Фаворит 2

— В чем ваша вина, и есть ли она, мне не ведомо. Знаю только, что в отношении тебя и некоторых твоих подчиненных приказано учинить дознание.

— И чтобы нас арестовать отправляют гвардейцев? Уж не государственную ли измену нам вменяют? И что значит, некоторых моих людей.

— Я только выполняю приказ государя. Сотник Копытов, вот приказ великой княгини де Вержи, о твоем назначении. Прикажи вызвать стрельцов, по вот этому списку, — вместо ответа Ивану, обратился Гастон к Фролу.

— Эка. Все из десятка, что ходил на Урал, — удивился казак. — А меня тогда чегож не берете?

— То не нашего ума дело, сотник. Поспеши.

— Слушаюсь, господин полковник, — нехотя ответил Фрол, и направился к казарме.

Хм. Не один направился, а в сопровождении пары десятков гвардейцев. Начнется ли там бойня? Нет. Не вариант. Не станут стрельцы противиться. Вот если бы это коснулось казаков, то дело иное. А так… Нечего о том и думать.

Сложностей с арестом стрельцов никаких не возникло. Единственная заминка вышла с Григорием. Ему со своими штурмовиками пришлось пройти через многое, а потому парни попытались было воспротивиться. Но тот факт, что Иван сдался без сопротивления, послужило Рыбину руководством к действию, и он поспешил урезонить своих парней. А ведь возжелай они того, и сомнительно, чтобы их сумели удержать в стенах крепости.

Не откладывая в долгий ящик, их поспешили погрузить на стоящий в гавани фрегат. А Иван еще удивлялся, чего это корабль притащился в Керчь, в зимнюю пору. Как оказалось по их душу.

— Гастон, может все же объяснишь, что все это значит? Какой-то донос относительно Урала? Что вообще происходит?

Иван требовательно смотрел на де Вержи, спустившегося к нему в трюм. И если судить по усилившейся качке, только после того, как корабль вышел из гавани. При этом Карпов еще и потряс кандалами, в которые его и парней заковали, едва только они оказались на борту.

— Не кричи, Иван. Переборки здесь конечно толстые, но не настолько, — тихо, произнес француз с характерным акцентом, и повесил фонарь со свечой на крючок. — Государем приказано произвести дознание относительно любовной связи между тобой и Елизаветой Дмитриевной.

— Чего-о?!

— Того.

— Да… Не было этого.

— Я знаю. Ирина мне все доподлинно рассказала. Именно поэтому я и уговорил Николая отправить за тобой меня. Иначе, одному только богу известно, что тебе и твоим людям пришлось бы пережить в дороге. С собой я взял только исключительно надежных людей, так что, как только останемся одни, кандалы с вас снимем. Уверен, что к тому моменту, когда доберемся до Москвы, с этим делом уже разберутся, и все обвинения снимут. Во всяком случае, Ирина собирается употребить для этого все свое влияние на Николая.

— Я так понимаю, говорить о том, ни с кем нельзя?

— Ты правильно понимаешь. Даже на Москве в курсе только единицы.

— И с чьей легкой руки заварилась эта каша?

— Судя по всему, Меньшиков. Но точно не знаю. Все распоряжения исходили непосредственно от Николая. Он же подал списки, в отношении кого нужно произвести дознание.

— А кроме нас есть еще кто-то?

— Есть. Она ведь тайком бегала на гулянья в Стрелецкую слободу. Вот и подвергли аресту с десяток парней и девчат оттуда.

— Вот же гаденыш. Попадись только Алексашка, пришибу.

— Я же тебе говорю, уверенности в том, что это его рук дело у меня нет.

— А у меня есть. Он, паскуда, — уверено произнес Иван.

Откуда такая убежденность? Отчего не иезуиты? Да оттого, что им он нужен живым и непотресканым. Может и без ног, но точно с руками, и обязательно с головой. А за обвинение против чести царской семьи, очень даже можно оказаться четвертованным.

Тут уж не останется ни ног, ни рук, ни головы.

Лиза отложила рукоделье, поднялась со скамьи, и подойдя к окну, приникла лбом к стеклу, покрытому кружевным морозным узором. Ага. Так вроде бы полегче. Ох! И что там тетка говорила насчет иноземного семени? Да свое русское ничуть не отличается.

Мутит ее знатно и с завидной регулярностью.

Правда, не сказать, что она столь уж недовольна. До появления малыша еще далеко, а она его уже любит и ждет с нетерпением. Ничего не поделаешь, женская суть берет свое. Ей ведь Господом заповедано дарить жизнь.

Псков встретил ее с неподдельным ликованием. В город потянулись люди из пригородов[11], сел и деревень. Гулянья начались еще до свадьбы. Которую впрочем не стали затягивать. Тут уж расстарались бояре из московской партии.

Они играли также роль торговых пунктов, обеспечивающих удобную переправу по торговому тракту из Москвы и Пскова на Литву и Польшу. Одни пригороды строились, другие разорялись, но их никогда не было больше 12, а население редко превышало 1000 человек.

Счастлива ли была Лиза? По своему да. Ей достался любящий муж. Как оказалось, он давно положил глаз на царевну, но не смел и думать о ней, что в общем-то и понятно.

Царевен вот так просто замуж не отдают. А при любящем муже, да следуя советам тетки, выискивая в нем все больше хорошее, и ей было куда как легче. И ночи вовсе не были пыткой. И… Иван, как-то понемногу стал отступать, а образ его туманиться. А уж когда понесла, так и вовсе думать позабыла о стрельце. Когда-никогда промелькнет отстраненная мысль. Возможно оттого, что тот был очень далеко на юге, и вестей у нее о нем не было никаких.

Ага. Ну вроде полегчало. Теперь можно и вернуться к рукоделью. Она вышивала ворот рубахи для мужа. Эвон он у нее какой статный, вот так взглянешь на рубаху, и подивишься, что она с ним… Н-да. Как оказалось рост тут и не важен вовсе. А еще, этот огромный медведь, был невероятно нежен, терпелив и внимателен.

От мыслей об этом, ее охватила сладкая истома, по телу прокатилась дрожь, а в животе появился теплый ком. Она даже непроизвольно зарделась. Хотя и была в светелке одна, и того что с ней творилось никто видеть не мог, как и догадаться о том, что с ней творится.

— Дозволь, княгиня? — Постучавшись, в приоткрытую дверь заглянула Дарья.

— Входи конечно, — не в состоянии с собой совладать, и краснея еще гуще, произнесла Лиза.

— Гонец из Москвы прибыл, — входя в светелку, известила Рудакова, протягивая ей пару писем.

Однако, княгиня поймала себя на мысли, что не смотрит на запечатанные послания, а не сводит взгляда с Дарьи. Та за прошедшие месяцы успела прибавить в весе, и несколько округлиться. И пусть, под просторным сарафаном ее тяжесть не больно-то и заметна, однако походка ее изменилась, приобретя некоторую скованность. Интересно, каково оно будет у нее самой, когда живот на нос полезет?

— Ты письма-то возьмешь, Лизавета Дмитриевна?

— А? Да, да, конечно. Давай сюда. Ага. Это от братца. И от тетки.

— А от кого ты еще ждала послания?

— Да ни от кого не ждала, — ломая воск печати, несколько резко огрызнулась она.

Брат не сообщал ничего особенного. О походе он уже ей давно все отписал, поэтому просто изливал на бумагу свою любовь, указывая на то, что сильно скучает по сестренке. Вот пока не видел, но знал, что она в Кремле, то и ничего. И только когда она оказалась вдалеке от него, по настоящему начал скучать. Поздравил ее с тем, что она так быстро понесла. Обрадовал вестью об очередной тяжести Ксении, выражая надежду, что на этот раз Господь одарит его дочкой. Пусть и недостойны подобные мысли для государя, которому должно заботиться о престолонаследии. Вот пожалуй и все содержание письма.

Тетка писала примерно об этом же. Разве только помянула еще и о своем малыше.

Сетовала на то, что из русской и французской крови получилась адова смесь, потому как сыночек не дает покоя никому, и сладу с ним нет никакого. Скандалы закатывает такие, что впору бежать от него без оглядки.

Самое интересное она приберегла напоследок. Ирина Васильевна сообщала, что Николаю стало известно о ее любовной связи с Карповым. Никакие доводы в пользу того, что это клевета, пока не возымели действия. Они с мужем пытаются уладить эту проблему, но пока безрезультатно. Молодой государь просто в бешенстве. Открыто дознание по факту посягательства на честь царской семьи.

Гастон отправился в Керчь, для ареста Ивана. Единственное, что им сейчас по силам, это оградить Ивана от увечий и телесных страданий. Приказано де Вержи доставить и стрельцов из первого десятка Карпова. Эти будут допрошены как видоки, но очень даже возможно, что с пристрастием.

Впрочем, тетка Ирина просила не волноваться понапрасну. Время есть, и она делает все возможное, чтобы предотвратить грозу, которая так еще и не разверзлась. Огласке это дело, Николай предавать не стал. А значит ничего еще не потеряно. Ее же извещает только ради того, чтобы это не стало для Лизы неожиданностью.

— Ну Алексашка. Ну с-собака.

— Алексашка? — Удивилась Даша. — Меньшиков?

— Он, — зло бросила Лиза. А потом спохватилась. — Господи, Ваня, что же теперь будет-то?

— Да что случилось-то?

— Вот отсюда прочти, — передавая письмо тетки, попросила Лиза.

— Во-от оно как, — задумчиво протянула Даша. — Так, а Меньшиков-то тут при чем?

— При том, что он однажды нас с Иваном застал, и порывался сообщить братцу об увиденном. Но я успела его перехватить, и пригрозила, коли расскажет, то я обвиню его в том, что он меня домогался, — густо покраснев, и потупив взор, пояснила Лиза.

— Погоди. Но Иван, Ирина Васильевна да и ты сама, твердили в один голос, что промеж вас ничего не было.

— Не было, — Лиза секунду другую помялась. — Почти. Мне тогда казалось… Но на деле вышло так, что я сама поцеловала Ивана, пока он стоял вытянувшись истуканом. И было это лишь однажды.

— И именно это и увидел Меньшиков, — покачав головой, поняла Даша. — Выходит, с той поры он сумел найти видоков. Иначе бы не решился. Ты точно все рассказала, Елизавета Дмитриевна?

— П-почти. Я год тайком ходила на гулянье в Стрелецкую слободу, где и приметила Ивана. Была дружна с многими, пока меня один из Ваниных стрельцов не распознал.

— А вот теперь все понятно. Стрельцов тех, в столицу под караулом везут, чтобы так же сделать видоками. Не гляди так, Елизавета Дмитриевна. Коли пытать станут с пристрастием, да подскажут в чем нужно сознаться… Не в том еще на дыбе сознавались.

— Нешто пытать станут?

— Все зависит от того, насколько государь сочтет оскорбленными себя и род. А кровь свою, ты и сама должна знать хорошо.

— На пра-прадедушку намекаешь? — Уточнила Лиза.

— Намекаю, — ничуть не стушевавшись, подтвердила Даша.

— Господи, что же теперь будет-то?

— Что бы ни случилось, ты тут ничем помочь не сможешь. Если только все испортить.

— А есть куда еще портить?

— Поверь, как бы худо ни было, всегда может быть еще хуже. К тому же, Ирина Васильевна пишет, что она попытается погасить грозу. И тут уж лучше довериться ей.

— Погоди. А письма были только мне? Или и супругу моему?

— Князю тоже было несколько писем. Но от кого, не ведаю. А чего ты так всполошилась, княгиня? А-а-а. Нет, государь не станет о том трепать твоему супругу. Более того, все дознание обставит тишком, да бочком, чтобы никто не смел трепать царскую семью.

— Да при чем тут это? Егор. Десятник наш, он ведь тоже из ближников Ивана, поднявшись, пояснила Лиза, и решительно направилась к двери.

Палаты отведенные князю, были не столь уж и малы. Все же, что ни говори, а он был лицом Пскова. Здесь, на красном крыльце княжьего каменного терема проходили суды.

Вот так, все на свежем воздухе, и желающие присутствовать находились под открытым небом. Разве только сам князь, да дьяки располагались под кровом.

И тем не менее, это каменное здание не было дворцом, кои строились на Москве, а потому и пройти в рабочий кабинет мужа Лизе удалось довольно быстро. Хм. И судя по всему, тот еще не закончил разбирать корреспонденцию.

— Здравствуй, дорогой, — проворковала Лиза, павой проплыла к столу, и положила руки на плечи мужа.

— Здравствуй, ладушка, — тут же засветился как ясно солнышко тот, и извернувшись поцеловал ее правую руку.

— Гонец прибыл. Мне письма от братца и тетушки доставил.

— Знаю. Мне вот тоже от Николая Дмитриевича послание пришло.

Вот так. Ни государь, ни царь, а по имени отчеству. А потому что, пока Трубецкой на княжеском столе во Пскове, Николай ему не государь. Ведь князь псковский номинально является правителем вольной земли, ни перед кем не кланяющейся.

Лиза быстро затараторила перечисляя все новости, что почерпнула из писем брата и тетки. Разве только забыла упомянуть о приписке сделанной великой княгиней де Вержи.

— А тебе Николай о чем пишет?

— Да так. Ничего особенного. Интересуется нашим с тобой житьем. Ладно ли у нас, не обижаю ли я тебя. Ну и грозится, что я еще попомню, коль скоро решу обидеть его любимую сестру. Спрашивает, как ты ладишь с псковичами. Хорошо ли они приняли великую княгиню.

— И все?

— В принципе да. Разве только еще просит отправить обратно в Москву десяток измайловцев. Возникла в них какая-то надобность.

— Как так? Братец заверил меня, что десяток при мне будет. Опять же, Егор, командир десятка, он ведь муж Анюты, а я ее прочу в кормилицы. Не гоже, семью разлучать.

— Так пускай с мужем на Москву и возвращается. Нешто мы кормилицу не найдем, удивился Трубецкой.

— Дите наше, кому ни попадя я не доверю, — решительно рубанула княгиня. — И стрельцы эти. Они, между прочим, жизнь мне спасли. И я более никому иному не доверюсь.

— Но, Николай Дмитриевич…

— Ванечка, ну я прошу тебя. Тебе легко, ты муж зрелый и сильный. Мне же на чужбине страшно. А как представлю, что тебя нет… А тут тетушкины стрельцы, и сразу на душе покойней.

— Ладушка, я все понимаю, но ведь приказ…

— Приказ князю вольного Пскова? — Вздернула брови Лиза. — Хочешь сказать, что братец именно так написал?

— Нет. Я не правильно выразился. Он-то просит. Но я ведь московский боярин…

— Гляди при посторонних не брякни. Ты князь вольного Пскова. И потом. В жалованной грамоте, братом писаной, указано, что десяток стрельцов будет исправлять при мне службу, столько, сколько я сочту нужным, получая жалование из московской казны.

— И что я должен ему ответить?

— Что женушка твоя трусиха несусветная, и ей без бравых стрельцов страшно, решительно рубанула она.

— Угу. Порассказали мне, как ты четырьмя выстрелами, троих лихих свалила.

— То я со страху.

— Угу. Мне таких трусих с сотню, и никаких полков не надо, любого ворога под корень изведу.