Рисса

Казалось, у каждого уступа скалы, у каждого ствола дерева вибрирует и множится быстрое летучее эхо его голоса. Оно прокатилось волнами и угасло, затонуло в чащобах… Снова воцарилась настороженная тишина.

Бык повернулся, прошел по вершине холма к отлогому склону, спустился по тропе в низину и тут уловил волнующий знакомый запах другого быка.

Скорым шагом, свирепо раздувая ноздри, уже хорошо чувствуя противника, Большой Уг пошел навстречу. Уверенно, без лишней торопливости, ступал он на мшистую почву молодого сосняка, зная, что силы понадобятся ему в борьбе.

Этого, видимо, не учитывал соперник. Ломая кусты, с шумом и треском несся он с холма на запах Большого Уга, на его трубный зов… Это был молодой, но уже самоуверенный, крупный бык. Рога его имели меньше отростков, чем у Уга, хотя были достаточно массивными и высокими. Он выскочил из зарослей и остановился. Оба быка, пригнув головы, несколько мгновений рассматривали друг друга. Молодой первым стремительно рванулся к Угу, тяжелые ветви их рогов сомкнулись с глухим и жестким стуком. Быки напряглись, под копытами младшего соперника заскользил мох, и тогда он отпрянул назад в поисках более надежного места. И снова быки всматривались друг в друга красными от свирепости глазами. Молодой встал выше Уга по склону. Вначале его обеспокоил внушительный вид противника, массивная грудь, высокий рост, рога, очень широкие и ветвистые. Но теперь, когда он стоял выше Уга и смотрел сверху, ощущение превосходства другого быка исчезло. Самоуверенный молодой лось недооценил своего могучего и опытного соперника.

Большой Уг, напротив, проявил обычную осторожность. Ему, опытному бойцу, снизу было бы удобнее напасть, легче поддеть рогами стоявшего выше противника. Но он решил использовать его горячность и неопытность.

Молодой бык сильно и нервно рыл передней ногой землю. Большой Уг выжидал и, еле сдерживаясь, тоже бил землю копытом, резко швыряя назад влажные черные комья, расцвеченные зеленью мха.

Решив, что Уг трусит, противник важно и надменно взревел, броском рванулся на него… И тут Большой Уг чуть отступил в сторону. Соперник, не встретив сопротивления, потерял равновесие. И в этот момент Уг молниеносно ударил его в бок рогами. Беспомощно скользнув ногами по влажному мху, молодой боец отлетел в сторону, перевернулся через спину, вскочил, приседая на задние ноги, отбежал и встал на почтительном расстоянии, униженный и удивленный…

Большой Уг, свежий, почти не потративший сил на этот бой, гордо и уверенно стоял, небрежно повернув голову в сторону от побежденного соперника, словно не замечая его, не удостаивая своим вниманием. Он знал, что тот больше не осмелится противостоять ему и впредь не только не нападет, но и всегда уступит дорогу.

Уг не питал злобы к молодому быку, не считал его врагом. Они дрались только за право быть с лосихой, и дрались только рогами, не пуская в ход самого страшного своего оружия — передних ног…

Поднявшись по склону, почти забыв про побежденного противника, Уг вышел к опушке. Он был все еще возбужден, ноздри его нервно раздувались. Бык слышал гулкие удары своего сердца, чувствовал напряжение в ногах. Каждый миг он готов был броситься туда, откуда потянет на него знакомым долгожданным запахом подруги.

Неожиданный звучный, чуть хрипловатый рев снова вырвался из его горла. В этом звуке — коротком и сильном — угадывалась и сила Большого Уга, и его тоска, одиночество, и вечная вольная его неприкаянность. Но в нем была и надежда на долгожданную встречу.

Лось шел по полуденному лесу, тревожа трепетную осеннюю тишину своим густым раскатистым басом, резким треском сучьев, ломающихся под тяжелыми копытами. Его длинная четкая тень быстро скользила по опушкам, освещенным алым холодным солнцем и сплошь устланным разноцветными опавшими листьями.

Через два дня на рассвете он встретил подругу. Она обычно жила в трех-четырех дневных переходах отсюда. Но осенью приходила к своему избраннику — Большому Угу. Лосиха была намного ниже его, грациознее, шерсть ее, короткая и блестящая, переливалась на солнце. Такая красивая, она не могла не нравиться Угу. Вышагивая бок о бок с лосихой, он все время косился на нее, радуясь, что она рядом. Ее запах, запах родного лосиного рода, радовал и волновал быка. И он, и лосиха были продолжателями этого древнего рода.

9. Гадючья топь

В октябре подул холодный, пронизывающий ветер. Он гудел в вершинах сосен и елей, хватал ветви берез, заламывая их и срывая еще живые, яркие листья. Деревья, задетые его знобящими крыльями, трепетали. Осинник, любимый Угом, все лето шумевший на склоне холма у озера, совсем оголился. Земля, будто в предчувствии скорых холодов, укуталась в пестрое лиственное одеяние.

Улетели птицы, и лес, словно покинутый дом, помертвел, затаился в тихой своей печали.

Посыпались первые крупинки снега. Мелкие и быстрые, они исчезали, терялись в желтевшей траве, в зеленых вересках и мхах.

Большой Уг бродил, сопровождаемый подругой, по притихшим опушкам, по берегам знакомых озер, выискивая остатки зеленой травы. Травы, высыхая, теряли свежесть, но еще слабо дышали запахами лета, уже смешанными с запахами прелой листвы, осенней сырости, набухших дождями мхов.

Иногда, насытившись, бык бегал, играя с подругой, — то лосиха его догоняла, то он находил ее, прятавшуюся за деревьями, легонько толкал рогами в бок около лопатки, фыркал, привставая на дыбы, и словно смеялся, оттопыривая нижнюю толстую губу, чуть поматывая головой из стороны в сторону.

Однажды в полдень Уг вместе с лосихой переходил знакомое болото — Гадючью топь. Здесь в теплое время года у камней и на самих камнях по краям болота грелись на солнце змеи. Черные крупные болотные гадюки с шуршанием и раздраженным шипением шарахались, давая дорогу быку.

Уг змей не боялся, он и внимания на них не обращал, просто знал об их существовании.

Зато люди опасались змей и редко появлялись у Гадючьей топи. Поэтому она казалась лосям более спокойной и безопасной, чем соседние болота. Совсем недавно Большой Уг со своей лосихой пересекал Гадючью топь, благополучно миновав нечастые трясины.

Сейчас подруга шла первой — она была намного легче Уга, двигалась быстро, аккуратно прощупывая почву впереди. Большой Уг — спокойный, солидный, тяжелый — осторожно продвигался за ней, отставая на десяток шагов. Он шел точно по следу лосихи, но все-таки передней ногой прощупывал перед собой почву. Он видел: подруга уже вышла на берег, отряхнулась, будто сбрасывала тягучие, обволакивающие запахи болота. Она встала на пригорке, поджидая своего покровителя, уже подходившего к берегу.

И вдруг толстые жилы травяных корневищ, внезапно предательски хрустнув, лопнули под задней ногой лося… Он попробовал устоять на трех ногах, удерживая равновесие, — несколько мгновений балансировал, пружиня полусогнутыми ногами. Страх, ледяной, колючий, вязкий, охватил быка… В следующее мгновение от возросшей тяжести непрочная в этом месте опора прорвалась и под другими копытами лося, и трясина, громко и жадно чавкнув, обняла быка, уже глотнув его ноги и прижавшись своей ядовито-зеленой травой к широкому животу зверя.

Сгоряча он пытался оттолкнуться ногами, хотя отталкиваться было не от чего — под копытами ощущалась холодная жидкая пустота. Тотчас поняв, что движения втягивают его в трясину, он испуганно замер, затаился в страхе перед ее смрадным гибельным дыханием.

Он лежал, животом и грудью опираясь на густую сеть корневищ болотных растений. Жидкая едкая масса уже захлестнула болотный покров под быком, но сплетения корней пока еще поддерживали зверя, спасая от жадной, тягучей силы топкого болота. Он чувствовал эту силу — словно тупые ледяные зубы схватили его ноги у самых копыт и медленно, упорно тянули вниз.

Приподнять голову он не мог — она тоже служила ему опорой, он только чуть склонил ее набок и застонал…

Отчаяние, боль, страх, надежда на помощь — все было в этом протяжном, вибрирующем грудном реве быка. Приглушенный болотом, он был все-таки звучным, пронзительным, и кто-то должен был услышать его…

Лосиха металась по берегу. Два раза она ответила Большому Угу тонким жалобным криком, каждый раз обрывая его захлебывающимся, всхлипывающим звуком.

В притихшем полуденном лесу, освещенном скудным осенним солнцем, от склона к склону шарахалось эхо, сочувственно охая, и глохло в чащобе.

Не шевелясь, с трудом превозмогая ледяную мертвую хватку топи, Большой Уг напрягся и снова застонал. Он еще раз звал на помощь.

У Вовки разболелась голова. Он не любил собирать ягоды, эта нудная работа его быстро утомляла. И особенно сбор клюквы. От запаха багульника, пушицы, сфагновых мхов на клюквенных болотах голова Вовки наливалась тяжестью, его даже чуть покачивало. Но не поехать нынче за клюквой он все-таки не смог — бабе Маше нужен был помощник. А бабу Машу Вовка любил и ценил. Она, его старая строгая бабушка, имела решающее влияние на отца и была надежной Вовкиной защитой от многих бед.

Крупные, чуть вытянутые, темно-бордовые ягоды с черной точкой на макушке и часто с белым пятнышком на боку россыпями лежали на влажных зеленых лапках мха. Тонкий, как нитка, темный стебелек легко отрывался от ягоды. Вовка отправлял клюкву в рот по нескольку штук. Жесткие, кислые, чуть-чуть сладковатые от первых ночных заморозков клюквинки приятно хрустели на зубах. И трудно было поверить, что после долгого хранения они станут мягкими, пресными, заполненными одним только соком…

К полудню, не набрав и половины ведра, Вовка загрустил. Надышался запахами болотных трав. Устал. С утра, не разгибаясь, он все время собирал ягоды. Да и как было не собирать — при бабе Маше не посачкуешь! Если что, она и хворостину выломает, не посмотрит, что Вовка уже почти взрослый — на голову выше своей бабушки.

И вдруг до Вовки донесся прерывистый крик лося. Спустя минуту рев повторился. Натужный, пронзительный и панический, он не оставлял сомнений в том, что зверь просил о помощи.

— Лось! — сказал Вовка. — Что это с ним?

— Небось в беду попал, длинноногий, — сочувственно откликнулась баба Маша, но тотчас спохватилась: — А тебе-то что?

— Надо пойти посмотреть, может, помощь какая нужна?

— Чем ты поможешь, охламон? Сам в лесу еле ходишь, — ворчала баба Маша, боясь отпускать от себя любимого внука. Однако всерьез задерживать его не стала: лес знакомый, да и внук — парень толковый, зверей знает и любит.

Когда Большой Уг увидел Вовку у края болота, он снова застонал. Но теперь в его стоне, в его крике, трудном и просящем, отчетливо слышалась надежда на спасение. И надежда эта была связана с человеком.

Мальчишку поразил вид быка. Он иногда встречал лосей в лесу, на свободе. Это были гордые, спокойные, независимые животные. Провалившийся в трясину их собрат выглядел испуганным и несчастным.

Большой и тяжелый, беспомощно лежал он на животе, склонив набок широкие ветвистые рога, одним краем уже погруженные в черную жидкую грязь болота. И подбородок, и серьга-борода утопали в грязи. Только ноздри, большие, раздутые, едва возвышаясь над жижей, со свистом и всхлипом втягивали воздух.

Вовка привел людей из ближайшей деревни. С ним пришли пять мужиков. За то недолгое время, пока Вовка бегал за помощью, лось погрузился еще глубже, опора сильно прогнулась под ним, болото вот-вот могло поглотить свою добычу.

На рога лося сразу же накинули ременные вожжи — на случай, если вдруг прорвется под ним спасительная подстилка из сплетений корневищ.

Подруга быка, беспокойно метавшаяся по краю болота, увидев людей, ушла в чащу, все время оглядываясь, словно прощаясь со своим Большим Угом.

А он, измученный, задыхающийся в ледяных объятиях топи, смотрел на людей больными от страданий глазами, смотрел с великой надеждой и благодарностью. Долго и упорно работали люди, спасая зверя, — подсовывали под него жерди, веревки и вожжи, рубили новые ваги, снова подсовывали. Примерялись, пробовали прочность сделанных опор, крепили веревки, привязывая их к стволам деревьев. Когда мокрые от пота мужики и Вовка вытащили тяжелого, весящего более полутонны быка, в лес уже вползали сумерки. Большой Уг, черный от болотной жижи, шатаясь, взошел на пригорок, постоял, молча и кротко глядя на своих спасителей, и медленно двинулся в лес. Он выглядел каким-то неуклюжим и неестественным в сиреневых сумерках осеннего леса.

А люди, тоже с ног до головы измазанные болотной грязью, долго смотрели вслед уходящему зверю, и на усталом лице каждого играла добрая, сочувственная улыбка…

Большой Уг шел, вдыхая чистый лесной воздух, и все никак не мог вдоволь надышаться. Он все еще ощущал смрад и тлен гибельной Гадючьей топи. Чуть кружилась голова от неожиданной свободы.

Его раздражали засыхающие на теле комья грязи, особенно в паху, они царапали кожу при ходьбе, мешая идти. Очень хотелось пить. И Уг заспешил к водоему.

Бык пересек березовую рощу, спустился к небольшому озерку, стал жадно и громко пить. Потом поплыл. Вода озера, как бывало всегда, вливала в зверя новые силы. Подругу он нашел на рассвете — по следу, по запаху. Она ушла недалеко. Очень радостной была их встреча. Лосиха вставала на дыбы, фыркала, играла с Угом. Совсем недавно ей казалось, что ее могучий бык не вернется, уже никогда не догонит ее, не будет пастись рядом. И вот он — здесь…

10. Голый куст ивняка

Волков Уг почуял вовремя. Они шли по следу лосей, торопились, поскольку след был свежим, однако верхним чутьем еще не обнаружили Уга и лосиху. А он, всегда внимательный, настороженный, уже уловил среди многих запахов леса тревожный и знакомый волчий дух. Замер, подняв морду, вытянув ее вверх, несколько раз сильно и шумно вдохнул воздух: ошибки быть не могло, чутье никогда не обманывало Большого Уга — это были волки. Лосиха тревожно смотрела на быка, нюхала слабый ветерок, беспокоилась, глядя на Уга, но сама ничего обнаружить не могла.

Большой Уг рванулся с опушки вниз, к озеру, подруга бежала рядом, а волки уже мчались наперерез… И здесь решающим оказалось то, что бык обнаружил волков раньше, чем они заметили лосей. В тот момент, когда лоси подбегали к самой воде, стая отставала на десяток прыжков.

Это была знакомая Угу семья старого Воя. Стремительно и бесшумно неслись все шестеро по мшистому отлогому склону, старый вожак, как всегда, был впереди, и запах стаи, грозный и едкий запах смерти, неслышной быстрой волной накатывался сзади на двух лосей, придавая их бегу резкую, паническую стремительность. Лосиха не могла так быстро и долго бежать, как ее бык, от частых скачков и прыжков она задыхалась, ей не хватало воздуха. Но спасительное озеро уже было рядом, лоси уже бежали по мелководью, высоко подпрыгивая, чтобы вода не связывала ноги, мчались, окутанные радужным облаком мелких брызг…

Волки сразу от берега вынуждены были плыть. При первых же прыжках они не достали дна и поплыли. А лоси еще некоторое время бежали, расстояние между ними и стаей увеличилось, и, когда они поплыли, размашисто, сильно и плавно загребая воду и врезаясь в тугую гладь озера крупными своими мордами, преследовать их стало бессмысленно.

Старый вожак повернул к берегу. Когда волчья семья выбралась на обомшелый скалистый склон, лоси были едва видны и только вода у берега чуть волновалась, потревоженная шумными, быстрыми и сильными лесными великанами.

Вой постоял немного, повернув большую свою голову к озеру. С каким-то грустным сожалением смотрел он вслед уплывающим лосям. Он смотрел на озеро, но его большие — с человеческую ладонь — уши, обросшие густой шерстью, внимательно и чутко улавливали все, что происходило вокруг. Когда вожак наблюдал или вслушивался, никто из стаи не смел шевельнуться. Помешать старому Вою не решался никто и никогда.

Потом вожак повернулся к стае, широко разинув пасть, нервно и длинно зевнул, издав высокий, чуть хрипловатый, протяжный и лениво-досадливый звук…

Лоси плыли долго, постепенно замедляя движение, наслаждаясь прохладой озера, запахом осенней воды, тишиной, покоем, освобождением от грозных преследователей. Уже скрылся берег, на котором остались волки, а лоси все плыли, приближаясь к другому берегу и вдоль него уходя все дальше от опасного места.

Через две недели выпал снег. Белый, пушистый, обильный, он казался еще белей на фоне желто-оранжево-серого сухо шелестящего леса. Листья, сухие и звонкие от первых заморозков, теперь уже не шуршали под ногами зверей. Едва снег покрыл лес белым мягким слоем, как звонкие звуки в лесу исчезли, сменились едва слышимым глуховатым хрустом первого снега.

Было похоже, что этот поздний снег, хотя он и первый, уже не сойдет, останется, обрастая новыми слоями, вмерзая в почву.

Лосиха радовалась появлению снега. Она брала его губами, нюхала, глотала, даже повалялась на снегу, приятно охлаждавшем спину, наслаждаясь его мягкой, нежной упругостью.

Большой Уг более сдержанно принял первый снег. Он тоже пробовал его губами, глотал, однако не валялся на снегу и восторгов не выражал. Умудренный опытом бык знал, что не только приятную тишину и прохладу несет с собой первый снег. Он хорошо помнил прошедшие зимы и понимал, что с появлением снега его станут преследовать люди с ружьями. Тревогой, острым беспокойством наполнилось чуткое сердце Уга.

Крупные хлопья снега бесшумно опускались с неба, робко скользя по его спине, бокам. На земле они мгновенно сливались с пушистым, слепяще-белым снежным покровом, с безмерной, всюду лежащей массой снега, вмиг переставая быть снежинками, становясь незаметными частицами этой массы. Как и сам Большой Уг, едва родившись, едва войдя в мир, в жизнь, стал неотъемлемой частицей этой жизни, ее великого круговорота на земле…

Для ночлега Уг облюбовал островок сосняка на вершине невысокого холма. Он углубился в этот лесок, лосиха шла следом, — наступало время ночного отдыха. Всю ночь Большого Уга не покидало ощущение близкой опасности, острое беспокойство. И оно было не напрасным. Зимой лес уже не прятал зверей от самого сильного, умного и вооруженного противника — от человека. Если до появления снега человек находил след зверя только благодаря своим помощникам — собакам, то теперь следы на снегу отчетливо говорили: вот здесь прошел волк. Или лось. Прошел туда-то. Остался там, потому что обратного следа нет… Лесок, в котором залегли лоси, был невелик, его легко можно было обойти вокруг и проследить, кто вошел в эти сосновые заросли и кто вышел оттуда. По следам было видно: вошли два лося, судя по твердости корки на следах — вечером. И обратно не выходили…

Ночь выдалась тихой, морозной, сквозь ветви сосен проглядывали крупные звезды, луна, желтая, круглая, озаряла снег, и он светился голубовато и тревожно. В тишине слышался каждый звук. Это, казалось бы, должно было успокоить Большого Уга, но какое-то скрытое тяжкое предчувствие томило его. Он то и дело поднимал голову, вслушивался в ночь, но никаких звуков, ничего опасного уловить не смог.

Поздний зимний рассвет, как и ночь, был безветренным. Багровое мерзлое солнце, едва показавшись ярким краем из-за горизонта, окровавило и снег, и голые ветви, и стволы деревьев своим холодным пронзительным светом.

И сразу же с первыми лучами солнца над лесом взметнулись пугающие звуки. Это был какой-то металлический стук, звяканье, четко слышался лай собак… Лоси были уже на ногах. Подруга Большого Уга нервничала, переступала ногами, но оставалась на месте и смотрела внимательно на быка, ожидая его решения. Уг понимал: в лес пришли люди. Они стучали, гремели толчем металлическим специально, чтобы испугать лосей, выгнать их на опушку, туда, где их уже поджидали… Большой Уг знал, что сейчас бежать сломя голову опасно — можно напороться опять же на человека, да еще притаившегося с ружьем в руках.

И бык, сопровождаемый лосихой, не бегом, а быстрым шагом стал уходить от этого шума, через каждые несколько шагов глубоко втягивая воздух ноздрями, тщательно внюхиваясь в слабые утренние запахи — нет ли в них едкого духа пороха и запаха человека.

Громкие пугающие звуки подгоняли лосей. Лай охотничьей собаки, злобный и звонкий, врывался в чащобу, эхо металось между соснами. Временами Угу казалось, что преследующая его гончая вот-вот выскочит из-за деревьев, чтобы схватить за задние ноги его или лосиху своими острыми цепкими зубами. А лес все больше заполнялся заполошным, торопливым собачьим лаем и необычным для леса резким, металлическим стуком.

Большой Уг понимал, что человек с собакой преследует именно его и его лосиху. Лоси быстро шли. Уг выводил лосиху из сосновой рощи, где они ночевали. И вдруг уже у опушки бык учуял тот самый запах, которого ждал и которого так опасался: едкий, чуть кисловатый, отталкивающий запах горелого пороха, которым всегда хоть немного, но пахнут и ружье, пожалуй даже чищенное и смазанное, и одежда охотника…

Не останавливаясь, Уг и за ним лосиха повернули в сторону, прочь из соснового перелеска. Но едва они сделали несколько шагов, как грозный запах снова преградил им дорогу. Большой Уг уже знал, где находится человек, от которого пахнет порохом. Бык еще не видел его, но чутьем, своим острым обонянием определил: там, неподалеку, в низких густых кустах ивняка притаился охотник. Лось шарахнулся в сторону, пытаясь найти хоть кусочек пространства, свободного от этого горького и жуткого запаха. Лосиха тоже повернулась, собираясь двинуться за быком, но на мгновение замешкалась…

Резкий выстрел словно выплеснулся в лес облаком страха, дыма, грохота. Большой Уг видел, как его подруга, его лосиха, в первое мгновение после выстрела замерла, потом зашаталась, повернув голову в сторону своего быка, и рухнула на свежий снег, издав тяжкий и жалобный вздох. Уг не стоял на месте, он двигался, но не уходил, не мог так сразу уйти без нее, он словно обходил ее, лежавшую на снегу, и видел, как она дернулась задними ногами, судорожно вздохнула, захрипела и вдруг, уронив голову в снег, замерла.

Она лежала на боку, и ее открытый спокойный глаз смотрел в огромное светлое утреннее небо, такой же безразличный, как это небо, и медленно подергивался белой мутью, стекленея. Но бык этого уже не видел…

Он бежал, резко вскидывая ноги, бежал напролом, уже не выискивая спасительного прохода. Страх, совсем недавно целиком заполнявший все его существо, уже уходил, вытеснялся, уступая место свирепости, буйству… На пути быка были кусты. Уг несся к этим кустам вниз по отлогому склону, зная, что там таится человек, пахнущий порохом, человек, у которого было ружье. Это он стрелял в подругу Большого Уга. Но теперь бык уже не боялся вооруженного человека — он его ненавидел.

Человек дважды выстрелил — и не попал. Да и непросто было попасть в стремительно несущегося лося. Кусты окутались едким вонючим дымом, и это еще больше разозлило быка. Он мчался уже не с тем, чтобы убежать, он несся к охотнику, чтобы победить его, растоптать, уничтожить. За этот грохот и лай в лесу, за отравленный лесной воздух, за гибель лосихи, за страх — за все. Человек почувствовал, понял, что лось не просто убегает, что бык несется к нему, возбужденный и свирепый…

Наступил декабрь с обильными снегопадами. Снег укрыл толстым теплым покровом и мхи, и травы, и грибницы, чтобы они сохранились, выжили, несмотря на морозы, чтобы весной снова задышали, забурлили соками жизни…

Большой Уг одиноко бродил по родному лесу, сжевывая тонкие древесные побеги, изредка добывая вкусные стебли черничника.

С тех пор как Уг ушел от охотников, он больше не встречал людей. Не попадал в засады.

То страшное утро бык забыть не мог. В его памяти то и дело всплывало дымное облако над голыми ивовыми кустами, за которыми прятался человек, стрелявший в него. Искаженное страхом лицо человека, его неуклюжая фигура. Охотник бежал, опасливо оглядываясь, на ходу заряжая ружье.

Словно падающая сосна, неотвратимо и тяжело пронесся бык через эти ненавистные кусты, насквозь пропахшие пороховым дымом. Они трещали, клонились и ломались, давая ему дорогу.

Человек не успел добежать до деревьев, не успел зарядить ружье… Большой Уг догнал своего врага и на ходу зло и сильно ударил его передней ногой в спину. Человек упал лицом в снег, ружье отлетело далеко в сторону, черное, блестящее, незаряженное и ненужное…

Бык перемахнул через неглубокую яму и помчался, всхрапывая на ходу от злости.

Он уходил все дальше от опасной рощи, от людей, от запаха пороха и от своей подруги, потерянной навсегда.

Теперь он снова был один, за день проходил совсем немного и стал еще более внимателен и осторожен. Медленно вышагивал он по знакомым тропам, подолгу простаивал в молодых осинниках — настороженный, угрюмый, усталый от тяжести лет и испытаний.

Декабрьские метели неутомимо метались по лесу. Хлесткие снежные вихри крутились, вращались со свистом и воем, похожим на вой волков. Зима набирала силу, заметая звериные тропы, заваливая снегом овраги, отяжеляя белыми навесами кусты и деревья. После сильных снегопадов лес словно вымирал. Но едва появлялось солнце, как снова раздавались птичьи голоса, солнечные лучи высвечивали на снегу длинную строчку следов горностая, торопливый четкий след зайца, парные отпечатки куньих лап, глубокие вмятины от копыт лося — следы зверей и птиц, живущих в этом лесу в метельные и в морозные, добрые и злые для лесных обитателей времена.