Рисса

11. Краюха хлеба

Большой Уг медленно шел по широкой просеке. Высокие редкие сосны слегка шумели, раскачиваясь под холодным северным ветром. И вдруг резкий и неожиданно близкий лай собаки расколол утреннюю тишину. Набычившись, готовый к бою, Уг обернулся. И тотчас в тридцати — сорока шагах от него из чащи на поляну выскочили две лайки и, злобно ощетинившись, закружились вокруг толстой, не очень высокой, кривой сосны. Задирая головы, они лаяли звонко и призывно, подавая сигнал человеку, охотнику. Того, кто сидел на дереве и на кого лаяли собаки, Уг не видел. Его оцепенение длилось миг. Но за этот миг произошло многое…

Собаки заметили лося — учуяли или увидели — и обе обернулись в его сторону. Видимо, крупный зверь на земле был для них более желанной добычей, чем мелкий — на дереве. Они уже готовы были броситься к нему. И Уг, встревоженный и суровый, уже согнул задние ноги, чтобы сделать первый прыжок, чтобы уйти от этих, хорошо знакомых ему, злых и упорных врагов — слуг человека. Но мгновение словно остановилось. Произошло нечто неожиданное…

Зверь на этом дереве был не мелкий. Крупная и сильная рысь молниеносно рухнула с кривой сосны на одну из собак, сбила ее, перевернулась вместе с ней, зарываясь в высокий сугроб. В момент, когда собаки хотели броситься за сохатым, они показались рыси ускользающей от нее добычей. Такого допустить она не могла.

Рисса — это была она — со всей своей быстротой и ловкостью бросилась на собаку. Ведь у нее с собаками были давние счеты… Оглушенная и раненая лайка взвизгнула и осталась лежать в сугробе, другой пес бросился на помощь товарищу, но, ощущая жестокую неотвратимость прыжка огромной рыси, попятился, заливаясь злобным лаем. Рисса, чуть выгнув спину и подобравшись, искала момент для нападения.

В это время Большой Уг уже несся по просеке, рассекая рогами морозный утренний воздух, быстро уходя от места опасной встречи с собаками и с рысью, которая ненароком выручила его.

К полудню небо затянулось, пошел крупный снег, мороз отпустил. Уг немного полежал в пушистом уютном сугробе и теперь, отдохнувший и спокойный, спустился к озеру, чтобы по льду перейти на другой берег, где рос густой осиновый молодняк. Лед был прочным, даже не слышалось слабого потрескивания, которое лось всегда улавливал, едва только лед становился тоньше. Такой лед никогда не проламывался под Угом, но предупреждал его о близости промоин. Снег скрадывал звуки, копыта мягко ступали и не скользили по мерзлой поверхности озера.

Бык уже подходил к берегу, когда внезапно с треском и шумом лед проломился под его ногами… Спрятанный подо льдом и снегом ручей, впадавший в озеро, промыл свой твердый зимний панцирь, и лед стал тонким, но только в одном месте, у берега, поэтому бык и не услышал знакомого потрескивания, подходя к опасному месту от середины озера, где лед был толстый и прочный.

Загребая задними ногами, лось пытался выбраться на лед, но едва копыта его передних ног находили опору, как лед под ними снова подламывался и зверь оказывался в ледяной воде. Но бык не сдавался. Он снова делал рывок, выбрасывая на лед ноги и грудь, и вновь с глухим треском опора проламывалась под ним.

Густой пар шел от его тела. Борьба — упорная, трудная, долгая — продолжалась до тех пор, пока наконец его путь к близкому берегу не разошелся с подледным устьем, и при первом же рывке лось оказался наверху.

Он тотчас резко отряхнулся, взбежал на берег, снова отряхнул свое сильное тело. Замерзающие на лету брызги разлетались в стороны, окружали зверя ярким искрящимся облаком. Он словно стряхивал с себя холодное коварство лесного озера, такого ласкового, спасительного летом и такого сурового, жестокого зимой.

Большой Уг, продолжая отряхиваться и разминаться, сделал два прыжка. И вдруг под его правой задней ногой что-то звякнуло, неприятный металлический звук, очень негромкий, глуховатый и чуждый, встревожил зверя, и он почувствовал мягкое цепкое сжатие на своем копыте. Это была досадная случайность, порожденная нашим небрежным иногда отношением к лесу, — бык наступил на старую консервную банку. Копыто попало в эту банку, вдавленное тяжестью лосиного шага, и она туго обняла его ржавыми своими стенками.

Сначала Уг резко встряхнул ногой, как обычно встряхивал, сбрасывая налипшую глину, встряхнул сильно и несколько раз — банка оставалась на ноге. Лось пытался сбросить незнакомый предмет, волоча ногу по земле, пробовал сдернуть железку другой задней ногой — все было напрасно. Банка сидела на месте прочно. Два дня бык ходил с банкой, потеряв надежду избавиться от нее. Ходить было неудобно, железка мешала ступать, скользила по снегу, нога казалась Угу слишком тяжелой и неуклюжей. Хотя боли и не было, но этот чужой человеческий предмет все время, с каждым шагом, напоминал о себе и отравлял лосю существование, раздражая его, тревожа и пугая постоянно.

К концу второго дня он почувствовал в ноге боль, верхние острые закраины банки поранили кожу в нескольких местах около копыта, ранки стали болезненными, и к вечеру Большой Уг уже хромал.

Всю ночь его беспокоила боль в ноге, тупая, ноющая, усиливающаяся с каждым ударом сердца, — эти удары волнами, толчками крови больно отдавались в пораненной ноге. К утру она распухла, и лось шел уже по своим лесным тропам на трех ногах, осторожно поджимая правую заднюю — ноющую и тяжелую. Пожалуй, незаметно для него самого ноги вывели его к знакомому домику зоологов… Немало повидав на своем веку, Большой Уг понимал, что люди бывают разные. Среди них есть его враги. Но бородатый зоолог не причинит зла Угу, от него можно ждать помощи.

Лось долго стоял на опушке леса, принюхиваясь к запахам близкого человеческого жилья. Люди там были, хотя двор пустовал. Пахло дымом, сеном, хлебом, были другие запахи, связанные с людьми, пахло и человеком. Собак, которых недолюбливал и боялся Уг, не было.

Бык осторожно, медленно и почти бесшумно двинулся к дому. Приблизившись к сараю, сладко пахнущему сеном, остановился, вслушиваясь в тишину, осматривая подворье, залитое голубовато-розовым светом рождающегося нового зимнего дня.

А человек внимательно разглядывал его через окно в бинокль. Он сразу заметил, что с быком что-то неладно, что он хромает, и теперь, рассмотрев раненую ногу, догадался, что произошло. Взял в карманы большую краюху хлеба, пассатижи, йод, баночку с барсучьим жиром, спокойно вышел на крыльцо, не спеша пошел к зверю. Грустными больными глазами смотрел Уг на знакомого бородача, доверчиво ожидая его приближения. Человек положил на чурбачок около головы быка хлеб и чуть отступил назад. Зверь еще постоял, не шевелясь, потом потянулся к хлебу, понюхал его, лизнул и вдруг, обессиленный, подогнув ноги, опустился на снег, густо усыпанный древесными опилками.

Человек подошел к нему. Когда он коснулся ноги зверя, тот вздрогнул, но продолжал лежать в прежней позе. Человек осторожно снял пассатижами с копыта консервную банку, ранки смазал йодом и барсучьим жиром и спокойно, стараясь не делать резких движений, чтобы не испугать лося, удалился в дом.

Около трех часов лось отлеживался у сарая и потом ушел. Ученый, выйдя во двор, разглядел своего гостя уже вдалеке, на лесной опушке. Прихрамывая, Большой Уг уходил в свой родной лес. На чурбачке у сарая краюхи хлеба не было…

Стояло тихое и светлое утро. Снег хрустел под ногами, и Уг старался ступать подпружинивая, чуть подгибая ноги в коленях, чтобы шаг был мягким и бесшумным. Больная нога за два дня зажила совсем, и бык бодро шел по лосиной своей тропе вдоль широкой просеки, над которой всегда стоял монотонный негромкий гул, толчем напоминавший Большому Угу летнее жужжание пчел, журчание ручьев. Может быть, поэтому он и любил ходить к водопою здесь, под высоковольтной линией.

К незамерзающему ручью, питаемому родниками, бык подходил осторожно, задолго перейдя на медленный, крадущийся шаг. Летом на севере водоемы безопасны. Их так много, что хищникам бессмысленно устраивать возле них засады. Да и ненароком встретить их у водоема тоже случается крайне редко. Другое дело зимой, когда и озера и ручьи скованы льдом. Незамерзших ручьев остается мало. Только самые бурные и быстрые всю зиму поят зверей, птиц и человека, задержавшегося в лесу. Поэтому здесь можно встретить и людей, и волков, и даже медведя, волею случая поднятого из берлоги…

Невдалеке от ручья Уг чуть-чуть выдвинул из-за густых еловых лап голову, принюхался, прислушался. Он знал, что в ручье жила норка. Когда лось подходил к воде и пил, она всегда держалась поодаль, но все равно занималась своим делом: ныряла, плавала в ледяной воде так, словно было лето. В стороне от норки, невидимая ею, в ручье трудилась небольшая черная с белой грудкой птица — оляпка. Она ныряла в быструю воду ручья, пробегая по дну, выскакивала на кромку льда и, потоптавшись на ней немного, снова бросалась в воду за своей труднодоступной пищей, не боясь ни холода, ни быстрого течения. Не напрасно люди называют эту птицу водяным воробьем.

Больше у водопоя лось никого не заметил.

Попив чистой холодной воды, Большой Уг, как всегда, сразу же удалился.

Задерживаться зимой у ручья было небезопасно. Он поднялся на склон оврага и быстрым шагом, уже по другой тропе, углубился в редкий сосновый лес. И вдруг по лесу раскатилось знакомое:

— Карл!

Лось насторожился. Он узнал басовитый и раскатистый голос старого ворона. Эта крупная черная птица, вытянув шею вниз, что-то внимательно рассматривала чуть в стороне от быка.

— Карл!

— А-а-а-р-р-р-л-л… — откликались эхом высокие заснеженные сосны и белые, чуть розоватые от ранних солнечных лучей, склоны холмов.

Но едва затихло звучное эхо воронова голоса, как бык различил посторонний, не лесной звук. Это был какой-то странный скрип с едва слышным посвистыванием. Ни стволы, ни ветви деревьев так не скрипят. Через мгновение Уг уже знал причину беспокойства старого ворона Карла: по лесу на лыжах скользили люди.

Лось затаился за густыми лапами большой ели, внюхиваясь в ветерок, который тянул со стороны людей: не охотники ли это? Не враги ли? Не пахнет ли от них горелым порохом? Нет ли с ними ружей?

Людей было трое. Они шли, нагруженные большими заплечными мешками. Порохом от них не пахло. Лось уже хорошо видел их, проходивших невдалеке за деревьями. Уг всегда опасался людей, сторонился на всякий случай, старался остаться незамеченным. И сейчас он стоял, боясь переступить ногами, чтобы не скрипнуть, втягивал воздух осторожно, негромко, каждый раз сдерживая дыхание.

Лось ждал, когда лыжники, съехав по отлогому спуску, исчезнут в утреннем затишье. Но шедший впереди человек неожиданно остановился. Опершись на лыжные палки, обернулся, что-то сказал подходившим к нему спутникам.

Люди сняли лыжи, поставили их пирамидой и стали утаптывать снег. Они громко разговаривали, смеялись, ходили, не прячась за деревья, не сторожась, и это успокаивало лося. Было ясно, что это не враги.

Люди, розоволицые и веселые, готовили костер. Навалив большую кучу сухих прутьев и ветвей, поджигали ее. Высокая девушка, присев на корточки, разжигала сухую бересту, специально припасенную для этого. Через несколько минут костер уже пылал, длинные нервные языки пламени, бледно-желтые и прозрачные в ярком свете дня, стремительно взметнулись в небо, старательно облизывая толстые дрова, положенные сверху. Искры, крупные и трескучие, сыпались на снег и сразу гасли.

Большой Уг все еще стоял, смотрел на людей, на костер, на лыжи, составленные пирамидой. Желтое пламя костра отражалось в его темных блестящих глазах маленькими яркими огоньками, словно костер этот зажег своими искрами такой же теплый огонь в самой дальней глубине его звериной души.

Быка уже не задерживала за елью осторожность. Но какое-то тайное, острое любопытство не давало ему уйти.

Пламя полыхало, люди грелись у костра, кипятили чай, а лось стоял неподвижно, как зачарованный… Потом, словно очнувшись, он сделал шаг в сторону, повернулся и спокойно, но быстро пошел прочь.

За разговором люди не сразу заметили уходившего от них лося. Но, увидев его, долго смотрели вслед. Величественный, огромный, он уверенно шествовал по сугробам, его ветвистые темные рога то и дело осыпали снег с деревьев, он наклонял голову, стараясь не задевать за ветви, снова задевал, стряхивал снег и удалялся все дальше и дальше, и вот уже его прекрасные рога, словно удивительное резное украшение, подаренное ему природой, мелькнули вдалеке в последний раз — темные, почти черные, среди белого и яркого зимнего заснеженного леса. Было тихо, будто природа оберегала от лишних звуков этот замерший лес, прозрачный в легком ослепительном одеянии. И только вослед Угу невозмутимо и уверенно неслось:

— А-а-а-р-р-р-л-л-л!..

Видимо, старый ворон еще рассматривал лыжников и имел на их счет свое мнение…

12. Новое кочевье

Большого Уга не радовала тихая звездная ночь. Наоборот — он был очень встревожен. В такие ясные, холодные ночи (люди, живущие среди больших лесов, называют их волчьими) волки звучно и долго воют от мороза и голода. А может, еще от чего…

Не появятся ли они и сегодня?

Большая яркая луна залила голубовато-оранжевым светом утопавший в сугробах лес. И тогда над снежными и холодными оврагами, опушками, рощами и перелесками заскользили, покатились переливы волчьего воя. Злые и жалостливые, жесткие и певучие, они, казалось, проникали всюду: в каждую ямку, под каждое дерево, под еловую лапу или куст…

И сразу дремота покинула быка, ему стало зябко и неуютно, колючий знобящий холодок страха пополз по позвоночнику, к затылку, судорожно сжимая крутые мышцы спины, пронизывая кожу и поднимая шерсть на загривке.

Один из волков начинал, второй подтягивал, и все остальные, откликаясь, тянули, выводили свою звучную грозную мелодию.

Большой Уг понимал значение этого воя, его смысл: волки шли на охоту. По голосам он определил направление их пути. Враги были близко.

Нелегко было бы ему отбиваться от волчьей семьи в одиночку, да еще ночью. Но серые проходили с наветренной стороны, они были ниже Уга — он отдыхал на склоне, почти на вершине холма, и можно было надеяться, что они не заметят его, пройдут мимо…

Волки шли и выли — то поочередно, по одному, то по двое, по трое… Эхо возвращало в тишине их голоса, словно лес отвергал, не хотел принимать вызов, который волки бросали ночному миру; голоса волков множились, и в какие-то мгновения Большому Угу казалось, что волки воют с разных сторон.

Лось знал, что сейчас нельзя издать ни звука, ни шороха, ни вздоха. Он уже уловил запах врагов. Слабый, далекий, но пугающий… Невдалеке, на соседней опушке, он услышал их шаги. В чуткой морозной тишине далеко разносились даже самые тихие звуки. Некоторое время волки шли молча. Но вот снова подал голос вожак. Сильный — от низких и до самых высоких звуков, — звонкий и самоуверенный голос волка-вожака заставил лося съежиться, оцепенеть. Вожак этот был незнаком Угу. Он никогда не слышал его голоса. Видимо, волки были пришлыми. Но от этого не было легче. Внутри быка все трепетало, но, опытный и выдержанный, он не шелохнулся. И волки прошли мимо. Еще довольно долго отдаленное эхо их певучих голодных голосов заставляло поеживаться Большого Уга.

Так уж устроена его жизнь, такова природа дикого лесного зверя — ему лучше, чтобы прошли мимо, чтобы не заметили его ни враги-люди, ни враги-звери.

Волчья стая ушла, угасли, умерли в темных ночных сугробах отголоски голодного воя, а лось все еще не мог успокоиться. Словно тени зверей, чужих, враждебных и сильных, чернели лапы елей, волчьими глазами горели крупные низкие звезды. Но настороженные его уши говорили: вокруг — никого. Чутье, острое и точное, более надежное, чем зрение, подтверждало: опасности нет…

Постепенно нервная дрожь в теле прошла, вязкая и теплая пелена дремоты укутала Уга.

Ночь была тихой — ни один звук больше не потревожил быка, и утром он встал свежим и отдохнувшим. Побродил среди ивовых кустов, пожевал молодые побеги и вышел на лосиную тропу, пролегавшую по краю леса.

С тех пор как он потерял свою лосиху, чувство неприкаянности, беспокойство не покидало его. Может быть, его тянуло к собратьям-лосям? Однако он не искал встречи с ними, не ловил ноздрями запах своего племени. В его памяти всплывал только один облик и силуэт, только одни глаза и голос снова и снова являлись ему, особенно во время дремоты, в тишине — его подруги, которой уже не было у него. И ноги целыми днями носили лося по тропам и сугробам, он не знал, куда идет, куда ему надо идти, но шел. Едва отдохнув, снова вставал, отправлялся в путь, звонко похрустывая снегом.

К концу декабря обильные снегопады засугробили лес, опушки, поляны. Ходить стало трудно — Большой Уг, передвигаясь по лесу, почти касался животом снега. Даже на звериных своих тропах он глубоко увязал. Такая ходьба очень утомляла, трудно стало добывать пищу, да и опасность — суровая и неотвратимая — таилась в этих глубоких и вязких снегах. Хотя волки были ему сейчас не очень страшны — они утопали в снегу еще глубже, чем он, однако от охотников, уверенно скользивших по сугробам на лыжах, Уг не смог бы уйти…

И еще особое звериное предчувствие подсказывало ему, что сугробы будут выше, глубже, что снег совсем заметет лесные дороги и тропы. Значит, надо освободиться от этого вязкого снежного плена, надо уходить в другие, менее заснеженные места, где можно при необходимости быстро бежать, где легче кормиться. Такие переходы люди называют сезонными миграциями лосей.

Большой Уг хорошо знал те леса, где бывало мало снега, — в прошлые снежные зимы он уже не раз откочевывал туда, влекомый безошибочным и древним великим знанием, упрятанным в самых тайных глубинах его звериного существа.

Накануне мимо Большого Уга прошла семья лосей. Впереди, пробивая дорогу в снегу, шагал бык, за ним — лосиха. Завершали шествие два молодых бычка. Лоси видели Уга, но не остановились. Наверное, они очень торопились вырваться из власти снегов.

Обычно лоси уходили перед самыми снегопадами, когда идти было еще легко. На этот раз ранние метели опередили зверей, и они выходили из этой снежной глубокой сыпучести, упорно и трудно протаптывая дорогу. Густой пар клубами окутывал утомленных путешественников, но они, пренебрегая отдыхом, продолжали свой нелегкий путь. Только белая с синими тенями глубокая борозда в снегу оставалась там, где только что была семья лосей.

Уга тянуло за ними вслед, но он почему-то не пошел ни сразу, ни позже в тот день, как будто что-то удержало его.

Только на рассвете следующего дня Большой Уг направился к месту своего нового, временного кочевья. Дорогу он выбрал не трудную — уже протоптанную сородичами — и до самого полудня ровно шел, слегка скользя копытами по чуть подмерзшему следу лосиной семьи. Уг мерно и глубоко дышал, шаг его был тверд и бодр, холодное солнце северной зимы чуть пригревало спину, и ему было приятно и спокойно.

Но вот тропа, по которой он шел, плавно повернула, и лось заметил, что слабый ветерок, все время дувший сбоку, теперь стал попутным. Большой Уг остановился. Осторожный и опытный бык никогда не ходил по ветру, это было опасно.

Он стоял на опушке, снег ярко сиял, слепил глаза, но все вокруг просматривалось отчетливо. Перед ним лежала широкая лощина, и непонятно было, почему вдруг вчерашние лоси свернули сюда и пошли по опасному пути, — ведь все засады хищники устраивают с подветренной стороны, чтобы ветер дул от жертвы к нападающему.

Большой Уг с опаской двинулся дальше по свернувшей в лощину тропе. Подняв морду, он внимательно нюхал воздух, надеясь, несмотря на легкий попутный ветерок, все же уловить хоть слабые запахи того, что впереди. Он чутко слушал тишину, насторожив широкие большие уши и медленно и бесшумно переступая сильными своими ногами. Какая-то неведомая сила тянула его туда, куда идти было нельзя.

Замер он, когда уловил грозный волчий дух. Если бы не попутный ветер, он никогда не подошел бы так близко к этому месту — месту страшному, но теперь уже не опасному для него…

В полутора десятках шагов от лося снег был утоптан, сугробы разворочены. Здесь была борьба. Ожесточенная. Не на жизнь, а на смерть… На этом месте лоси отбивались от волков. И снег, и утоптанная площадка пропитались не только удушливым волчьим духом, но и пугающим запахом крови…

Лосям удалось отбиться от врагов. Они ушли, но не все… Один из молодых бычков остался здесь. Он оказался менее проворным, менее сильным и сообразительным, чем его сородичи. И он остался как выкуп за жизнь семьи, как дань дикому беспощадному лесу. Теперь только обломки обглоданных костей, обрывки шкуры оставались от молодого лося. И кровь на снегу алела ярко и тревожно, напоминая лесу о недавнем волчьем злодействе…

Большой Уг попятился, длинная жесткая шерсть на его высоком загривке вздыбилась, он рванулся назад, в сторону от этой роковой тропы, побежал, по грудь утопая в сугробах… Но тотчас остановился, мгновение постоял, затем осторожно двинулся строго навстречу слабому полуденному лесному ветру, чтобы наверняка знать, что ждет его впереди, чтобы вовремя учуять врагов. Останавливаясь, отдыхая и прислушиваясь и снова разваливая сильными ногами пушистую снежную толщу, бык шел до самой темноты. Опасности не было. Скорее всего, волки, сытые, отяжелевшие и довольные, отдыхали… Можно было устраиваться на ночлег и Угу.

Только на третий день хода, к полудню, снега стало заметно меньше, обозначились звериные тропы, а еще через некоторое время Уг вышел на опушку, где ноги утопали в снегу лишь до колена…

Здесь можно было жить.

13. Петля

Через несколько дней Большой Уг уже освоился на новом кочевье. Отыскал удобные места кормления, водопоя. Но все равно подолгу с любопытством бродил неторопливым, спокойным шагом, словно в раздумье глядя на деревья, кусты, на узкую петлявшую лосиную тропу.

В последнее время Уг заметно изменился. Может быть, из-за трудностей, бед, волнений… Может, просто от возраста. Он еще более заматерел, шерсть его потемнела, стала почти черной, особенно на спине и боках. А на загривке самые кончики длинных волос побелели, яркая седина тронула быка — словно иней, светящийся и прозрачный иней севера, пометил самого величественного, сильного, мудрого среди большого и вольного лосиного племени. Седина пробилась и на подбородке, и на серьге-бороде едва заметными снежинками-серебринками, и могло показаться, что снег, к которому столько раз прижимался Большой Уг, остался на его шерсти навсегда.

В это тихое пасмурное утро бык кормился спокойно и с удовольствием. Его окружали привычные мирные лесные запахи, ничто не предвещало беды.

Уг пожевал молодые побеги ивы и осины, постоял, словно в раздумье, и вдруг увидел неподалеку большую поваленную осину. Он подошел ближе. В это время, в середине зимы, покрытые коркой оледенелого снега стволы деревьев не пахнут так сильно. А от поваленной осины расходился сладкий пьянящий дух свежей коры. Это было приятно. Лось наклонился и стал не спеша, ловко поддевая кору зубами, сжевывать ее. Ощутил на влажной коре привкус соли, придававший еде особый вкус. По мере обгладывания коры он двигался вдоль ствола, медленно переступая ногами.

Лось увлекся едой, и для него оказалось неожиданным внезапное прикосновение… Сбоку что-то упругое коснулось его шеи, но это не было веткой дерева или куста. Он это сразу понял. По едва заметному шороху касания, по его твердости и холодности. Испуг — внезапный, сильный, пронзительный — словно невидимыми иглами вонзился в его мозг и сердце. Бык стремительно рванулся вперед… И тогда это нечто упругое мгновенно обняло его, охватив уже всю шею. Петля из толстого стального троса захлестнула горло Большого Уга, и он почувствовал жгучую непроходящую боль.

Бык напрягся что было сил, стараясь избавиться от петли. Сначала ему казалось, что эта хваткая петля достаточно тонка и он сможет ее разорвать. Мышцы его вздулись буграми, копыта уперлись в землю, продавив снег, и он немного сдвинулся с места. Послужившая приманкой срубленная сосна, к которой был прикреплен трос, тяжело поползла за Угом. Длинный и толстый ствол, глубоко бороздя сугробы, словно гигантский дьявольский плуг, волочился за быком. Трос врезался в кожу, окровавился, все сильнее сдавливая шею зверя, но он двигался, пытаясь разорвать страшную петлю.

Пройдя еще немного, обессиленный лось упал. Он уткнулся раскрытым ртом в снег, сглотнул холодную легкую мокрую массу и, тяжело дыша, отдыхал…

Было светло. За серыми низкими тучами угадывалось солнце. Голоса птиц заполняли лес. Снег мягко сиял, над чистыми лесными сугробами раскачивались на ветру молодые деревца — осины, березы, готовые вот-вот стряхнуть снежные тяжелые шапки, не дожидаясь весны. Но не решались, словно боялись нарушить законы времени года, законы природы.

Лес жил своей дневной шумной и радостной жизнью.

Но от этой знакомой жизни своего родного леса Большой Уг был отделен жесткой прочной петлей.

Когда он лежал, отдыхая от неравного поединка со стальным тросом, петля не душила его, хотя там, где она врезалась в тело, острая боль не проходила. Но лось был еще силен и здоров, он не хотел сдаваться, он еще надеялся разорвать эту злую петлю.

Немного отдохнув, набравшись сил, бык встал, натянул трос и вновь попробовал разорвать стальную удавку. Осина снова поползла за ним, бороздя снеговой покров, и боль в израненной шее стала невыносимой. Через несколько шагов зверь снова упал…

Прошли сутки. Большой Уг лежал на снегу и тяжело дышал. Он уже ослабел и не боролся с петлей, не мог больше переносить нестерпимой боли от врезавшегося в тело троса.

Снег около него был забрызган кровью, у самого тела сугроб подтаивал, но стоило лосю чуть передвинуться, как края сугроба снова подмерзали, покрываясь блестящей коркой розоватого, пропитанного звериной кровью льда.

В полдень Большой Уг услышал знакомый скрип лыж. К месту, где он лежал, приближались люди. Он не ждал теперь ничего хорошего от людей. Лось чувствовал, понимал, что петля была поставлена человеком, хотя стальной трос источал сильный запах осиновой коры (он был натерт корой — иначе лось не подошел бы к этому дереву, учуяв запах людей).

Большой Уг насторожился, напрягся, но продолжал лежать. У него еще были силы, чтобы встать, чтобы ударить врага передними мощными копытами, сокрушить, не подпустить…

Когда люди подошли ближе и Уг увидел их, когда запах людей, плотный, близкий, вошел в его ноздри, неожиданно теплая, радостная волна надежды проникла в измученное сердце зверя. Он узнал человека, идущего впереди. Это был добрый человек, его друг, бородатый зоолог.

— Так и есть! Так я и думал, что этот тип где-то здесь петли ставит. И откуда у человека столько свирепости, жестокости?.. Теперь, пожалуй, не отвертится. Хорошо, что пошли по следу быка. Да и успели мы вовремя.

— Пожалуй, лось жив, да, в общем, и цел.

— А вот и еще сюрприз: бык-то этот — мой старый знакомый, даже приятель, можно сказать. Я и рога его помню, и шрамик на морде есть небольшой… Ты постой здесь, не подходи, я сам все сделаю, а то как бы не испугался он…

— Ты сам-то поосторожней с ним.