Иерусалим. Биография

Священникам вновь принадлежала номинальная власть над городом, однако с этого момента враждебные группировки в Иерусалиме и их главари, иногда беспринципные авантюристы из провинции или религиозные фанатики, повели дикую и хаотическую еврейскую гражданскую войну. Даже Иосиф, наш единственный источник, затрудняется объяснить, кто сформировал эти группировки и к чему они стремились. Но он прослеживает нить религиозного антиримского фанатизма до галилейских восстаний после смерти Ирода Великого. Так или иначе, пишет Иосиф, в течение нескольких следующих лет «еврей убивал еврея в непрерывной резне».

Римский гарнизон из 600 человек, все еще удерживавший цитадель Ирода Великого, согласился сложить оружие с условием, что солдатам дадут свободно выйти из города. Евреи согласились, но когда римляне вышли из крепости, мятежники учинили жестокую расправу над сирийцами и греками, которые прежде убили множество их мирных сограждан. Царь Агриппа оставил свои попытки быть посредником и всецело взял сторону Рима. В ноябре 66 года римский наместник Сирии при поддержке Ирода Агриппы и союзных вассальных царей вышел из Антиохии и начал пробивать себе путь к Иерусалиму. Однако затем он неожиданно отступил (возможно, получив взятку), и в ходе этого отступления под натиском иудеев погибли более пяти тысяч римских солдат и был потерян орел легиона.

Жребий был брошен. Римская гордость требовала мщения. Повстанцы избрали бывшего первосвященника Ананию (Анана) главой независимого народа Израиля. Он начал укреплять стены города, и грохот стройки отзывался звоном молота в кузнях Иерусалима, где ковались доспехи и оружие. Анания назначил военачальников; в их числе был и Иосиф — будущий историк, который как раз тогда покинул Иерусалим, получив назначение в Галилею, где ему предстояло сразиться с полевым командиром Иоанном из Гисхалы, самым коварным и кровожадным из всех, кто боролся с римлянами.

Новые иудейские монеты прославляли «Свободу Сиона» и «Святой Иерусалим». Но эта свобода, казалось, была желанна совсем не для всех: город томился в ожидании неизбежной гибели. Нерон пребывал в Греции, пел песни и участвовал в состязаниях на колесницах во время Олимпийских игр (он победил, несмотря на то, что свалился с колесницы). Там он и услышал, что Израиль взбунтовался.

Пророчество иосифа: погонщик мулов — император

Нерон опасался победоносных военачальников, поэтому назначил командующим в своей Иудейской войне «поседевшего в сражениях» ветерана из своего ближайшего окружения. Титу Флавию Веспасиану было уже под 60, и он частенько раздражал императора тем, что засыпал во время его театральных представлений. Но Веспасиан прославил себя завоеванием Британии, а его прозвище «Погонщик мулов» недвусмысленно намекало на его надежность, упорство, а также на круглое состояние, которое он сколотил, поставляя мулов для армии.

Отправив своего сына Тита в Александрию для набора подкрепления, Веспасиан собрал армию численностью в 60 тысяч человек: четыре легиона плюс сирийские пращники, арабские лучники и кавалерия царя Ирода Агриппы. С этим войском он двинулся по побережью в сторону Птолемаиды (современный Акко). В начале 67 года римляне приступили к методичному покорению Галилеи, которую с фанатичным упорством оборонял Иосиф и его галилеяне. В конце концов Веспасиан осадил Иосифа в крепости Иотапата. 29 июля того же года легионеры Тита преодолели полуразрушенные городские стены и взяли город. Евреи сражались не на жизнь, а на смерть, и многие покончили с собой, не желая попасть в плен.

Иосиф с отрядом уцелевших соратников укрылся в какой-то пещере. Когда римляне окружили беглецов, они также решили умереть и стали тянуть жребий, чтобы определить, кто кого и в какой последовательности должен убить. Последний должен был заколоться сам. «По счастливой ли случайности, а может быть, по Божественному предопределению» (или с помощью некоторой уловки) Иосиф оказался последним, но не закололся, а вышел живым из пещеры. Веспасиан решил отправить его в качестве живого трофея Нерону, и перед Иосифом замаячила перспектива какой-нибудь ужасной казни. Тогда он попросил полководца выслушать его. Стоя перед Веспасианом и Титом, он сказал: «Веспасиан! Я пришел к тебе как провозвестник важнейших событий. Ты хочешь послать меня к Нерону? Зачем? Разве долго еще его преемники удержатся на престоле до тебя? Нет, ты, Веспасиан, будешь царем и властителем, — ты и вот этот, твой сын!» Непреклонный Веспасиан был польщен; он оставил Иосифа под стражей, но послал ему подарки. Тит, почти ровесник Иосифа, подружился с ним.

В то время как Веспасиан с Титом приближались к Иудее, соперник Иосифа, Иоанн из Гисхалы, бежал в Иерусалим — город, «лишенный тогда верховного, объединяющего руководителя» и погруженный в безумную самоубийственную резню.

Иерусалим — дом непотребств: тираны Иоанн и Симон

Ворота Иерусалима по-прежнему были открыты для любого еврейского паломника, и религиозные фанатики, закаленные в боях головорезы и тысячи беженцев наводнили город, где мятежники находили выход своей неуемной энергии в междоусобных стычках, разнузданных оргиях и жестокой охоте на тех, кого считали изменниками.

Теперь молодые и дерзкие разбойники бросили вызов власти священников. Они захватили Храм, свергли первосвященника и по жребию избрали нового — случайного человека, «какого-то деревенщину». Свергнутый Анания собрал горожан и повел их на штурм Храма, но не осмелился вторгнуться во внутренние дворы и в Святая Святых. Иоанн из Гисхалы и его галилеяне увидели возможность завладеть всем городом. Иоанн призвал на помощь идумеян, этот «буйный, необузданный народ… который идет на войну, словно на торжество». Идумеяне ворвались в город, атаковали Храм, залив его кровью, а затем учинили резню на улицах, убив 12 тысяч человек. Они умертвили и Ананию, а с его священников сорвали одежды и топтали их нагие тела, а затем сбросили их со стены на съедение собакам и диким зверям. «Смерть Анана, — считает Иосиф, — была уже началом падения города». В конце концов, нагруженные награбленной добычей и утолившие жажду крови, идумеяне покинули Иерусалим, чьим правителем теперь стал Иоанн из Гисхалы.

Несмотря на приближение римлян, Иоанн дал полную волю своим галилеянам и зелотам, предоставив им «делать все, что заблагорассудится». Святой Храм стал домом непотребств; однако скоро многие сторонники Иоанна потеряли веру в него — разочарованные, они перешли на сторону быстро набиравшего влияние в окрестностях города молодого военачальника Симона (Шимона), сына Гиоры, который «всемогущему в Иерусалиме Иоанну уступал хотя в хитрости, но превосходил его телесной силой и безумной отвагой». По мнению Иосифа Флавия, «Симон для народа страшнее римлян».

Итак, горожане, надеясь избавиться от одного тирана, призвали другого, и Шимон бен Гиора вскоре захватил почти весь город. Однако Иоанн все еще удерживал Храм. Но теперь уже и зелоты восстали против него, заняв внутренние части Храма. Таким образом, пишет Тацит, теперь «было три полководца, каждый со своей армией», боровшиеся друг с другом за город, притом что римляне подходили все ближе. Лишь когда соседний Иерихон сдался Веспасиану, все три иудейские группировки прекратили междоусобную борьбу и принялись спешно готовиться к обороне Иерусалима, копая рвы и укрепляя Третью стену, построенную Иродом Агриппой I на севере города. Веспасиан же готовился к осаде Иерусалима. Но затем внезапно переменил решение.

Рим в эти дни остался без верховной власти. Девятого июня 68 года Нерон, преследуемый заговорщиками, покончил с собой со словами: «Какой великий актер погибает!» На римском престоле один за другим сменили друг друга три императора, а в провинциях объявились целых три Лженерона, словно одного настоящего не было достаточно. В конце концов легионы, стоявшие в Иудее и Египте, провозгласили императором Веспасиана. «Погонщик мулов», вспомнивший пророчество Иосифа, освободил его из оков, пожаловал ему римское гражданство и сделал своим советником — и счастливым талисманом, — готовясь сначала завоевать Иудею, а затем и весь мир. Береника заложила свои драгоценности, чтобы снабдить Веспасиана деньгами, которые понадобятся ему для борьбы за трон в Риме; «Погонщик мулов» был ей признателен. Новый император направился в Рим через Александрию, а его сын Тит во главе 60 тысяч солдат двинулся на Священный город, отлично сознавая, что судьбу их с отцом династии определит судьба Иерусалима.

Часть вторая. Язычество

Как одиноко сидит город, некогда многолюдный! он стал, как вдова; великий между народами, князь над областями сделался данником. Горько плачет он ночью, и слезы его на ланитах его. Нет у него утешителя из всех, любивших его; все друзья его изменили ему, сделались врагами ему.

Плач Иеремии, 1–2:1

Когда Иерусалим был независим, а иудеи — мирными, то совершение ими своих религиозных обрядов все же было несовместимо с блистательностью нашей державы, с достоинством нашего имени, с заветами наших предков…

Цицерон. Речь в защиту Луция Валерия Флакка

Лучше жить в земле Израиля среди идолопоклонников, чем среди евреев вне земли Израиля. Каждый, кто похоронен в земле Израиля, как будто похоронен под жертвенником Иерусалимского Храма, а каждый, кто похоронен под жертвенником, как будто лежит под престолом Славы Всевышнего.

Иехуда ха-Наси. Талмуд

Десять мер красоты было отпущено миру: девять из них достались Иерусалиму, и лишь одна — остальному свету.

Мидраш Танхума, Кедошим 10

За свободу Иерусалима.

Надпись на монетах Шимона бар-Кохбы

Они [иудеи] отмечали дни, называемые днями Сатурна, и, совершенно не работая в это время, дали римлянам возможность разрушить стену. Римляне, поняв это их суеверное благоволение, не предпринимали никаких серьезных действий в остальное время, но когда наступали такие дни — атаковали особенно решительно. Так, защитники были захвачены в день Сатурна, не оказав никакого сопротивления, и все богатства были разграблены.

Дион Кассий. Римская история

14. Элия Капитолина

70–312 гг.

Триумф Тита: Иерусалим в Риме

По прошествии нескольких недель, когда город был разрушен и Тит завершил свой кровавый спектакль, он еще раз проехал по Иерусалиму, сравнивая его горестные руины с былой славой Святого города. А затем, взяв с собой пленных еврейских вождей, свою царственную возлюбленную Беренику, фаворита-перебежчика Иосифа Флавия и сокровища Храма, он отплыл в Рим: праздновать завоевание Иерусалима. В Вечном городе Веспасиан и Тит, вышедшие в пурпурных одеждах и лавровых венках из храма Исиды, были встречены приветственными возгласами сенаторов и заняли свои места на Форуме, чтобы насладиться зрелищем одного из самых грандиозных триумфов в истории Рима.

Пышное шествие, участники которого несли статуи богов и позолоченные платформы, где в три, а то и в четыре яруса были навалены сокровища, «одновременно восхищало и поражало» зрителей, сухо замечает Иосиф Флавий, «поскольку зрелище это представляло некогда счастливейшую страну, ныне полностью опустошенную». Множество «живых картин» изображали отдельные эпизоды войны: как идут в атаку легионеры, как гибнут иудеи и как рушится, объятый языками пламени, величественный Храм. На золотых колесницах ехали военачальники, командовавшие осадой того или иного иудейского города. Но особое внимание Иосифа привлекли сокровища Храма, изъятые из Святая Святых: золотой стол предложений, золотой семисвечник и свитки Торы. Это зрелище причинило Иосифу нестерпимую боль. Главного мятежника, Шимона бен Гиору, вели с накинутой на шею веревкой.

Подле храма Юпитера триумфальная процессия остановилась; здесь были казнены Шимон и другие вожди повстанцев. Толпа ликовала, были совершены жертвоприношения. Так погиб Иерусалим, размышляет Иосиф: «Ни древность города, ни неимоверное богатство его, ни распространенная по всей земле известность народа, ни великая слава совершавшегося в нем богослужения не могли отвести его падения».

Триумф был увековечен сооружением арки Тита, которая до сих пор стоит в Риме[80]. Иудейские сокровища были потрачены на строительство Колизея и храма Мира, в котором Веспасиан выставил все награбленные иерусалимские реликвии, за исключением свитков Закона и пурпурных занавесей из Святая Святых — им отвели место в императорском дворце. Триумф Тита и перестройка центра Вечного города ознаменовали не только приход к власти новой династии, но новое освящение самой империи и победу над иудаизмом.

Пошлина, которую каждый еврей был обязан платить Храму, теперь была заменена специальным «иудейским налогом» (Fiscus Judaicus), который все иудеи империи должны были платить Риму. Эти деньги предназначались на перестройку храма Юпитера Капитолийского, что еще больше подчеркивало унижение[81]. И все же большинство евреев, уцелевших в Иудее и Галилее, а также многочисленные общины Средиземноморья и Вавилонии жили, как и прежде: смирившись под властью римлян или парфян.

Впрочем, Иудейская война еще не совсем закончилась. Защитники крепости Масада во главе с Елеазаром Галилеянином держались целых три года после падения Иерусалима, пока римляне наконец не возвели огромную насыпь для штурма неприступной горной цитадели. В апреле 73 года Елеазар обратился к своим воинам и их семьям, рисуя страшную картину будущего, ожидающего их в случае плена: «Куда исчез этот город, который Бог, казалось, избрал Своим жилищем? До самого основания и с корнем он уничтожен!» Не лучше ли умереть, чем повторить его участь? — убеждал своих людей Елеазар. «Уже давно, храбрые мужи, мы приняли решение не подчиняться ни римлянам, ни кому-либо другому, кроме только Бога… Мы первые восстали против них и воюем последними. Я смотрю на это, как на милость Божию, что Он даровал нам возможность умереть прекрасной смертью и независимыми людьми… Мы же знаем наверное — завтра мы в руках врагов; но мы свободны выбрать славную смерть вместе со всеми, которые нам дороги… Пусть наши жены умрут не опозоренными, а наши дети — не изведавшими рабства».

И, «обнимая с любовью своих жен, лаская своих детей и со слезами запечатлевая на их устах последние поцелуи», мужчины стали убивать своих жен и детей. По жребию были выбраны десять последних воинов, которым предстояло заколоть оставшихся товарищей. Так умерли 960 человек.

Самоубийство защитников Масады только укрепило большинство римлян во мнении, что иудеи — безумные религиозные экстремисты. Тацит, писавший свою «Историю» 30 лет спустя, выражал общее мнение, называя иудеев «страшными и склонными к мятежу» фанатиками со странными суевериями, под которыми он подразумевал единобожие и обрезание. Они, говорил Тацит, «презирают смерть» и римских богов и «сильны своей глубокой древностью». Иосиф же Флавий, узнав подробности трагедии в Масаде от горстки уцелевших воинов, которым удалось спрятаться во время массового самоубийства, не смог скрыть восхищения мужеством сородичей.

Береника: иудейская Клеопатра

Иосиф жил в старом дом Веспасиана в Риме. Тит подарил ему несколько свитков, захваченных в Храме, назначил пенсию, даровал землю в Иудее и заказал книгу о своих подвигах — «Иудейскую войну». Веспасиан и Тит были не единственными источниками информации для писателя. «Когда ты приедешь ко мне, — писал Иосифу царь Ирод Агриппа, его „дорогой друг“, — я многое поведаю тебе». Однако Иосиф сознавал, что его «привилегированное положение вызывает зависть и несет опасность». Под императорским покровительством, в котором он так нуждался, Иосиф Флавий оставался и в правление Домициана, который «заботливо» казнил некоторых врагов. И все же Иосиф, хоть и наслаждался благоволением династии Флавиев, даже на склоне лет — а умер он около 100 года — продолжал надеяться, что Храм будет отстроен, и гордился своим народом и его вкладом в историю цивилизации: «Мы-то по большей части и стали для всех прочих народов наставниками во всяком добре и благе. Ибо что может быть прекраснее безупречного благочестия? Что более справедливо, чем само повиновение законам?»

Иродиадская принцесса Береника осталась в Риме у Тита, но она сильно раздражала римлян своими роскошными драгоценностями, царственным высокомерием и слухами о ее кровосмесительной связи с родным братом. «Береника поселилась в царском дворце и жила совместно с Титом. Она надеялась укрепить этот брак и вела себя уже как его супруга». В Риме поговаривали, что подлинная причина казни военачальника Авла Цецины — не участие в заговоре, а проявленный им интерес к прекрасной еврейке. Тит любил Беренику, но римляне сравнивали ее с Клеопатрой, роковой женщиной Марка Антония, и не в ее пользу — ведь евреи теперь были побеждены и откровенно презираемы. Тит вынужден был удалить от себя возлюбленную. Когда в 79 году он наследовал умершему Веспасиану, Береника, которой исполнилось уже 50, вернулась в Рим. Но со стороны римлян последовал такой гневный протест, что Тит, сознавая всю шаткость положения династии Флавиев, поспешил снова отделаться от нее. Скорее всего, Береника воссоединилась с братом, фактически последним из Иродиадов[82].

Правление Тита оказалось недолгим. Через два года он умер, горько стеная, «что лишается жизни невинно: ему не в чем упрекнуть себя, кроме, разве что, одного поступка». Какой поступок имел в виду Тит? Разрушение Иерусалима? Евреи видели в безвременной кончине Тита Божью кару. Однако еще целых 40 лет разоренный Иерусалим терпел ярмо иноверцев, пока наконец ярость Иудеи не выплеснулась в последнем и самоубийственном приступе неистового гнева.

Конец братьев господних: одно забытое распятие

В Иерусалиме был расквартирован Десятый легион. Его казармы находились в нынешнем Армянском квартале, вокруг трех башен цитадели Ирода (основание одной из них, башни Гиппик, сохранилось до наших дней). И поныне археологи и историки находят в разных частях города римскую черепицу и кирпичи, украшенные антииудейским клеймом — изображением вепря. Иерусалим не полностью лишился жителей, но населяли его теперь преимущественно сирийцы и греки, традиционно ненавидевшие евреев. Руины гигантских каменных построек являли собой, должно быть, зловещее зрелище. Но иудеи не оставляли надежды, что увидят Храм восстановленным, как это уже случилось прежде.

Веспасиан разрешил раввину Иоханану бен Заккаю, который во время осады был тайком вынесен из Иерусалима в гробу, учредить религиозную школу в городе Явне (к югу от современного Тель-Авива). Иудеям также не воспрещалось жить в Иерусалиме. Более того, во время войны многие знатные иудеи, скорее всего, перешли на сторону римлян, подобно Иосифу и Агриппе. Но им не дозволялось теперь подниматься на Храмовую гору. И паломники горько оплакивали разрушенный Храм, молясь у так называемой гробницы пророка Захарии[83] в Кедронской долине. Кое-кто с нетерпением ждал Мессию в надежде на установление его Царства. Но рабби бен Заккая уничтоженный город вдохновлял на мистические размышления иного рода. Однажды, когда он с учеником осматривал руины, ученик вскричал: «Горе нам!» «Не печалься, — утешил его учитель (согласно Талмуду, составление которого было завершено несколько столетий спустя). — Наше искупление будет иным: деяния милосердные и любовь». Никто тогда не понял его слов. Но они явились зачатком современного иудаизма — без Храма и жертвоприношений.

Иудеохристиане во главе с Симоном, сыном Клеопы (одним из евангельских «братьев Господних», вероятно, двоюродным братом Иисуса), тоже вернулись в Иерусалим и молились в Горнице Тайной вечери на горе Сион. Под ее ныне существующим зданием располагается древняя синагога, построенная, вероятно, из обломков Храма. Однако число христиан, обращенных из язычников, неуклонно росло в разных частях Средиземноморья, и они уже не были склонны с благоговейным трепетом относиться к реальному, земному Иерусалиму. Поражение иудеев навсегда отвратило их от иудаизма, потому что оно доказывало истинность пророчеств Иисуса и пришествие Нового Откровения. Иерусалим был всего лишь пепелищем падшей веры. В «Откровении Иоанна Богослова» место Храма занял Христос Агнец, а верующим было предсказано, что с наступлением конца света Бог созиждет Новый, Небесный Иерусалим, осиянный не золотом, но славой Божией.

Общинам христиан приходилось соблюдать осторожность: римляне были начеку, готовые пресечь на корню любое мессианское движение. Домициан, брат и преемник Тита, притеснял евреев, обложив их новым налогом, но преследовал и христиан, видя в этом один из способов укрепления своей шаткой власти. После того как Домициан был убит в результате заговора, на престол империи взошел пожилой и миролюбивый Нерва, который ослабил репрессии и смягчил «иудейский налог». Но забрезживший было рассвет тут же обернулся новой тьмой. Бездетный Нерва избрал себе в преемники доблестного полководца Траяна. Этот высокий, атлетически сложенный и решительный военачальник был идеальным императором, возможно, величайшим со времен Августа. Но он считал, что его миссия — завоевание новых земель для империи и реставрация старых римских ценностей, а в этом не было ничего хорошего ни для христиан, ни для евреев. В 106 году он приказал распять Симона, христианского епископа Иерусалима, потому что тот, как и Иисус, возводил свой род к царю Давиду. Так закончилась династия Иисуса.

Траян, гордившийся тем, что его отец, Ульпий Траян Старший, сделал себе имя во время иудейской кампании Тита, восстановил «иудейский налог» в прежнем объеме. Но как и многие полководцы до него, он мечтал о славе Александра: Траян вторгся в Парфию, намереваясь подчинить римскому контролю земли современного Ирака, родину евреев Вавилонии. Во время войны они наверняка взывали о помощи к своим римским собратьям. Стоило Траяну вторгнуться в Месопотамию, как иудейские общины Африки, Египта и Кипра во главе с мятежными «царями» перебили тысячи местных римлян и греков — можно, по крайней мере, предполагать, что эта месть была скоординирована евреями Парфии.

Опасаясь еврейского заговора у себя в тылу и сопротивления вавилонских евреев, Траян, по мере продвижения по Месопотамии, «решился по возможности уничтожить весь народ». Император приказал убивать иудеев везде — от Ирака до Египта, где, как пишет историк Аппиан, «Траян уничтожил всех евреев поголовно». Теперь евреи рассматривались как враги Римской империи: «Иудеи считают богопротивным все, что мы признаем священным, — писал Тацит, — и, наоборот, все, что у нас запрещено как преступное и безнравственное, у них разрешается».

С иудейской проблемой столкнулся и новый наместник Сирии Элий Адриан, зять Траяна, женатый на его племяннице. Когда Траян скоропостижно умер, не оставив наследника, его вдова-императрица объявила, что на смертном одре император назвал Адриана своим сыном. Став императором, Адриан решил покончить с «еврейским вопросом» раз и навсегда. Он показал себя выдающимся правителем, одним из восстановителей Иерусалима — и одним из главных чудовищ в еврейской истории.

Адриан: иерусалимское решение

В 130 году император в сопровождении своего юного любовника Антиноя посетил Иерусалим. Он решил сровнять остатки города с землей и изгладить из памяти людей само его имя. На месте Иерусалима предстояло возвести новый город, который император повелел назвать Элия Капитолина — в честь своего родового имени (Элий) и Юпитера Капитолийского (римского бога, ассоциировавшегося прежде всего с государственной властью). На месте Храма было решено возвести храм Юпитера. Также Адриан под страхом смерти запретил обрезание — свидетельство завета Бога с народом Израиля. Евреи поняли, что все это означает только одно — Храм никогда не будет восстановлен, — и впали в еще большее уныние. А недальновидный император тем временем отбыл в Египет.

Адриан, которому на тот момент уже исполнилось 54 года, родился в Испании. Похоже, он был просто создан для того, чтобы править империей. Одаренный фотографической памятью, Адриан мог диктовать, слушать и беседовать одновременно; прекрасный знаток и любитель искусства и архитектуры, он умел самостоятельно составить архитектурный проект, сочинял стихи и музыку. Адриан постоянно пребывал в движении, без устали объезжая свои провинции, стремясь улучшить управление империей и консолидировать ее. Его критиковали за то, что он вывел легионы из Дакии и Месопотамии, завоеванных Траяном со столь большим трудом. Но Адриану нужны были не лишние территории, а прочная и стабильная держава, объединенная греческой культурой, которую он ценил настолько высоко, что его прозвали Гречонком (его бороду и прическу «в греческом вкусе» укладывали щипцами специально обученные рабы). В 123 году во время одного из своих путешествий по Малой Азии он встретил любовь всей своей жизни — красивого греческого юношу по имени Антиной, который стал для императора практически августейшей супругой[84].

Но вместе с тем этот идеальный император маниакально желал контролировать все и вся и в проявлениях этой страсти бывал непредсказуем. Однажды в приступе сильного гнева он выколол пером глаз рабу; а свое правление он начал и завершил кровавыми чистками.

На руинах еврейского Иерусалима Адриан задумал воздвигнуть типичный римский город, средоточие культа римских, греческих и египетских богов. Великолепные парадные трехпролетные ворота Неаполис (ныне Дамасские), сложенные из каменных блоков Ирода Великого, вели на круглую площадь, в центре которой стояла колонна. От площади под прямым углом отходили две главные улицы — Кардо и Декуманус, ведущие к двум форумам, один из которых располагался рядом со снесенной крепостью Антония, другой — южнее нынешнего храма Гроба Господня. На этом втором форуме Адриан построил храм Юпитера, рядом с которым стояла также статуя Афродиты. Это было место Распятия, и его выбор, вероятно, был продиктован желанием уничтожить святилище иерусалимских христиан.

Хуже того, Адриан вознамерился возвести на Храмовой горе жертвенник и собственную грандиозную конную статую[85]. Адриан последовательно лишал Иерусалим его еврейского духа. Он хорошо усвоил уроки другого грекофила, знавшего толк в зрелищах — Антиоха Епифана, — и не случайно реанимировал его проект храма Зевса Олимпийского в Афинах.

24 октября, во время египетских празднеств в честь смерти и воскресения бога Осириса, любовник Адриана Антиной при загадочных обстоятельствах утонул в Ниле. Покончил ли он с собой? А может быть, Адриан или египтяне принесли его в жертву? Или же это был просто несчастный случай? Обычно сдержанный Адриан страшно горевал; он велел почитать юношу в качестве Осириса, основал посвященный ему город Антинополь и учредил государственный культ Антиноя, установив по всему Средиземноморью статуи, увековечившие красивое лицо и прекрасное тело юноши.

Возвращаясь в Рим из Египта, Адриан снова проехал через Иерусалим и, в соответствии с римским обычаем, лично провел плугом борозду, обозначившую границы города. Возмущенные репрессиями, паганизацией Иерусалима и повсеместно появившимися изваяниями обнаженного Антиноя, евреи стали тайно вооружаться и готовить подземные укрытия в Иудейских горах.

И когда Адриан, правлению которого, казалось, уже ничто не угрожало, спокойно ехал в сторону Рима, таинственный вождь, называвший себя Князь Израиля, развязал самую жестокую из всех иудейских войн.

Шимон бар-Кохба: сын звезды

«Сначала римляне не приняли евреев всерьез», свидетельствует историк Дион Кассий, но на этот раз иудеи подготовились чрезвычайно хорошо, а рождение их харизматического вождя Шимона бар-Кохбы, «Сына Звезды», было якобы отмечено тем же мистическим символом царского достоинства, которым ознаменовалось рождение Иисуса и о котором говорится еще в Книге Чисел: «Восходит звезда от Иакова, и восстает жезл от Израиля, и разит князей Моава». Многие прославляли бар-Кохбу как нового Давида. «Вот он — царь Мессия», — настаивал чрезвычайно уважаемый рабби Акива (эти слова приведены в части Талмуда, написанной в IV веке). Впрочем, с этим были согласны не все. «Акива, на твоих щеках вырастет трава, — возражал ему другой раввин, — а сын Давида все еще не придет». Противники Бар-Кохбы звали его Бар-Косба — по-арамейски «сын Лжи».

Бар-Кохба быстро разгромил римского наместника с его двумя легионами. Свитки с его письмами и распоряжениями, найденные в одной пещере в Иудее, свидетельствуют о больших способностях и твердой решимости. «Я справлюсь с римлянами», — уверял он — и справлялся. Он полностью истребил целый легион. Он «был способен ловить огромные камни, брошенные в него, и наугад отбрасывать их, убивая многих» во вражеских рядах.

Князь Израиля не терпел неповиновения или ослушания: «От Шимона Бар-Кохбы Ионатану и Масавале: пусть все мужи из Текоа и других мест, которые с вами, будут посланы ко мне без промедления. Если вы не пришлете их ко мне, я накажу вас». Фанатичный зелот, он, по свидетельству современника-христианина Иустина, «приказывал жестоко пытать христиан, если они не отрекались от Христа и отказывались хулить Его». А живший гораздо позднее описываемых событий автор «Церковной истории» Евсевий Кесарийский утверждал, что Бар-Кохба убивал христиан, когда те отказывались помогать ему в войне против римлян: «Убийца и разбойник, он… внушил рабам, будто он светило, спустившееся с неба, дабы чудом даровать им, замученным, свет».

Сын Звезды управлял своим государством Израиль из крепости Иродион, чуть южнее Иерусалима. На его монетах было отчеканено: «Год первый. Искупление Израиля». Но восстановил ли он жертвоприношения на месте разрушенного Храма? Его монеты с призывом «За свободу Иерусалима» были, как говорят, украшены изображением Храма, но ни одна такая монета не была найдена. Аппиан писал, что Адриан, как и Тит, «разрушил Иерусалим», из чего следует, что в городе еще было что разрушать. Повстанцы, сметающие все на своем пути, наверняка должны были бы осадить Десятый легион в Цитадели и восстановить жертвоприношения на Храмовой горе, представься им такая возможность. Но удалось ли им это, мы не знаем.

Адриан поспешил назад в Иудею, вызвав из Британии своего лучшего полководца Юлия Севера и собрав семь или даже двенадцать легионов. Согласно Диону Кассию, одному из немногих летописцев этой войны, наместник Иудеи «с войском, присланным ему в помощь императором, безжалостно, пользуясь их [иудеев] безумием, преследовал и уничтожал их десятками тысяч: мужчин, женщин, детей — всех заодно; всю страну их, по закону войны, поработил».

Север, прибыв в Иудею, тут же перенял тактику противника: «Благо воинов и воевод у него хватало — перехватывал небольшие отряды [иудеев], окружал и лишал доступа к припасам, сим способом он мог — пусть помедленнее, зато и более безопасно — разрознить, изнурить и извести мятежников». По мере того как римляне действовали все более успешно, Бар-Кохбе приходилось прибегать ко все более суровым мерам для укрепления дисциплины в своих рядах: «Если кто-либо из находящихся с тобой галилеян подвергнется дурному обращению, — грозил он одному военачальнику, — я закую твои ноги в кандалы, как уже сделал такое с бен-Аплулом!»

Повстанцы отступили в пещеры Иудеи; именно там и были найдены послания Шимона и другие артефакты. Эти беженцы и воины хранили при себе ключи от своих покинутых домов (единственное утешение для тех, кому суждено никогда не вернуться) и даже кое-какие предметы роскоши — стеклянное блюдо, карманное зеркальце в кожаном чехле, деревянную шкатулку для драгоценностей, лопатку для курений. Там, в этих пещерах, и погибли их хозяева — и вещи, захваченные из дома, были найдены среди человеческих останков. Отрывочные записи содержат немногословные намеки на масштаб катастрофы: «До конца… у них нет никакой надежды… мои братья на юге… они погибли от меча…»

Римляне двинулись на последний оплот Бар-Кохбы — крепость Бейтар, в шести милях к югу от Иерусалима. При обороне твердыни погиб и сам Бар-Кохба — от укуса змеи, обвившей его шею, согласно иудейской легенде. «Принесите мне его тело», — повелел Адриан. Пораженный видом мертвеца и змеи, он пробормотал: «Если бы Бог не убил его, кто бы мог это сделать?» Император в то время, должно быть, находился уже в Риме, но его месть восставшим иудеям стала настоящим геноцидом.

Дион Кассий писал: «Немногие из них уцелели. Пятьдесят их наиважнейших крепостей и девятьсот восемьдесят пять славнейших поселений он сровнял с землею, людей же было убито в стычках и в сражениях восемьсот тысяч пятьсот». Еще больше «погибло от голода и болезней и пожаров». Семьдесят пять еврейских поселений, о которых мы знаем из древних источников, вообще исчезли с лица земли. А в плен было взято столько евреев, что на рынке рабов в Хевроне раб-еврей стоил дешевле лошади. Какое-то количество иудеев продолжало жить на своих разоренных землях, но сама Иудея уже не восстановилась после карательной экспедиции Адриана. Император не только подтвердил запрет на обрезание, но и воспретил иудеям под страхом смерти даже приближаться к Элии Капитолине. А саму Иудею вообще стер с карты, переименовав ее в провинцию Палестину, — в память о филистимлянах, древних врагах евреев.

Вернувшись в Рим, Адриан удостоился аккламации — торжественного приветствия, но не стал устраивать триумф: победа была омрачена страшными потерями римлян в Иудее. Сообщая Сенату о своей победе, император даже не употребил традиционную в таких случаях завершающую фразу: «Я и моя армия пребываем в благополучии».

Возможно, страдая атеросклерозом, отекший от водянки, Адриан старался избавиться от любого потенциального претендента на престол; не пощадил он даже своего девятилетнего шурина, который перед смертью проклял убийцу: «Пусть будет просить он смерти, неспособный умереть». Проклятие сбылось: изнуренный неизвестной болезнью, Адриан трижды пытался покончить с собой. Но ни один автократ никогда не писал о смерти так мудро и тонко, как Адриан в собственной эпитафии:

Душа, скиталица нежная, Телу гостья и спутница, Уходишь ты ныне в края Блеклые, мрачные, голые, Где радость дарить будет некому[86].

Когда же император в конце концов умер, «ненавидимый всеми», Сенат отказался обожествить его. А еврейские письменные источники не упоминают Адриана без обязательного добавления: «Да гниют его кости в аду!»

Наследник Адриана Антонин Пий слегка ослабил гонения на евреев и разрешил обрезание, однако к статуе Адриана на Храмовой горе была добавлена статуя нового императора[87] — новое напоминание о том, что Храм никогда не будет восстановлен. Христиане же, к этому времени уже полностью обособившиеся от иудеев, не могли не усмотреть здесь справедливого возмездия: «Сион стал пуст, как пустыня сделался Иерусалим, — писал Антонину христианский философ Иустин как бы от лица евреев, — проклят дом, святилище наше, и слава, которую благословили отцы наши, мозжена огнем и все славное Его пало. И Ты терпел все это и молчал, и смирил нас жестоко». К сожалению для евреев, на протяжении оставшейся части столетия отношение к ним, установленное Адрианом, так и не менялось.

Элия Капитолина была маленькой римской колонией с населением в десять тысяч человек, не имевшая стен и занимавшая площадь всего в две пятых от былой территории Иерусалима: от современных Дамасских ворот до Цепных ворот. В городе имелось два форума, храм Юпитера на месте Голгофы, термы, театр, нимфей (святилище с водоемом и статуями наяд — нимф водных источников) и амфитеатр. Перекрестки были отмечены тетрапилонами — арками с взаимно перпендикулярными проездами, а городские здания украшали статуи, в том числе большое изваяние грозного (и совершенно некошерного) вепря — эмблемы Десятого легиона.

Сам легион был постепенно выведен из Иерусалима, поскольку иудеи более не представляли для римлян угрозы, а только раздражали их. Когда наследник Антонина Пия, император Марк Аврелий, проезжал через Палестину, держа путь в Египет, он «испытывал отвращение к вонючим и нередко производившим смуты евреям» и сравнивал их с другими мятежными племенами: «О маркоманы, о квады, о сарматы! Наконец я нашел народ хуже вас!» В Иерусалиме не было никакой реальной экономики — единственным товаром, который он производил, была святость. И с выводом Десятого легиона город, вероятно, окончательно превратился в стоячее болото.

В 193 году период циклов мирного наследования власти в Риме завершился, и империя погрузилась в гражданскую войну. Палестинские евреи, теперь жившие в основном в Галилее и на побережье Средиземного моря, начали волноваться. Часть из них вновь затеяла войну со старинным местным врагом, самарянами, другая часть выступила в поддержку претендента Септимия Севера, который в конце концов и стал императором. В благодарность новый император несколько смягчил антиеврейскую политику: в 201 году Север со своим сыном Каракаллой побывал в Элии Капитолине и, возможно, встречался с иудейским вождем Иудой ха-Наси, носившим титул князя. А Каракалла, придя к власти, признал Иуду главой общины — «патриархом иудеев», — пожаловав ему обширные имения в Голане и Лидде (Лоде) близ Иерусалима и наследственное право вершить суд по религиозным вопросам и устанавливать еврейский календарь.

Богатый двор Иуды, по-видимому, успешно сочетавшего раввинскую ученость с любовью к аристократической роскоши, находился в Галилее, и там Патриарх иудеев под защитой своих телохранителей-готов составлял Мишну — запись устных преданий иудаизма. Благодаря связям Иуды с императорским домом, а также тому, что с течением времени старые запреты постепенно забывались, евреям вновь было разрешено, дав взятку римской страже, молиться напротив руин Храма на Масличной горе или в Кедронской долине, где, по их поверью, пребывала Шхина — Божественное присутствие. Говорят, что Иуда даже добился для небольшой общины иудеев разрешения проживать в Иерусалиме и молиться в одной из синагог на горе Сион. Как бы там ни было, императоры династии Северов никогда не ужесточали вновь антиеврейскую политику Адриана.

И все же тоска иудеев по Иерусалиму была неутолима. Куда бы ни забрасывала еврея судьба в последующие столетия, он обязательно трижды в день произносил молитву «Амида», в которой есть такие слова: «Вернись милостиво в Твой город Иерусалим и обитай в нем по Своему обещанию. Устрой его вскоре, в наши дни, навеки, и престол Давида утверди в нем вскоре. Благословен Ты, Господи, устрояющий Иерусалим». В Мишне были зафиксированы все детали храмовых ритуалов, которые можно было бы тут же возобновить в случае восстановления Храма. «Готовит человек трапезу, но часть ее оставляет — в память об Иерусалиме; надевает женщина украшения, но что-то оставляет — в память об Иерусалиме», — учит Тосефта, еще один свод устной традиции. Пасхальный седер — традиционная праздничная трапеза — обязательно заканчивается словами: «На будущий год в Иерусалиме». Если какому-то еврею удавалось хотя бы подойти близко к Иерусалиму, он отправлял новый ритуал: раздирал на себе одежды, когда его взору открывался лежавший в руинах город. Даже иудеи, жившие далеко от Иерусалима, мечтали быть похороненными поблизости от Храма, чтобы стать первыми, кто восстанет из мертвых в Судный день. Так появилось еврейское кладбище на Масличной горе.

Мечта о том, что Храм будет вновь отстроен, не умирала — ведь случалось же такое в прошлом, — а ход событий даже позволял надеяться, что подобное время не за горами. Формально иудеи все еще были отлучены от Иерусалима, но гораздо более серьезной угрозой для себя Рим уже считал христиан.

С 235 года империя вступила в 30-летнюю полосу кризиса, внутренних и внешних потрясений. На востоке римлянам бросала вызов мощная Персидская империя, пришедшая на смену парфянам. Все эти годы императоры обвиняли христиан в безбожии, поскольку те отказывались приносить жертвы языческим богам, и безжалостно преследовали их, даже несмотря на то, что христианство тогда было, собственно, не единой религией, а сплетением различных философских систем и духовных традиций[88].

Однако все христиане были согласны в главном: в вере в искупление и вечную жизнь для тех, кого спас Иисус Христос во исполнение древних еврейских пророчеств. Пусть их Спаситель был казнен римлянами как мятежник, однако христиане считали, что враг их веры — иудаизм, а не империя. Не случайно же Рим со временем также стал для них священным городом.

Большинство христиан Палестины жили в Кесарии Приморской. Иерусалим они теперь ассоциировали с Горним градом, а реальная Элия Капитолина была всего лишь городком, где умер и воскрес Иисус. И все же местные христиане продолжали почитать места распятия и воскресения, похороненные глубоко под храмом Юпитера, и даже тайком пробирались в подземелья под храмом, чтобы помолиться там и вырезать на камне благочестивую надпись[89].

Наибольший упадок Рим пережил в 260 году, когда персы взяли в плен императора (ему сначала залили в горло расплавленное золото, а затем выпотрошили тело и набили его соломой), а вся восточная часть империи, в том числе лишенная стен Элия, отошла к недолговечной Пальмирской империи, которой правила молодая царица Зенобия. Впрочем, в течение следующих 12 лет Рим вернул себе утраченный Восток. В конце III столетия император Диоклетиан успешно восстановил римское могущество и оживил культ старых богов. Но христиане, похоже, подрывали его усилия. В 299 году Диоклетиан совершал жертвоприношение во время воинского парада в Сирии, когда несколько солдат-христиан осенили себя знаком креста, в чем языческие прорицатели усмотрели дурной знак. И когда вскоре сгорел дворец Диоклетиана, он обвинил в поджоге христиан и учинил жестокие гонения на них, обрекая на мучительную смерть, сжигая их книги и разрушая их молитвенные дома.

Когда Диоклетиан в 305 году отрекся от престола, предварительно разделив империю между двумя императорами, Галерий, новый император Востока, усилил гонения, подвергая христиан самым изощренным казням. Императором Запада стал Констанций Хлор, несгибаемый иллирийский воин, принявший императорский пурпур в британском Йорке. Он уже был болен в это время и вскоре умер, но в июле 306 года британские легионы провозгласили своим императором его юного сына Константина. Ему потребуется 15 лет, чтобы завоевать сначала весь Запад, а затем и Восток, но затем Константин, как в свое время Давид, изменит ход мировой истории и судьбу Иерусалима одним-единственным решением.

Часть третья. Христианство

А Я говорю вам: не клянись вовсе: ни небом, потому что оно престол Божий; ни землею, потому что она подножие ног Его; ни Иерусалимом, потому что он город великого Царя.

Евангелие от Матфея, 35:5–6

Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе!

Евангелие от Матфея, 23:37

Разрушьте храм сей, и Я в три дня воздвигну его.

Евангелие от Иоанна, 2:19

Подобно тому, как Иудея превозносится над всеми провинциями, так и этот город превозносится над всею Иудеей.

Св. Иероним. Письма

Сюда стекается народ со всего света, и происходит такое стеснение обоих полов, что здесь принужден бываешь выносить то, чего в другом месте избегал хотя бы отчасти.

Св. Иероним. Письма

15. Апогей византии

312–518 гг.

Константин Великий: Христос, бог победы

В 312 году Константин вторгся в Италию и атаковал своего соперника Максенция почти у самых стен Рима. В ночь накануне сражения Константин увидел в небе сияющий крест, перекрывающий полуденное солнце, и слова «Этим победишь». Константин приказал воинам начертать на своих щитах хрисмон — монограмму Христа, скрещенные греческие буквы хи (X) и ро (Р). На следующий день в битве у Мульвийского моста Константин одержал верх над противником и стал владыкой западной части империи. Это был век знамений и видений, и Константин не сомневался, что обязан своей победой «верховному Богу» христиан.

Суровый солдат, святой провидец, кровавый властитель и мастер политического спектакля — все это Константин. Он буквально прорубил себе путь к верховной власти и, обретя ее однажды, стал мечтать об империи, объединенной общей религией, под эгидой одного императора. Этот человек был соткан из противоречий — бычья шея, орлиный нос и паранойя, которая часто находила себе выход во внезапном убийстве кого-либо из друзей или членов семьи. Константин носил волосы до плеч, одежды, украшенные драгоценными камнями, и безвкусные браслеты; он смаковал церемониальную, театральную сторону власти, вникал в споры философов и епископов, знал толк в архитектурных красотах, и ему нравилось религиозное рвение. Никто не знает, почему в тот момент он принял христианство, однако Константин, как и многие жестокие и самоуверенные мужчины, обожал свою мать Елену, а та была христианкой еще с юности. Но если личное обращение Константина было столь же драматически внезапным, как и обращение Павла на пути в Дамаск, то с политической точки зрения акт разрешения христианства был глубоко продуман и совершен в точно рассчитанный момент. Самым важным, с точки зрения императора, было то обстоятельство, что Христос обеспечил ему победу в битве, а этот язык Константин хорошо понимал: Христос-Агнец превращался, таким образом, в Бога-Победителя. Не то чтобы Константин сам был хоть чем-то похож на агнца, но вскоре было официально объявлено, что он равен апостолам. Полководец, пользующийся особым божественным благоволением, — в этом не было ничего особенно нового: римские императоры, как и греческие цари, всегда отождествляли себя со своими божественными покровителями. Отец Константина поклонялся Непобедимому Солнцу (Sol Invictus), а этот культ уже был шагом в сторону единобожия. Однако выбор Христа в качестве личного покровителя вовсе не был безальтернативным — это было исключительно личное решение Константина. В 312 году манихейство или митраизм были не менее популярными, чем христианство. Константин вполне мог с таким же успехом выбрать одну из этих религий, и тогда Европа, возможно, была бы сегодня манихейской или митраистской[90].

В 313 году Константин и Лициний, император Востока, издали в Милане эдикт, в котором провозгласили веротерпимость и даже некоторые привилегии для христиан. Но лишь в 324–м пятидесятиоднолетнему Константину удалось разгромить Лициния и объединить всю империю в своих руках. В том же году он перенес свою столицу на восток, основав Второй Рим на месте греческого городка Византия, стоявшего на Босфоре, у ворот из Европы в Азию. Вскоре город стал широко известен под именем Константинополь, а его патриарх, наряду с патриархами Александрии и Антиохии, а также епископом Римским, вошел в правящую элиту христианства. Новая вера вполне отвечала стилю царствования Константина. Со времен апостола Иакова, главы иерусалимской общины, в христианстве утвердилась иерархия, состоявшая из пресвитеров (presbyteroi, «старейшин») и занимавших более высокое положение епископов (episkopoi, «надзирающих»), возглавлявших региональные епархии. Константин полагал, что подобное иерархическое устройство вполне соответствует новым принципам, на которых он желал реорганизовать Римскую империю: один император, единая государственная власть, единая религия.

Но не успел Константин закрепить собственную руководящую роль в церковной иерархии, как обнаружил, что христианство вовсе не едино — напротив, оно весьма разобщено. Евангелия были весьма туманны в вопросе о природе Иисуса и сущности его взаимоотношений с Отцом. Был ли Иисус человеком, обретшим божественные свойства? Или Богом, воплотившемся в теле человека? Теперь, когда Церковь крепко стояла на ногах, определение сущности Христа казалось едва ли не более важным, чем сама жизнь — ведь от правильного ответа на этот вопрос зависело, сможет ли человек обрести спасение и войти в Царство Небесное.

В наш секулярный век лишь дебаты о ядерном разоружении или глобальном потеплении могут сравниться по напряженности и накалу страстей с богословской полемикой того времени. Христианство стало массовой религией в эпоху фанатической веры, и христологические споры бушевали и во дворцах, и на улицах городов империи. Популярный александрийский священник Арий, чьи проповеди, полные примеров и притч из жизни народных низов, собирали толпы верующих, доказывал, что Иисус был сотворен Богом-Отцом, а значит, не равен ему. Природа Христа скорее человеческая, нежели божественная, утверждал Арий, и это приводило в негодование тех, кто считал Христа Богочеловеком. Когда местный правитель попытался наказать Ария, поклонники проповедника устроили беспорядки в Александрии.

В 325 году Константин, раздосадованный и сбитый с толку этой концептуальной пестротой, созвал епископов на собор в Никее (ныне Изник в Турции) и предложил собственное решение: Иисус есть одновременно и человек, и Бог, единосущный Богу Отцу. Именно на Никейском соборе епископ Макарий из Элии Капитолины (когда-то этот город звался Иерусалимом) обратил внимание императора на участь своей маленькой и заброшенной епархии. Константин знал об Элии и, вероятно, побывал в ней, когда сопровождал, будучи еще восьмилетним мальчиком, императора Диоклетиана. Ныне, желая увековечить свой успех в Никее и неустанно размышляя о священных символах и догматах своей будущей всемирной империи, он решил восстановить город, создав, как записал епископ Евсевий Кесарийский, биограф императора, «новый Иерусалим, в противоположность так называемому древнему». Константин дал поручение возвести в городе храм, достойный Иерусалима, колыбели Благой Вести. Эти работы неожиданно ускорила кровавая распря, в которую вскоре погрузилась императорская семья.

Константин Великий: кровавые семейные хроники

Через некоторое время после окончательной победы Константина над соперниками его жена Фауста обвинила в домогательствах своего пасынка Криспа, старшего сына императора от предыдущего брака. Пыталась ли она сыграть на христианском морализме неофита Константина, когда возводила на Криспа навет, будто тот пытался обольстить ее или даже изнасиловать? Или это был тайный роман, в котором что-то пошло не так? В таком случае Крисп не был ни первым молодым человеком, вступившим в связь с собственной мачехой, ни последним, кто возжелает этого. А ревность императора, скорее всего, и так уже была возбуждена военными успехами старшего сына, тогда как Фауста, несомненно, готова была любыми способами удалить препятствие на пути к возвышению для ее собственных сыновей.

Как бы там ни было, Константин, оскорбленный безнравственным поведением сына, приказал казнить его. Императорские советники-христиане были потрясены, и тут в дело вмешалась самая важная женщина в жизни Константина — его мать. Она была простолюдинкой и когда-то прислуживала в трактире в маленькой деревушке в области Вифиния. Возможно, она так и не стала законной супругой императора Констанция Хлора, отца Константина. Но она одной из первых при дворе приняла христианство, а любящий сын провозгласил ее августой, и теперь она по праву выступала при дворе Константина как императрица.

Елена убедила Константина, что им ловко манипулируют. Возможно, она разгадала интригу и объяснила сыну, что вовсе не Крисп был виновен, а сама Фауста пыталась соблазнить его. Совершив уже одно непростительное убийство, Константин приказал казнить Фаусту за супружескую неверность: ее либо сварили в кипятке, либо заперли в сильно разогретой парной, где она и задохнулась. Однако Иерусалим только выиграл от этого двойного убийства: сразу после этих событий Елена, получив карт-бланш на обустройство города Христа, отправилась в Палестину. Ее славные дела стали искуплением для Константина.

Елена: первый археолог

Императрице Елене в то время было уже за семьдесят. Монеты рисуют ее красивой женщиной с резко очерченным лицом, волосами, заплетенными в косы, и с тиарой на голове. Она поспешила в Элию Капитолину «с быстротой юноши» и со столь значительными средствами, что смогла стать едва ли не самым монументальным строителем за всю историю Иерусалима. А уж ее археологическая удачливость была поистине чудесна.

Константин знал, что место распятия и погребения Иисуса скрыто под Адриановым храмом Афродиты — этой «мрачной обителью мертвых идолов, тайником сладострастного демона любви», по словам Евсевия. Император приказал епископу Макарию совершить обряд очищения, снести языческий храм, освободить доступ к святой гробнице, находящейся под ним, и построить здесь базилику, которая была бы «лучше всех других церквей ойкумены по великолепию стен, колонн и мрамора».

Елена решила во что бы то ни стало отыскать подлинную гробницу Христа. Для этого предстояло не только снести храм, но также удалить каменный фундамент и провести раскопки, чтобы точно определить местоположение святыни. В поисках, начатых императрицей, должно быть, с большим интересом и энтузиазмом приняли участие многие жители маленькой Элии. Некий еврей — вероятно, один из уцелевших иудео-христиан — представил императрице документы, с помощью которых была найдена пещера, объявленная гробницей Иисуса. Теперь Елена пыталась найти место Распятия и даже сам Крест.