду поблизости была уже найдена свободная гробница. Прежде чем положить Иисуса во гроб, они умастили его тело дорогими благовониями и завернули в плащаницу, похожую на ту плащаницу I века н. э., которая была найдена в одной из гробниц к югу от городских стен, на Земле горшечника (но не похожую на плащаницу, получившую название Туринской и предположительно датирующуюся 1260–1390 годами). Похоже, существующий сегодня храм Гроба Господня, в пределах которого находится и место распятия, и место погребения Иисуса, действительно стоит на том месте, где происходили эти события, поскольку местные христиане хранили эту традицию в течение трех последующих столетий — до сооружения на этом месте первой церкви Воскресения.

Пилат выставил стражу у гроба Иисуса по просьбе Каиафы: «Прикажи охранять гроб до третьего дня, чтобы ученики Его, придя ночью, не украли Его и не сказали народу: воскрес из мертвых».

До этого момента история Страстей Христовых основывается на единственном нашем источнике — Евангелии, но никакой особой веры не требуется, чтобы поверить в эту историю жизни и смерти одного из еврейских пророков и чудотворцев. Как бы там ни было, через три дня после распятия, воскресным утром, рассказывает Лука, несколько женщин — родственниц и последовательниц Иисуса (в том числе его мать и Иоанна — та самая жена царского мажордома) — пришли ко гробу, «но нашли камень отваленным от гроба. И войдя, не нашли тело Господа Иисуса. Когда же недоумевали они о сем, вдруг предстали перед ними два мужа в одеждах блистающих. И когда они были в страхе… сказали им: что вы ищете живого между мертвыми? Его нет здесь: Он воскрес». Испуганные ученики всю пасхальную неделю скрывались на Масличной горе, но Иисус несколько раз явился им и своей матери со словами: «Не бойтесь». Когда же апостол Фома усомнился в том, что Иисус в самом деле воскрес, Иисус показал ему раны у себя на руках и в боку. А через сорок дней Он вознесся на небеса с Масличной горы. Это воскресение, обратившее позорную смерть на кресте в преображающий триумф жизни над смертью, — ключевой догмат христианского вероучения, который празднуется в Пасхальное воскресенье.

Те же, кто этой веры не разделяет, не имеют возможности проверить достоверность всех этих событий. Матфей передает альтернативную версию событий, которая, по его словам, бытовала «между иудеями до сего дня»: первосвященники, прознав о том, что гроб найден пустым, немедленно дали денег стражам и велели им рассказывать всем, что «ученики Его, придя ночью, украли Его», пока стражники спали.

Археологи склонны верить, что родственники и друзья Иисуса просто перенесли его тело и похоронили в какой-нибудь другой скальной гробнице где-то в окрестностях Иерусалима. В некоторых таких гробницах были обнаружены оссуарии с надписями «Иаков, брат Иисуса» и даже «Иисус, сын Иосифа». Эти открытия в свое время были на первых полосах газет, и хотя некоторые находки впоследствии были признаны подделками, большинство их действительно относятся к I веку. Однако имена, написанные на них — типичные еврейские имена, никак не указывающие на какую-либо связь с Иисусом[73].

Иерусалим праздновал Пасху. Иуда инвестировал свои сребреники в недвижимость: купил на них участок под названием Земля горшечника, расположенный к югу от города, на противоположной стороне долины Енном (Геенны): «Приобрел землю неправедною мздою, и когда низринулся, расселось чрево его, и выпали все внутренности его»[74]. Когда апостолы вышли из укрытия и встретились на Пятидесятницу в Сионской горнице, «внезапно сделался шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра» — это Святой Дух снизошел на них и научил их говорить на языках многих народов и исцелять именем Иисуса. Когда однажды Петр и Иоанн входили в Храм через Роскошные ворота для дневной молитвы, калека попросил у них подаяния. «Встань и иди», — сказали они ему. Он встал и пошел.

Апостолы избрали брата Господня Иакова «свидетелем Иисуса в Иерусалиме» — вождем последователей Христа, которых иудеи стали называть назареями. Число христиан, вероятно, очень быстро росло, судя по тому, что уже вскоре после смерти Иисуса «произошло великое гонение на Церковь в Иерусалиме». Один из грекоязычных последователей Иисуса по имени Стефан стал обличать храмовых священников, проповедуя, что «Всевышний не в рукотворенных храмах живет». Стефан был отдан на суд Синедриона и насмерть забит камнями за городскими стенами (лишнее подтверждение того, что первосвященник на самом деле мог выносить смертные приговоры). Стефан стал первым христианским мучеником. И все же Иаков и его назареи оставались евреями, исполняющими иудейский Закон, но и хранящими верность Иисусу, и они проповедовали Христа и молились в Храме еще на протяжении 30 лет. Праведный Иаков широко почитался как иудейский святой. Иудаизм самого Иисуса был, очевидно, не более своеобразным, чем иудаизм всех других пророков, что являлись до и после него.

Судьба людей, осудивших Иисуса на смерть, не была счастливой. Карьере Пилата вскоре положил конец некий лжепророк из Самарии, взбудораживший толпы народа рассказами о том, что он нашел на горе Гризим священные сосуды, зарытые самим Моисеем. Пилат пустил против толпы конницу, и вооруженные всадники перебили множество народа. Прокуратор уже поставил Иерусалим на грань мятежа, а после бойни на горе Гризим самаряне тоже «не удержались от возмущения».

Римский наместник Сирии вынужден был восстанавливать порядок в Иерусалиме. Он отправил в отставку и Каиафу, и Пилата. Последний был отослан обратно в Рим. Это решение вызвало такую радость, что жители Иерусалима с ликованием приветствовали наместника. После этого Пилат исчезает из истории. Между тем императора Тиберия все больше и больше раздражал Ирод Антипа. Но это еще не был конец дома Ирода; напротив, перед династией замаячил шанс на блистательное возрождение, благодаря самому предприимчивому и авантюрному из еврейских принцев, которому удастся стать другом безумного императора Рима и вернуть себе власть над Иерусалимом.

12. Последние из дома Ирода

40–66 гг.

Ирод Агриппа: друг Калигулы

Юный Ирод Агриппа воспитывался в Риме в императорской семье, где очень сдружился со своим сверстником Друзом — сыном императора Тиберия. Этот обаятельный мот, внук Ирода Великого и Мариамны, дитя их казненного сына Аристобула наделал громадные долги, стремясь ни в чем не уступать императорскому сыну и окружавшим его кутилам, не стесненным в средствах.

Когда в 23 году еще молодой Друз внезапно умер, убитый горем император не мог больше видеть друзей своего сына, и Ирод Агриппа без гроша за душой отправился в Галилею ко двору Ирода Антипы, женатого на его сестре Иродиаде. Антипа поручил ему скучную работу в Тиберии, но скука была невыносима для Агриппы, и он сбежал в Идумею, на историческую родину их семейства, и там даже подумывал о самоубийстве. Но этому повесе и моту всегда улыбалась судьба.

Примерно в то же время, когда был распят Иисус, умер Филипп — тетрарх северных владений дома Ирода. Антипа попросил у императора позволения расширить свою вотчину. Но Тиберию всегда нравился Ирод Агриппа, и тот не преминул воспользоваться случаем, чтобы приехать в императорскую резиденцию на Капри: заявить свои права и оспорить дядины. Он нашел мрачного Тиберия на вилле Юпитера; его пресыщенность, по словам историка Светония, развлекали только мальчики, которых он именовал «своими пескарями» и которые были научены целовать его гениталии, когда он плавал в бассейне. Тиберий обрадовался появлению Агриппы, но разгневался из-за шлейфа долгов, который тянулся за молодым мотом по всему Средиземноморью. Однако Агриппа, прирожденный игрок, уговорил Антонию, подругу своей матери, одолжить ему денег и заступиться за него перед императором. Строгая и целомудренная Антония, дочь Марка Антония, пользовалась большим уважением Тиберия, который видел в ней идеал римской матроны. Он внял ее просьбам и простил повесу-иудея. Агриппа же потратил деньги Антонии не только на уплату своих долгов, но и на щедрый подарок еще одному растратившемуся моту — Гаю Калигуле, внучатому племяннику Тиберия, которого император назначил своим наследником наряду с Гемеллом, сыном покойного Друза.

Император попросил Агриппу присматривать за юным Гемеллом. Но вместо этого ловкий Агриппа счел для себя более полезным завести тесную дружбу с Калигулой. Сын популярного полководца Германика, Калигула еще в детстве сопровождал отца в его германских походах в качестве своеобразного талисмана. Легионеры, обожавшие и Тиберия, и его сына, одетого в миниатюрные доспехи и маленькие солдатские сапоги-калиги, дали мальчику прозвище Caligula — «сапожок». Теперь, в 25 лет, это был лысеющий распутник, явно страдавший расстройством психики. Тем не менее народ по-прежнему любил его, и Калигула с нетерпением ждал, когда ему достанется трон империи. Калигула и Агриппа, бесконечно далекие от набожных единоверцев последнего в Иерусалиме, вели жизнь, состоящую из череды экстравагантных сумасбродств. Во время одной из прогулок по Капри друзья позволили себе пофантазировать о том, что будет, когда Тиберий умрет, забыв, что у возницы есть уши. И когда Агриппа однажды наказал возницу за воровство, тот в отместку донес на него императору. Агриппа был брошен в темницу и закован в цепи. Но благодаря заступничеству Калигулы ему было дозволено купаться, принимать друзей и лакомиться излюбленными яствами.

Когда же Тиберий в марте 37 года наконец умер, Калигула стал императором и тут же приказал убить Гемелла. Первым делом новый император освободил из темницы своего приятеля, подарил ему ножные кандалы из золота — в память о том времени, когда тот томился в настоящих оковах, — и присвоил Агриппе царский титул, отдав ему северные владения Ирода Великого — тетрархию покойного Филиппа. Так Ироду Агриппе в очередной раз улыбнулась судьба. Его сестра Иродиада и ее муж — «лисица» Антипа — пожаловали в Рим, чтобы оспорить решение Калигулы и предъявить собственные права на эти земли. Но Агриппа успел оговорить сестру и зятя, обвинив их в том, что они собираются поднять восстание. Калигула низложил Ирода Антипу, убийцу Иоанна Крестителя, и сослал его в Лугдунум (современный Лион), где тот позднее и умер в изгнании, а все его земли отдал Ироду Агриппе.

Впрочем, новый царь редко наведывался в свои владения, предпочитая оставаться при дворе Калигулы, которым, похоже, всецело завладела мания убийства, быстро превратившая его из любимца Рима в ненавистного тирана. Калигула, в отличие от своих предшественников, не мог похвастаться военными подвигами, поэтому он пытался укрепить свой престиж более эксцентричным способом — насаждая в империи собственный культ. Он повелел поставить собственное изображение во всех городах и храмах империи — в том числе и в Святая Святых Иерусалимского Храма. Иерусалиму был брошен вызов; готовые поднять восстание, иудеи послали своих делегатов к Петронию, римскому наместнику Сирии, которые заявили ему, что «придется сначала принести в жертву весь еврейский народ», прежде чем совершить подобное святотатство. Между тем в Александрии вспыхнули этнические распри между греками и евреями. Обе стороны отправили свои посольства к Калигуле. Греки убеждали императора, что иудеи единственные из всех подвластных ему народов не желают поклоняться его статуям.

К счастью, царь Агриппа был в это время в Риме и еще теснее сблизился с Калигулой, который вел себя все более и более странно. Когда император предпринял поход в Галлию, иудейский царь сопровождал его. Но вместо того чтобы сражаться, Калигула объявил, что одержал победу над морем, и велел собирать морские раковины для своего триумфа.

Калигула повелел Петронию вторгнуться в Иудею и сломить сопротивление Иерусалима. Еврейские делегации во главе с представителями дома Ирода умоляли Петрония оставить их в покое. Наместник колебался, сознавая, что установить в Храме статую Калигулы без войны с иудеями не удастся, но не выполнить приказ императора — это верная смерть. И тут Ирод Агриппа, этот легкомысленный прожигатель жизни, неожиданно показал себя верным защитником иудеев, бесстрашно написав Калигуле одно из самых удивительных посланий от имени Иерусалима: «Я, как ты знаешь, по рождению еврей, родился в Иерусалиме, где стоит верховный Храм Всевышнего… С тех пор, мой господин Гай, как стоит этот Храм, он не знал ни единого рукотворного изображения, ибо там пребывает истинный Бог; творения же художников и ваятелей суть подражания зримым богам, а запечатлевать Бога незримого считалось нашими предками неблагочестивым делом. Марк Агриппа, твой дед, сам прибыл, чтобы почтить наш Храм, и Август почтил его… Если я стану перечислять благодеяния, которые ты мне оказал, не хватит дня… Так не лишай меня своей милости и теперь, самодержец… Одарив меня сверх всякой меры, не отнимай необходимого и не ввергай в самый глубокий мрак, прежде поднявши к сиянию и свету. Не нужен мне весь этот блеск, не вымаливаю я недавнего своего счастья, я все готов отдать, лишь бы законы предков остались нетронуты! Каков я буду в глазах своих соплеменников и вообще всех людей? Одно из двух: или я предал своих, или нет больше нашей дружбы. Какое из двух зол страшнее?»

Написать подобное послание Калигуле было крайне рискованным делом. Но вмешательство царя спасло Иерусалим. На ближайшем пиру император поблагодарил Агриппу за помощь, которую тот оказывал ему до воцарения, и обещал выполнить любую его просьбу. Царь иудеев попросил Калигулу не воздвигать свою статую в Храме. Калигула согласился.

Ирод Агриппа и император Клавдий: убийство, слава и черви

В конце 37 года император заболел странной болезнью; физически он от нее исцелился, однако психика его расстраивалась все больше. Источники сообщают, что в течение следующих лет он вступил в преступную связь со своими тремя сестрами и при этом «отдавал их на потеху своим любимчикам», а собственного коня ввел в сенат и назначил консулом. Нелегко оценить достоверность свидетельств о подобных скандалах, но ясно, что чудовищные поступки императора явно ужасали и отвращали от него многих знатных римлян. Калигула женился на одной из своих сестер, но когда та забеременела, якобы вырезал младенца из ее чрева. Целуя в шею жену или любовницу, он всякий раз говорил: «Такое красивое горлышко, а прикажи я — и его перережут!» Он любил повторять: «Если бы только у Рима была только одна шея!» и непредусмотрительно дразнил своих телохранителей, гвардейцев-преторианцев, назначая скабрезные пароли для смены караула — например, «Приап». Так больше продолжаться не могло.

В полдень 24 января 41 года Калигула в обществе Ирода Агриппы выходил из театра по крытому проходу, когда один из преторианских трибунов выхватил меч и прорычал: «Получи свое!» Удар меча рассек плечо императора. Тот упал, крича: «Я жив!» Тогда остальные заговорщики воскликнули: «Бей еще!» — и прикончили Калигулу. Его германцы-телохранители начали мародерствовать на улицах, преторианские стражи разграбили императорский дворец на Палатинском холме, убили жену Калигулы и разбили голову его дочери о стену. Сенат, воспользовавшись смутой, попытался восстановить республику и тем положить конец деспотизму императоров.

Ирод Агриппа завладел телом Калигулы, выиграв время тем, что распустил слух, будто император жив и только ранен, и привел отряд верных преторианцев ко дворцу. Они заметили какое-то движение за занавесями и нашли там хромого, заикавшегося ученого по имени Клавдий — это был дядя Калигулы и сын Антонии, друг семьи Агриппы. Преторианцы и Агриппа провозгласили его императором, и гвардейцы на щите перенесли Клавдия в свой лагерь. Клавдий, сторонник республики, пытался отказаться от оказанной чести, но царь Иудеи посоветовал ему принять императорский венец и настоял, чтобы Сенат предложил этот венец Клавдию. Ни один еврей — ни до этого, ни после, ни даже в новое время — не имел такого могущества. Новый император Клавдий, показавший себя твердым и благоразумным правителем, вознаградил Агриппу, пожаловав ему Иерусалим и все царство Ирода Великого, а также титул консула. Даже брат Агриппы получил царство.

В свое время Ирод Агриппа покинул Иерусалим нищим авантюристом, но вернулся в город в короне царя Иудейского. Он совершил жертвоприношение в Храме и, как и подобало царю, читал Второзаконие пред собравшимся народом. Евреи были тронуты, когда он оплакал свое смешанное происхождение и посвятил Храму подаренные ему Калигулой золотые кандалы, символ удачи. Священный город, который Агриппа рассматривал не только как столицу Иудеи, но и как центр притяжения всех еврейских общин Европы и Азии, принял царя и покорился этому новому Ироду, который чеканил на своих монетах слова «Великий царь Агриппа, друг Цезаря». За пределами Иерусалима он вел образ жизни настоящего эллинистического царя, но когда пребывал в городе, становился истинным иудеем и каждый день совершал жертвоприношения в Храме. Он украсил и укрепил растущий Иерусалим, соорудив Третью стену, которая включила в круг городских укреплений новый пригород — Безету (ее северная часть была изучена археологами).

И все же Агриппе пришлось приложить много усилий, чтобы смягчить напряженность в Иерусалиме: за два года он сменил трех первосвященников и преследовал членов иудео-христианской общины. Так совпало, что в это же время Клавдий подверг репрессиям евреев-христиан в Риме — они были изгнаны за «подстрекательство к беспорядкам именем своего Хреста». «В то время, — говорится в Книге Деяний святых апостолов, — царь Ирод поднял руки на некоторых из принадлежавших к Церкви» и обезглавил апостола Иакова Зеведеева (тезку брата Иисуса). Он также арестовал апостола Петра, которого намеревался казнить после Пасхи. Петр каким-то образом уцелел. Христиане считают это чудом, но другие источники допускают, что царь попросту освободил его, возможно, желая угодить толпе.

Фактически возведя на престол двух императоров подряд, Агриппа, похоже, несколько возгордился: иначе как объяснить, что он созвал собрание местных царей в Тиберии, не спросив разрешения у Рима. Римляне встревожились и приказали царям разъехаться по своим землям. Клавдий запретил строительство новых укреплений в Иерусалиме. Некоторое время спустя Агриппа в расшитых золотом одеждах, словно греческий обожествленный царь, вершил суд на форуме в Кесарии Приморской, когда вдруг ощутил сильные боли в животе. Согласно Книге Деяний святых апостолов, царь «был изъеден червями». Все время скоротечной болезни царя иудеи, облаченные в покаянное вретище, молились о его выздоровлении, но тщетно. На пятый день Агриппа, харизматический вождь, умевший расположить к себе и умеренных евреев, и иудейских фанатиков, и римлян, этот единственный человек, который мог бы спасти Иерусалим, умер.

Ирод Агриппа II: друг Нерона

Смерть царя спровоцировала беспорядки. Хотя его сыну и полному тезке Агриппе II было всего 17 лет, Клавдий желал отдать царство ему. Однако советники убедили императора, что юноша слишком молод, чтобы справиться со своим взрывоопасным владением. Тогда император восстановил прямое римское правление посредством прокураторов, пожаловав право назначать первосвященников и вести храмовые дела брату Агриппы I — Ироду Халкидскому. И следующие 25 лет Иерусалимом управлял противоречивый альянс, состоящий из римского прокуратора и царя из рода Ирода. Однако ни тот, ни другой не могли полностью погасить смуты, возникавшие из-за все новых пророчествующих шарлатанов, этнических конфликтов между греками, евреями и самарянами и все более углублявшейся пропасти между богатыми, проримски настроенными вельможами и бедными набожными иудеями.

Христианская община, членов которой иудеи называли назареями, во главе с апостолом Иаковом и так называемыми пресвитерами (старейшинами) продолжала существовать в Иерусалиме, и христиане продолжали молиться в Храме, как и остальные евреи. Но Иисус оказался далеко не последним в ряду проповедников, бросавших вызов римскому порядку: Иосиф Флавий описывает целую чреду сменявших друг друга лжепророков. Большинство из них были казнены римлянами.

Прокураторы оказались не в состоянии изменить положение дел. Подобно Пилату, они отвечали на активность лжепророков, истребляя их последователей, и одновременно выжимали все соки из провинции ради собственного обогащения. Однажды на Пасху в Иерусалиме какой-то римский солдат, задрав тунику, продемонстрировал евреям свою голую задницу. Начались беспорядки. Прокуратор вывел в город легионеров, это вызвало панику, и в начавшейся давке тысячи горожан были затоптаны на узких улочках. Через несколько лет, при подавлении очередного конфликта между иудеями и самарянами, римляне распяли множество евреев.

Обе стороны призывали Рим рассудить их. Самаряне, возможно, и преуспели бы, но молодой Ирод Агриппа, получивший римское воспитание, сумел расположить к себе влиятельную жену Клавдия Агриппину: император не только поддержал иудеев, но и приказал казнить римского чиновника, повинного в расправе. Как и его отец в случае с Калигулой, Агриппа II добился расположения не только Клавдия, но и его наследника Нерона. Когда умер дядя Агриппы, Ирод Халкидский, племянник получил в управление его наследство — вассальное княжество Халкида на территории современной Сирии. Кроме того, Агриппе было возвращено право попечительства над Храмом и полномочия назначать первосвященников.

Тем временем в Риме дряхлый Клавдий был, как говорили, умерщвлен Агриппиной[75], возможно, с помощью блюда отравленных грибов. Новый император, юный Нерон, пожаловал Агриппе II новые земли в Галилее, Сирии и Ливане. В благодарность Агриппа переименовал свою столицу, Кесарию Филиппову (на современных Голанских высотах), в Неронию и увековечил дружбу с Нероном, приказав чеканить на своих монетах слова «Любящий Цезаря». Однако прокураторы, назначаемые Нероном, все глубже увязали в коррупции и злоупотреблениях. Едва ли не худшим из них был Антоний Феликс — продажный грек-вольноотпущенник, который, как писал историк Тацит, «пребывая правителем Иудеи, считал, что при столь могущественной поддержке может безнаказанно творить беззакония». Поскольку он был братом Палланта, секретаря Клавдия и (какое-то время) Нерона, евреи больше не имели возможности жаловаться в Рим.

Воплощением же развращенности самой иудейской элиты были сестры царя Агриппы. Друзилла, «отличавшаяся необыкновенною красотою», была замужем за Азизом — арабским царем Эмессы. Антоний Феликс воспылал к ней страстью и подговорил бросить мужа и выйти замуж за него. Несчастливая в браке и желавшая избавиться от бесконечного ехидства своей сестры Береники, Друзилла сбежала от Азиза. Сама Береника, бывшая царица Халкиды (она была замужем за собственным дядей), тоже бросила своего нового мужа, царя Киликии, и поселилась у родного брата; у римлян ходили слухи об их кровосмесительной связи.

Феликс продолжал «доить» Иудею ради собственной наживы, а тем временем в Иерусалиме появились разбойники совершенно нового рода — так называемые сикарии («кинжальщики», от латинского sica — «кинжал»). Они убивали знатных евреев среди бела дня прямо на улицах города. Первой их жертвой стал один бывший первосвященник. Римский наместник пытался сдержать волну преступности и этнических беспорядков, не забывая при этом о личном обогащении.

В условиях такой поистине апокалиптической смуты христианская община приобретала все новых и новых последователей — как из числа иерусалимских иудеев в Иерусалиме, так и из среды язычников в огромном римском мире. И настал час, когда самый энергичный из всех последователей Иисуса, более чем кто-либо другой способный на то, чтобы выковать новую мировую религию, задумался о будущем христианства.

Павел из Тарса: верховный апостол христианства

Иерусалим приходил в себя после очередной вспышки апокалиптической жестокости. Некий египетский еврей только что привел толпу народа на Масличную гору и возвестил, вторя Иисусу, что собирается обрушить стены Иерусалима и захватить город. Лжепророк и в самом деле пытался организовать штурм города, но на этот раз горожане объединились с римлянами, чтобы отбить самозванца и его последователей. Легионы Антония Феликса истребили большинство из них, но самому шарлатану удалось скрыться, и на него как раз шла охота, когда в город прибыл некий Савл. Он хорошо знал Иерусалим.

Отец Савла был фарисеем, достаточно процветающим человеком, достойным того, чтобы получить римское гражданство. Своего сына, родившегося примерно в то же время, что и Иисус, только не в Галилее, а в Киликии (на территории современной Турции), он отправил учиться в Иерусалимский Храм. После распятия Иисуса Савл поддерживал угрозы в адрес учеников Иисуса и даже их убийства. Более того, он стерег одежды тех, кто побивал камнями Стефана и «одобрял его убиение». Этот грекоязычный фарисей и римский гражданин зарабатывал на жизнь изготовлением палаток, а также исполнял поручения первосвященника до тех пор, пока где-то около 37 года по дороге в Дамаск не пережил свой личный «апокалипсис»: «Внезапно осиял его свет с неба. Он упал на землю и услышал голос, говорящий ему: Савл, Савл! Что ты гонишь Меня?» Так воскресший Христос сделал его тринадцатым апостолом для проповеди Благой вести язычникам.

Иаков и другие иерусалимские христиане поначалу отнеслись к новообращенному с понятной осторожностью. Но Павел (так его теперь звали) воспринял свою новую миссию со всей ответственностью и присущей ему кипучей энергией: «Это необходимая обязанность моя, и горе мне, если я не благовествую!» Наконец Иаков признал Павла и принял его как нового члена общины. В следующие 15 лет этот неутомимый проповедник нового учения путешествовал по странам Востока, конструируя догматы собственной версии учения Иисуса — версии, которая недвусмысленно отвергала исключительность евреев. «Апостол язычников» свидетельствовал, что ради всех людей Бог, Отец Иисуса, «не знавшего греха… сделал для нас жертвою за грех, чтобы мы в Нем сделались праведными пред Богом». Основной акцент Павел делал на Воскресении, которое он воспринимал как связующее звено между человечеством и Богом. Иерусалим Павла — это Небесное Царство, а не земной город, где находится Храм; «Израиль» — это все последователи Иисуса, а не только еврейский народ. В каком-то смысле Павел кажется удивительно современным, поскольку, в противовес суровой этике древнего мира, он верил в любовь, равенство и общность всех людей: греки и евреи, женщины и мужчины — все они одно, и все могут достичь спасения, лишь веруя во Христа. Его Послания составляют весомую часть — примерно четверть — Нового Завета. Его размах были безграничен, ибо он горел желанием обратить в веру Иисуса все человечество.

У Иисуса изначально было совсем немного последователей из числа неевреев. Павел обратил множество язычников и так называемых «богобоязненных» — то есть тех из язычников, кто разделял догматы иудаизма, но не был согласен на обрезание.

Обращенные Павлом сирийцы из Антиохии первыми стали называться христианами. Около 50 года Павел вернулся в Иерусалим, чтобы убедить Иакова и Петра допустить христиан-неевреев в общину. Иаков согласился с его доводами, хотя впоследствии узнал, что Павел восстанавливал иудеев против Закона Моисеева.

Одинокий аскет, не имевший ни семьи, ни дома, Павел пережил во время своих странствий кораблекрушения, ограбления, избиения и попытки побить его камнями, но ничто не могло помешать ему идти к цели — превратить провинциального еврейского проповедника из Галилеи в Иисуса Христа, спасителя человечества, который должен вернуться на землю во Втором пришествии и открыть для людей Царство Небесное. Порой Павел был настоящим добрым евреем, и, вероятно, он возвращался в Иерусалим не менее пяти раз, но иногда он смотрел на иудаизм как на врага. В самом раннем из дошедших до нас христианских текстов — Первом послании к фессалоникийцам (жителям города Салоники, грекам-язычникам, обращенным в христианство) — он возлагает на евреев вину за убийство Иисуса и древних пророков. Павел считал, что обрезание, знак завета евреев с Богом, обязательно для них, но совсем не подходит для язычников: «Берегитесь псов, берегитесь злых делателей, берегитесь обрезания, потому что обрезание — мы, служащие Богу духом и хвалящиеся Христом Иисусом, а не на плоть надеющиеся». Он гневно обличал христиан-неевреев, желающих обрезаться.

В этом Иаков и пресвитеры иерусалимской общины не были согласны с Павлом. Но пусть они видели и знали Христа лично, Павел все же настаивал: «Я сораспялся Христу, и уже не я живу, но живет во мне Христос». Он утверждал: «Я ношу язвы Господа Иисуса на теле моем». В 58 году Павел снова прибыл в Иерусалим, чтобы проповедовать среди иудеев.

Смерть Праведного Иакова: династия Иисуса

Павел в сопровождении Иакова пришел в Храм, чтобы, как настоящий еврей, совершить очищение и помолиться, однако его опознали какие-то иудеи, видевшие, как он проповедует во время своих путешествий. Римскому центуриону, который отвечал за порядок в Храме, пришлось спасать Павла от толпы линчевателей, жаждавших растерзать его. Когда же Павел вновь начал проповедовать, римляне решили, что он тот самый беглый лжепророк, египетский еврей, ускользнувший в свое время от Антония Феликса. Павла заковали в цепи и отвели в крепость Антония, чтобы там подвергнуть бичеванию. «Разве вам позволено бичевать римского гражданина, да и без суда?» — спросил Павел. Центурион был совершенно ошарашен, узнав, что этот проповедник с безумным взором — гражданин Рима, имеющий право апеллировать к суду самого императора. Римляне разрешили первосвященнику и Синедриону допросить Павла на глазах у разъяренной толпы. Его ответы были сочтены столь оскорбительными, что Павла снова чуть было не разорвали на куски. Центурион охладил страсти, отправив Павла в Кесарию Приморскую.

Действия Павла, возможно, сильно повредили иудео-христианской общине Иерусалима. В 62 году первосвященник Анания, сын того самого Анны, что судил Иисуса, заключил под стражу Иакова, подверг его допросу в Синедрионе, и в результате Иаков был сброшен с «крыла Храма» — вероятно, с того самого юго-восточного угла Храмовой горы, где его брата в свое время искушал Дьявол. После этого Иакова забили камнями, причем он продолжал молиться до тех пор, пока какой-то суконщик своим вальком не нанес ему последний, смертельный удар[76]. Иосиф Флавий, живший тогда в Иерусалиме, называет Ананию «дикарем» и свидетельствует, что большинство иудеев были совершенно потрясены этой расправой: брат Иисуса был чрезвычайно уважаемым человеком. Царь Агриппа II немедленно лишил Ананию сана. У христиан же начало складываться нечто вроде династии: Иакову в качестве главы общины наследовал его двоюродный (или единокровный) брат Симон.

Между тем Павла в оковах доставили в Кесарию; прокуратор Антоний Феликс принял его в присутствии своей жены Иродиады (которая прежде звалась царицей Друзиллой) и предложил освободить за взятку. Павел отказался. Но прокуратора одолевали и гораздо более серьезные заботы: между иудеями и сирийцами опять разгорелся конфликт. Антоний Феликс снова истребил множество иудеев, за что был отозван в Рим[77], куда и отбыл, оставив Павла в темнице. Когда был назначен новый прокуратор, Агриппа II и его сестра (и, возможно, любовница) Береника, бывшая царица Халкиды и Киликии, прибыли в Кесарию приветствовать его. Новый римский чиновник передал дело Павла царю — как Пилат в свое время послал Иисуса к Антипе.

Павел изложил христианскую Благую весть царской чете, возлежавшей перед ним на ложе «с великой пышностью». Он дальновидно адаптировал проповедь для царя, известного своими умеренными взглядами: «Ты знаешь все обычаи и спорные мнения иудеев… Веришь ли, царь Агриппа, пророкам? Знаю, что веришь».

«Ты чуть не убедил меня сделаться христианином, — произнес царь и дал прокуратору такое заключение: — Можно было бы освободить этого человека, если бы он не требовал суда у цезаря». Но Павел требовал этого суда — следовательно, его надлежало отправить в Рим.

Иосиф: накануне восстания

Павел был не единственным иудеем, ожидающим судебного решения от Нерона. Антоний Феликс отправил на суд к императору нескольких чем-то провинившихся священников из Храма. Их друг, 26-летний Иосиф, сын Маттафии, решил отплыть в Рим и заступиться за своих товарищей. В разное время Иосиф был и командиром мятежников, и сторонником иродиан, и императорским придворным, но в истории остался как главный летописец. Его звали Иосиф Флавий.

Иосиф родился в семье священника из рода Маккавеев. Он вырос в Иерусалиме, владел землей в Иудее, и его уважали за ученость и мудрость. Подростком он присматривался к трем главным иудейским сектам и даже провел три года отшельником в пустыне, но затем вернулся в Иерусалим.

Приехав в Рим, Иосиф познакомился с одним актером-евреем, который пользовался благоволением императора — человека порочного, но страстно любившего театр. Нерон к тому времени уже избавился от жены и был в связи с Поппеей — замужней красавицей с огненно-рыжими волосами и аристократически бледной кожей. Став императрицей, Поппея подговорила Нерона убить его мать — властолюбивую и опасную Агриппину. Но при этом Поппея была также и одной из «богобоязненных». При содействии друга-актера Иосиф смог получить аудиенцию у императрицы, и та помогла ему освободить его друзей-священников. Итак, миссия Иосифа увенчалась успехом, но когда он с друзьями вернулся в Иудею, то нашел Иерусалим полным «надежд на восстание против римлян». Впрочем, восстание не было неизбежным: знакомство Иосифа с Поппеей показывало, что каналы связи между Римом и Иерусалимом были все еще открыты. Ежегодно город наводняли толпы паломников, и это не доставляло римлянам особого беспокойства, хотя в крепости Антония была расквартирована всего одна римская когорта (от 600 до 1200 солдат). Богатый храмовый город пребывал «в состоянии мира и процветания», управляемый иудейским первосвященником, которого назначал царь Иудеи. Как раз в это самое время строительство Храма было наконец завершено, и 18 тысяч строителей остались без работы. Чтобы они не шатались праздно по городу, царь Агриппа поручил им прокладку и мощение новых улиц[78].

В любое другое время более внимательный император и более справедливый прокуратор смогли бы восстановить порядок во взаимоотношениях иудейских кланов и фракций. Пока империей управляли энергичные греческие вольноотпущенники Нерона, его подданные были готовы терпеть притязания императора на актерскую славу, его выступления в качестве артиста и атлета и даже его кровавые расправы. Но как только экономика империи пошатнулась, управленческая бездарность Нерона тут же отозвалась в Иудее. «Не было того злодейства», которое бы не совершали прокураторы. Они занимались рэкетом, вымогая деньги за покровительство и защиту, а их солдаты соревновались в бесчинствах с сикариями, терроризировавшими город.

Неудивительно, что очередной «пророк», которого волею судьбы также звали Иисус, громко восклицал в Храме: «Горе Иерусалиму!» Признанный безумным, он был подвернут бичеванию, но не казнен. И все же Иосиф Флавий свидетельствует, что антиримские настроения среди иудеев были незначительны.

В 64 году в Риме произошел страшный пожар. Нерон, скорее всего, сам руководил тушением и открыл свои сады для тех, кто остался без крова. Но сторонники конспирологических версий шептали, будто император самолично поджег город, чтобы освободить место для постройки еще более обширного дворца, и не стал тушить пожар, предпочтя вместо этого декламировать свои стихи, аккомпанируя себе на цитре. В конце концов Нерон обвинил в поджоге быстро разраставшуюся полуеврейскую секту, неких христиан, и многие из них были по его повелению сожжены заживо, отданы на растерзание диким зверям или распяты. Среди жертв этого гонения оказались и двое узников, доставленных некоторое время назад из Иерусалима: Петр, согласно преданию, был распят вниз головой, а Павел обезглавлен. Этот антихристианский погром обеспечил Нерону место в «Откровении Иоанна Богослова» — последней из канонических книг Нового Завета: под сатанинскими «зверями» в нем подразумеваются римские императоры-язычники, а «число зверя» (666), согласно правилам гематрии, может заключать в себе слова «Нерон Кесарь»[79].

Жестокие муки, на которые он обрек христиан, не спасли Нерона. Он ударил ногой в живот свою беременную жену, императрицу Поппею, и та умерла. Пока император расправлялся со своими врагами, реальными и мнимыми, и продолжал актерствовать, его очередной прокуратор Иудеи Гессий Флор «хвастливо выставлял свои преступления всему народу напоказ». Катастрофа началась с Кесарии: сирийские греки принесли в жертву петуха чуть ли не у дверей синагоги. Иудеи выразили протест. Флор, подкупленный язычниками, «ринулся в Иерусалим с конницей и пехотой» и потребовал выдать ему из храмовой казны «налог» в размере 17 талантов. Когда весной 66 года он появился на ступенях Претории, горячие иудейские юноши забросали его собранными заранее мелкими монетами. Оскорбленный Флор приказал своим греческим и сирийским наемникам усмирить толпу и потребовал, чтобы храмовые сановники выдали ему смутьянов, однако те отказались. Алчность и жажда крови помутила головы легионеров: они «врывались во все дома и убивали жильцов». Многих брали под стражу и тащили к Флору. Тот «велел их прежде бичевать, а затем распять», причем среди наказанных и казненных оказались и знатные иудеи, имевшие римское гражданство. Это было последней каплей: даже храмовая аристократия не могла отныне полагаться на защиту Рима. Жестокость наемников Флора спровоцировала сопротивление иудеев. Его всадники носились по улицам в «безумной ярости» и даже попытались напасть на Беренику, сестру царя Агриппы. «Они не только мучили и убивали пленных на ее глазах, но и ее самое лишили бы жизни», однако стража царицы успела увести ее во дворец Маккавеев. Однако Береника решила спасти Иерусалим.

13. Иудейские войны: гибель иерусалима

66–70 гг.

Береника, босая царица: восстание

Береника босиком дошла до Претории — тем же самым путем, каким, вероятно, тридцатью годами ранее вели Иисуса от Ирода Антипы обратно к Пилату. Красавица, дочь и сестра царей и сама дважды царица, она в эти дни прибыла в Иерусалим как паломница, во исполнение обета: в благодарность Господу за исцеление от болезни, она, по иудейскому обычаю, должна была на 30 дней «посвятить себя благочестию, воздержаться от вина и снять волосы с головы» (удивительный шаг для этой романизированной светской дамы). Теперь она бросилась к Гессию Флору и молила его прекратить резню, но прокуратор думал только о мести и добыче. Пока римские подкрепления подходили к Иерусалиму, иудеи разделились на тех, кто хотел мирно уладить конфликт с римлянами, и радикалов, готовившихся к войне, возможно, в надежде добиться определенной независимости под верховной властью Рима.

Священники Храма вынесли священные сосуды и в разорванных одеждах, посыпая головы пеплом, пытались обуздать молодых мятежников, заклиная их «не подвергать опасности родной город». Мирная процессия евреев вышла из города навстречу римским когортам, но всадники по приказу Флора направили коней прямо в толпу и разметали ее. Иудеи бросились назад к воротам; в панической давке многие были затоптаны и искалечены. Флор двинулся к Храмовой горе, рассчитывая занять господствующую над ней крепость Антония. В ответ иудеи обрушили на римлян шквал копий с крыш домов, сами захватили Антонию и разрушили мосты, ведущие к Храму, превратив его в еще одну крепость.

Едва Флор отступил, как в город прибыл из Александрии Ирод Агриппа. Царь созвал собрание горожан в Верхнем городе, на площади перед своим дворцом. Беренике, укрывшейся в безопасном месте, были хорошо слышны слова, с которыми царь обратился к иудеям, убеждая их не начинать войну против римлян: «Разве не нелепо воевать с такой великой державой! Раз война начата, то без несчастий нелегко будет ни прекратить, ни продолжать ее. Мощь римлян на всей обитаемой земле непобедима. Имейте сожаление если не к своим женам и детям, то, по крайней мере, к этой столице и святым местам! Пожалейте эти досточтимые места, сохраните себе Храм с его святынями!» На этих словах Агриппа и его сестра заплакали на глазах у народа.

Горожане кричали в ответ, что они вовсе не желают бороться со всеми римлянами, а лишь с притеснителем Флором. Агриппа убедил их заплатить прокуратору дань. Люди согласились, и царь повел их к Храму, чтобы организовать сбор денег. Но на Храмовой горе Агриппа принялся настаивать, чтобы иудеи повиновались Флору до тех пор, пока не прибудет новый прокуратор, тем самым снова ожесточив народ.

Священники, включая Иосифа Флавия, собрались в Храме и начали спорить, стоит ли прекратить ежедневные жертвоприношения в честь римского императора, свидетельствовавшие о лояльности иудеев Риму. В результате было принято решение, которое можно было считать прямым объявлением мятежа: решили «не принимать больше никаких даров и жертв от неевреев. Это распоряжение и было собственно началом войны с римлянами, потому что в нем заключалось отвержение жертвы за императора и римлян», — записал Иосиф, сам голосовавший за восстание. Мятежники заняли Храм, а более умеренные представители знати и священников вместе с миролюбивой частью населения укрепились в Верхнем городе. Между обоими лагерями началась перестрелка: «…с обеих сторон пустили в ход камни и метательные снаряды».

Агриппа и Береника покинули Иерусалим. Царь прислал в поддержку умеренным горожанам три тысячи всадников, но перевес пока был на стороне радикалов. Зелоты, популярная иудейская фракция, группировавшаяся вокруг Храма, и сикарии, «разбойники с кинжалами под платьем», повели наступление на Верхний город и выбили оттуда войска царя Агриппы. Они сожгли дворцы первосвященника и Маккавеев, а также архивы, где хранились долговые расписки. На какой-то момент их предводитель — варварски жестокий военачальник Манаим — даже воцарился в Иерусалиме. Но затем священники убили его, а сикарии ушли из города в крепость Масада на Мертвом море и уже не играли роли в судьбе Иерусалима вплоть до падения города.

Священники вернули себе номинальный контроль, но с этой поры иерусалимские фракции и их вожди, зачастую провинциальные оппортунисты и местные авантюристы либо религиозные фанатики, развязали между собой дикую, беспощадную и хаотическую гражданскую войну. Даже Иосиф, наш единственный источник, не смог нарисовать четкую картину того, что представляли собой все эти группировки и каковы были их идейные концепции. Но он указывает на связь религиозного антиримского восстания с мятежами галилеян после смерти Ирода Великого: по свидетельству Иосифа, приверженцев секты, родоначальником которой был галилеянин Иуда, отличала «ничем не сдерживаемая любовь к свободе», так как «единственным руководителем и владыкою своим они считали Господа Бога». Их идеи стали очень популярны среди народа «при Гессии Флоре, который… довел иудеев злоупотреблением своей властью до восстания против римлян» и до гражданской войны. Последующие несколько лет, пишет Иосиф, иудеи боролись против иудеев «в не прекращавшейся бойне».