Рисса

— Знаю.

Люди говорили на своем человеческом языке, а Большой Уг смотрел на бородача, который подходил к нему, и уже чувствовал, знал: спасение к нему пришло!

Когда человек перекусил ненавистный трос кусачками, продезинфицировал и смазал раны мазью из трав и барсучьего жира, лось еще полежал немного, затем встал, прошел несколько шагов, ощущая свободу, освобождение от смертельного плена, наклонился, глотнул чистого снега, потом вернулся и взял оставленный на пне кусок хлеба, уже не впервые подаренный ему добрым человеком.

В стороне, неподалеку, за кустами, стояли двое людей и провожали взглядами спасенного ими лесного гиганта, с достоинством поднимавшегося по лесистому склону холма. Негромкий, но четкий хруст снега под его копытами еще долго был слышен в чуткой безветренной лесной тишине.

Когда лось ушел, люди вернулись к сваленной осине. Осмотрели и дерево, и трос, и петлю.

— Да, это он. Встречал я когда-то поставленные им ловушки. Не человек, а бандит какой-то. Причем не всегда и за убитым зверем приходит. Губит животных просто так, из злобы или для развлечения…

— А лось твой молодец! Крепкий и умный. Сразу встал и ушел. После такой-то петли! Но — силища какая! Посмотри: стальной плетеный трос местами даже стал тоньше, вытянулся. Вот это да… И умный зверь. Хлеб взял. И тебя как своего принял.

— А я и есть свой…

Большой Уг шел быстро и уверенно, словно освобождение одарило его новыми силами. Он снова утверждался в своих правах среди вольного лесного простора. Ему хотелось отлежаться, но он торопился подальше уйти от цепкой и жгучей петли, от окровавленного снега…

Вдруг он почувствовал знакомое, едва слышное потрескивание в основании своих ветвистых рогов.

Еще несколько дней назад круглая розетка — основание левого рога опоясалась четкой трещиной. Затем надтреснул и правый рог.

Легкое потрескивание подсказало лосю, что сейчас настало время сбрасывать рога.

Взойдя на бугор, он остановился, словно прислушиваясь, встал на слабом ветерке, оглядел сверху хвойный перелесок, оставшийся внизу и, будто приняв решение, низко наклонился и сильно встряхнул головой. Левый рог, отвалившись, мягко погрузился в снег. Уг пошел дальше. Голову неприятно тянуло вправо, он снова встряхнул ею, пытаясь сбросить оставшуюся часть рогов, но она все еще держалась. Тогда бык подошел к сосне, осторожно ковырнул рогом толстый ствол дерева. И сразу почувствовал облегчение… Он словно сбросил не только рога, но и всю тяжесть испытаний, всю боль и горечь, накопившиеся в его чуткой молчаливой звериной душе.

Большой Уг шагал по утоптанной лосиной тропе. Крупный, коренастый, почти черный… Длинная шерсть на загривке поблескивала, а горб на спине, невысокий и крутой, словно подчеркивал крепкую основу большого тела, мощь быка, такого независимого и уверенного в себе.

Поземка скользила по сугробам, присыпая снежными крупинками сброшенные лосиные рога, и кому-то постороннему могло показаться, что в бездонных лесных сугробах утонул лось, его замело, и только рога еще видны из-под снега.

Бес

Повесть о барсуке

1. Подземное жилище

Он затаился в глубине своего подземного городка, в центральной гнездовой пещере. Рядом, замерев, лежала барсучиха, и здесь же, около родителей, четверо барсучат. До ближайшего выхода отсюда было примерно пятьдесят барсучьих шагов по узкому и длинному изогнутому туннелю. Над головой зверей вздрагивала от людских ног трехметровая толща сухой песчаной почвы, переплетенной сосновыми корнями. Своим обостренным долгой подземной жизнью слухом Бес четко различал эти шаги, они пугали его, сердце колотилось торопливо и гулко, шерсть стояла дыбом, хотя старый барсук трусливым не был.

Он услышал людей сразу, как только они подошли. Их было двое. Они топтались взад-вперед над жилищем старого Беса, громко разговаривали, вселяя леденящий, удушливый страх в звериные сердца семейства молчаливых барсуков. Не только Бес и барсучиха, даже маленькие барсучата остро чувствовали опасность. Приход людей не сулил ничего хорошего. Старый барсук напряженно вслушивался, глубоко втягивал воздух и старался и боялся учуять этот самый страшный запах человека. Бесу уже довелось прежде испытать на себе коварство людей, и теперь, вслушиваясь в тяжелые шаги над головой, он ожидал самого худшего.

Их было действительно двое. Оба рослые, молодые. У каждого — ружье за спиной.

— Ну, что тянешь? Поджигай!

— Погоди! Надо лапника для дыму подложить. И проверить еще надо, все ли ходы заткнули. Может, где осталась отдушина.

— Ладно. Только не тяни ты бодягу!

— А чего торопиться? Зверюги теперь никуда не денутся. Там они, в норе. Сегодня жареную барсучатину лопать будем.

Он наклонился, чиркнул спичкой и поджег хворост. Сухие ветви вспыхнули, пламя охватило и свежие, зеленые хвойные лапы, они зачадили, отравляя густым вонючим дымом хвойный дух сосняка, обволакивая склон, деревья, заползая в нору.

Старый Бес давно жил в этой норе. Много зимних спячек провел он здесь. Еще когда был молодым, он выбрал тут место своего обитания и начал рыть и благоустраивать жилье. Каждое лето оно расширялось и углублялось. Ходы, норы, длинные глубокие туннели поворачивали, пересекались, разветвлялись, образуя сложный обширный подземный город под невысоким бугром, поросшим старыми соснами и елями. Песчаный грунт сохранял сухость в жилище, талые и дождевые воды быстро уходили в глубь земли, и барсуки не страдали от сырости. Всего было восемь выходов, большинство на солнечный склон холма.

Барсук-отец любил изредка в летний день выйти наружу, чтобы погреться на солнце, однако ложился прямо у входа в свое подземное обиталище и никогда днем от норы не отходил. Он не только опасался врагов. Даже свет дня, излишне яркий для него, ослепительный, тревожил барсука, привыкшего к темноте подземелья, к тишине и теням сумерек и ночи.

Егерь, который нередко посещал угодья, где жил Бес, помнил этого старого зверя, осторожного, крупного и своенравного. Человек знал, что барсук этот днем иногда греется на солнышке, в отличие от многих своих собратьев, которые покидают жилище только с наступлением сумерек.

Когда однажды утром егерь застал барсука врасплох на поверхности, зверь, прежде чем скрыться, дважды недовольно фыркнул на человека и проворно исчез в норе. Егерь ощутил стариковское раздражение зверя. Егерь был человеком добрым к животным, к природе, как и многие живущие в лесу люди, и испытал в этот момент некую неловкость, словно пришел ненароком в чужой дом и обидел хозяев. Именно этот егерь и назвал старого барсука Бесом. За раздражительность и нелюдимость, за то, что он старый и смелый. Да и вообще, подземный и ночной образ жизни этого мало изученного и потому во многом загадочного животного, пожалуй, соответствует тем впечатлениям, которые у нас возникают при слове «Бес».

Барсуки уже чувствовали грозный запах дыма. Удушье еще не наступило, горькая мутная густота еще не заполнила длинные ходы подземного городка, но запах этот, тревожный, пугающий, был рядом. Старый Бес покинул гнездовую пещеру и двинулся в глубь холма, туда, в дальние отнорки-тупики, — таких у него было несколько. Ему казалось, что там безопасней… Семейство устремилось за ним.

А двое людей наверху, над барсучьим городком, сидели под сосной и закусывали.

— Может, встанем с ружьями, а?

— Не-е-е, пока дым всю нору не заполнит, они не выйдут. Так что у нас есть минут десять — пятнадцать. Успеем еще тяпнуть за их здоровье.

— Ладно, тебе видней. Небось сотню барсуков перевел, не меньше.

— Сотню не сотню, а уж было дело.

Над утренним рассветным лесом стояла сонная тишина ранней осени. В ожидании теплого солнечного дня примолкли сосны и ели. Березы, едва окрасив листву в бледно- и ярко-желтые цветы, еще густые и шумные, сейчас тоже стояли не шевелясь, словно не очнулись еще от сонного оцепенения ночи.

Но вот, нарушая прозрачную чистоту и светлость лесного воздуха, в сосновых ветках зазмеились волокнистые мутно-серые щупальца дыма, полезли по стволам вверх, обволакивая ветви, просачиваясь сквозь иглы, пропитывая гарью кроны, выбирались над вершинами и тянулись тремя-четырьмя узкими едкими струйками, позолоченными в чистом небе яркими лучами восхода.

Старый Бес жил очень интересной, полной впечатлений жизнью. Нам, людям, невозможно даже вообразить тот бескрайний мир сотен и сотен запахов, влекущих и пугающих, сладких, горьких, терпких, острых, волнующих, будоражащих душу вольного зверя.

Выбираясь наружу в ночной лес для кормежки и ночного своего странствия, он сразу окунался не только в океан запахов, но, прикасаясь густой и чувствительной шерстью к темноте леса, он словно притрагивался к ночным звукам — шуршанию, шелесту, хрусту, писку, к скрипу дерева и мягким шагам хищника, к трепетанию крыльев мелкой ночной птицы, летучей мыши и внезапному зловещему крику совы неясыти… А когда забирался под землю, звуки и запахи не исчезали, они только становились совсем другими. Звуки под землей были гулкими и протяжными, и Бес слышал их не только ушами, но и пятками, и кончиками пальцев, и хвостом, и всем телом.

Долгая подземная жизнь и природная чуткость позволяли ему улавливать малейшие шумы под землей. Если даже небольшой зверек проходил в стороне от норы, но недалеко, в самом низу склона бугра, то старый барсук отчетливо слышал эти шаги.

Запахи в норе тоже были совсем другими. Глубинный дух земли нес в себе и смоляное дыхание сосновых корней, и сложные запахи травяных корневищ и корешков, сильные, острые, смешанные с запахом вкусных личинок майского жука, бронзовика или жука-оленя. А там, в самой глубине норы, эти запахи ослабевали, все поглощал песок, дышащий легкой подземной влагой. И только аромат корневой смолы не слабел, а, наоборот, в глубине усиливался.

Все это жило рядом, наполняло существо старого барсука звуками и запахами, пульсировало в нем вместе с его кровью, билось с его сердцем. Это была его жизнь: и звуки, и ароматы, и страх, и радость, и его нора с барсучатами и матерью-барсучихой…

Но сейчас уже ничего не было, кроме едкого духа горелых ветвей, дыма, который все заползал и заползал в нору. Дышать еще было легко, дым еще не был удушливым, он пока только наполнял нору горечью и страхом. Удушье бывалый, опытный Бес чувствовал и с особой остротой ощущал свое бессилье перед опасностью, перед надвигающейся гибелью.

Судьба зверей, как и человеческая, тоже, конечно, во многом зависит от случайностей. В то же самое время, на рассвете сентябрьского дня, у костра сидели два человека. Примерно в полутора километрах от барсучьего городка, где уже разыгрывалась трагедия, на краю лесной полянки пылал совсем мирный костер. Пламя облизывало котелок желтыми длинными быстрыми языками, сухие дрова потрескивали, выстреливая искрами. Вода закипала.

Люди, выбравшись из спальных мешков, собирались завтракать. Вчера целый день они обходили егерский участок, учитывая следы, записывая новые норы, другие сведения о животных. Вместе с егерем был наш давний знакомый зоолог. Теперь уже пора представить его читателю. Звали его Иван Петрович Макаров. За прошедшие четыре года его борода сильно поседела, но сам он за это время еще больше окреп, много ходил по лесу, ночевал в чащобе, и лес словно делился с ним своей силой. Макаров мог пройти несколько десятков километров, не чувствуя усталости.

С того самого момента, когда молодой волк Чернец ушел от него, разбив окно, будто что-то переменилось в Макарове. Он, и без того всегда очень внимательный к природе, стал еще более чутким к любым тонкостям поведения животных, к любому проявлению их отношения к человеку — враждебного или дружелюбного. Ему вдруг стало иногда казаться, что самое главное в своей жизни, в своей работе ему не удалось понять до конца, что это главное умчалось в лес вместе с удивительным волчонком. С тех пор он ни разу не встречал Чернеца, хотя не однажды видел след очень крупного, но еще молодого волка-самца и думал, что это, возможно, и есть его Чернец. Случалось, след проходил у самой лесной базы…

Умывшись в ручье, Макаров присел напротив егеря на сваленный сухой ствол березы, всматриваясь в трепетное яркое пламя костра. Напарник достал из рюкзака кружки, встал, чтобы заварить чай, и вдруг замер, глядя куда-то поверх деревьев.

— Дым, Петрович!..

— Где?

— Да вон, километрах в полутора отсюда или поменьше.

— Костер, что ли… — Макаров встал, всматриваясь.

— Да нет… Дым-то густой. Кто-то специально лапник жжет. Для дыма…

— Да… Вижу.

— Знаешь, Петрович, там же как раз барсучьи городки в сосняке…

Обоим было уже все ясно. За несколько секунд они погасили огонь, вылив на угли кипяток. Костер еще выбрасывал мутные струи пара, а люди, накинув на плечи рюкзаки и ружья, уже бежали, прыгая через канавы и валежник.

2. Удушье

Для старого Беса все это лето было каким-то особенно тревожным. Еще с июня вблизи городка стали появляться волки. Барсук-отец сразу приметил крупный след и сильный запах волчьего вожака. Что-то привлекало здесь этого волка. Он как будто приходил охотиться именно на старого Беса. Появлялся внезапно и стремительно. И барсук даже выводить семью на кормежку стал не в сумерки, как обычно, а позднее, когда волчья охота в полном разгаре, когда она увлекает вожака и стаю, и вряд ли этот волк будет так долго караулить семью скромных и тихих подземных жителей — барсуков.

Осторожному и вдумчивому Бесу смертельно надоел этот волчий вожак. Опытный барсук очень давно уже научился обманывать волков и сохранять в безопасности семью, малышей. И он выводил их из норы, несмотря на рыскающих в округе серых. Он хорошо знал привычки этих хищников, манеру и способы их охоты, однако был особенно осторожен, выводя семью на волю. И если чувствовал, что волки где-то в его угодьях, не отходил далеко от норы и не отпускал семью.

Однажды, совсем недавно, Бес даже видел этого волка, когда уходил от него в нору, пятясь задом. Он был крупным, морда его была почти черной, это заметил даже старый барсук. Стаю его Бес не видел, но понимал, что это вожак, потому что волк был не только большим, но и хитрым. Он умел так незаметно и внезапно появляться, что в этот раз Бес едва не потерял свою семью, своих дорогих барсучат. Ночь тогда была теплой и тихой. Бес и мать-барсучиха выгуливали своих четверых детенышей.

Два барсучонка занимались делом. Отец показывал им, как надо раскапывать мышиные норы, и тут же помогал отрыть в земле личинку или уснувшего на ночь жука. Старик оставался доволен занятием детенышей.

А два других малыша возились друг с другом, играя, катались по земле, шуршали желтеющей травой и опавшими листьями. И хотя эти двое создавали шум, который тревожил Беса, потому что всякий шум опасен, отец не прекращал их игру. Когда все четверо малышей были заняты, пусть даже только двое — делом, а двое — игрой, успокоение все-таки заполняло душу старого барсука.

Детеныши совали свои острые носы в почву, часто скребли лапами, суетились. Земля была теплой и мягкой.

Ночи уже дышали холодом, по утрам иней иногда серебрился на траве, но заморозки еще не успели схватить даже верхние слои.

Стояла сумрачная тишь. Только чуть шуршали палые листья под слабым ветром или потревоженные барсучатами, да нет-нет и раздавался шелест перебежек ночной полевки.

Бес следил за обучением детенышей, помогал им и одновременно наблюдал за игрой двух других. Да и мать-барсучиха, быстрая и заботливая, не столько рылась в земле, сколько вслушивалась, внюхивалась в густеющий после сумерек ночной мрак. Она находилась чуть в стороне от семьи, на страже, как это делают все матери…

Барсучиха была намного моложе Беса. Пять зимних спячек, которые она пережила, сделали ее формы округлыми. Ость на загривке, да и на всей спине, стала жесткой, но каждый волос на конце был тонким и чувствительным, и барсучиха даже спиной ощущала малейшее движение воздуха, пожалуй, не хуже, чем сам старый барсук.

В ту ночь она первой заметила опасность. Внезапно громко закричала сова. И в ее гулком крике барсучиха почувствовала какое-то для себя беспокойство. Словно кто-то потревожил сову, помешал ее охоте.

Барсучиха опрометью кинулась к семье, увлекая всех в убежище, к норе, к спасению. Она стояла дальше от норы, чем Бес и малыши. Все это произошло очень быстро и вовремя. Если бы мать не была в стороне, то обязательно случилась бы беда.

Едва последний барсучонок юркнул в нору за матерью, как старый Бес увидел своего врага. Это был он, черномордый огромный волк. Он несся бесшумно прямо к норе, к Бесу.

Барсук скользнул в нору задом, чтобы волк не сумел схватить его за спину, когда он вползал во входной туннель своей норы. Шерсть у Беса стояла дыбом от страха и злости. Он оскалил пасть и отчаянно огрызнулся, когда черномордый сунул голову в нору следом за ним.

После того случая Бес стал особенно осторожен. Отрыл еще два запасных выхода из своего городка. Хотя и так выходных отверстий было уже немало. Новые ходы он вывел совсем на другую сторону бугра, под которым пролегало его жилище. Большой жизненный опыт, случаи и случайности — все откладывалось в его памяти, все он использовал для безопасности семьи. Он хорошо научился сторожиться и уходить от волков. Но так и не смог найти надежной защиты против человека…

Дышать было тяжко. И барсук-отец, и мать, и детеныши — все надрывно кашляли, жадно хватая воздух широко раскрытыми ртами. Но воздух в норе был удушлив и горек. Надо было выходить наружу, но повести семью на верную смерть барсук тоже не мог. Удушье горькой черной петлей сдавливало горло, раздирало грудь, этот ядовитый смертельный дым заполнил все: весь лес, всю жизнь… Сквозь мутную пелену затуманенного сознания старый Бес услышал, как наверху снова зазвучал тяжкий человеческий топот, потом опять стихло, и снова топот, сильный и быстрый, загудел в норе.

Внезапно барсук-отец почувствовал облегчение. Дым вдруг поредел, стал не таким густым и удушающим. Бес услышал, как малыши, уже почти задохнувшиеся и умолкшие, снова сильно закашляли, вдохнув хоть немного проникшего в нору воздуха…

Когда Макаров и егерь прибежали к норе, людей уже не было. Браконьеры очень внимательно слушали утреннюю тишину леса. Они знали, что дым виден далеко, и опасались. А заслышав топот бегущих по лесу людей, тотчас вскочили, схватили ружья и, стараясь не шуметь, проскользнули в густой сосновый молодняк.

И егерь, и Макаров быстро бросились раскидывать горящие еловые лапы, освободили норы. Пришлось внимательно осмотреть весь холм, чтобы найти и открыть все забитые палой листвой, землей и даже тряпками отдушины и ходы.

— Только бы не погибли, — медленно сказал егерь.

— Если еще живы или только сейчас задохнулись, то оживут. Ты же знаешь, что барсуки строят дом с вентиляцией. Быстро всю гарь вытянет.

— Дай-то бог…

Они сидели и отдыхали. Все-таки вместо завтрака такая пробежка… Солнце уже взошло, озарив вершины желтым сиянием. Кроны сосен словно плыли в теплых волнах солнечного света.

Макаров встал.

— Где-то на песке все-таки должны быть следы.

— А вот, Петрович! Иди сюда.

Снизу, у подножия холма, на горке песка, что был выгребен когда-то из норы барсуками, четко отпечатался след сапога.

— Примерно сорок третий, — отметил Макаров, — да и подошва заметная — в косой рубчик. Не он ли тогда петлю на лося поставил?.. Есть у меня один лось знакомый, — улыбнулся Иван Петрович, — в тот раз спасли мы зверя. Правда, след-то там неприметный был, валенки. Но размер ноги тоже сорок третий. Да ведь бандитов таких в нашей округе не так уж и много. Вот и думаю, что он…

3. Ключ под серым валуном